Родинки судьбы

Карета, запряжённая тройкой чёрных озорных лошадей, летит по мокрой от дождя, вымощенной брусчаткой дороге. Молодые кони, чья атласная шерсть поблёскивает даже при отсутствии солнечного света, игриво фырчат, пока кучер виртуозно управляет ими, сильно тянет за поводки и шлёпает по задним ногам животных, подгоняя их. Молодой господин не должен опоздать на встречу с семьёй. Сегодня он впервые за четыре года возвращается в родительский дом из недалекой Франции, где за эти долгие четыре года Париж стал его вторым родным домом. В восемнадцать лет Ли Минхо — сын королевы Виктории и короля Ли Сону — был отправлен учиться в Сорбонну, на кафедру философии и богословия. И вот лишь спустя года он снова смотрит в окно на родные улицы, что хранят воспоминания его юности. Англия как всегда прекрасна, только здесь он чувствует себя по-настоящему дома. Мелкие капли дождя стекают по оконному стеклу, брызги воды из луж фонтаном расходятся под колесами, пугая бродячих мокрых псов. Бледная Луна уже взошла на чёрном небесном полотне, яркая россыпь звёзд на нём беспрестанно мерцала, привлекая к себе взгляды случайных прохожих, заставляя забыть о своих делах и как завороженных смотреть на выступление госпожи Луны и её детишек-звёздочек. Минхо всегда любил природу во всех её проявлениях: будь то вечерний малиновый закат, гроза за окном его комнаты в огромном замке с рассекающими небеса молниями или дворовые котики, что цепляются за ноги прохожих, прося хоть крошку хлеба и капельку внимания. Больше всего он чувствовал себя свободным, когда в одиночестве прогуливался по богатому саду своего дома, а когда получалось избавиться от прислуги, что следовала за ним по пятам, куда бы он ни подался, отправлялся к мосту кормить лебедей лакомствами и долго-долго всматриваться в ночную темень над головой. Кучер натягивает поводки, и тройка вороных лошадей, зафырчав, останавливается у кованых чёрных ворот, прислуга с характерным звуком застоявшейся стали отворяют врата и впускают прибывших в поместье рода Ли. Пускай на улице осень и земля уже устлана золотистой листвой, вечнозелёные кусты самшита всё так же навевают воспоминания о тёплом лете, о его горячих лучах, что, как объятия мамы в детстве, ласкали кожу, и о беззаботной юности. Карета мчится по дорожке, устланной гладкими камнями, проезжая большой мраморный фонтан, где весной и летом плещутся звонкие птички; белые статуи всё так же возвышаются по разные стороны дороги. В детстве Ли любил подолгу смотреть на них, трогать их холодную каменную кожу, будто хотел теплом своих ладоней согреть и оживить, но те были беспрекословны. Остановившись у широкой лестницы, у входа в замок, Хо выходит на улицу, вдохнув прохладный воздух, глядит в небо. Звёзды всё так же игриво подмигивают ему, словно говоря: «Всё будет хорошо, мы всегда рядом». Минхо им верит и, нацепив свою самую искреннюю улыбку на безупречное лицо, поднимается в родительский дом. Его встречает дурманящий запах горячего воска, свечи — они здесь повсюду, — а от слегка уловимого запаха ужина живот неприятно сжимается, заурчав. Сколько он не ел? Дня два наверняка. Еле как перебарывая морскую болезнь, он доплыл к родной стране: хоть всё это время не притрагивался к еде, его всё равно мутило, но сейчас он совершенно не против закинуть в себя что-то горячее: может, рыбу, может, большущий кусок запечённой перепёлки. Слуги — симпатичные девушки — сразу начинают крутиться возле молодого господина, предлагают ему помочь снять своё пальто, почистить обувь и шляпу, провести в его покои или сразу за обеденный стол, где его ожидают родители. Минхо лишь учтиво кланяется и благодарит, подмигивая особо красивой девушке с длинными блондинистыми вьющимися волосами, собранными в косу. Понимая, что если он сейчас зайдёт в свою комнату, то сразу же уляжется на кровать и уснёт таким желанным сейчас сном, решает сначала поужинать и перекинуться несколькими словами с родителями. Не то чтобы он по ним не скучал, но, ввиду их не самых тёплых отношений, имел с ними больше официальные отношения, чем отношения родителей и сына. Сейчас всё немного устаканилось, Хо исполнил их прихоть: обучение в Сорбонне — и на недолгое время они отстанут; но ему скоро двадцать три, а значит очередное событие, что круто повернёт его жизнь. Самые яркие воспоминания из его жизни — те, в которых он оставался наедине с собой: где не было этой светской суеты, уроков этикета, верховой езды, французского и английского языка, игры на фортепиано, на которых старая учительница била его детские пальчики деревянной указкой до выступающей на них крови и фиолетовых ссадин. Ли Сону воспитывал сына по старым обычаям королевской семьи, в полной строгости муштровал его и готовил передавать королевскую власть почти с самых пелёнок. Младшему Ли с рождения был пристроен собственный состав прислуги и личные учителя с каждого предмета: он не посещал ни обычную школу, ни лицей для детей из знатных родов или высокопоставленных чиновников. Поэтому у него и не было ни друзей, ни хороших знакомых: всё своё детство он провёл в одиночестве, сам по себе был тогда, и сейчас ничего не поменялось. В Сорбонне мало кто хотел с ним общаться: многие считали его высокомерным, эгоистичным и избалованным человеком. Находилась пара-тройка тех, кто пытался сблизиться, и Ли был даже рад, но, узнав, что эта фиктивная дружба была ради связи с королевской семьёй, он окончательно потерял веру в человечество. Он не распространял информацию о том, кем есть на самом деле, но любопытные студенты быстро прознали, да и учителя не скрывали этого, что лишь усугубляло ситуацию. В просторном зале при свете множества свечей за длинным столом сидят мама и отец — как всегда на разных краях стола, — Хо же усаживается посередине. За время пребывания в Париже, где была хоть капелька свободы, он мог позволить себе общаться с простым людом рабочего класса. Его удивляло всё: их миры настолько разнятся, что порой ему казалось, что он живёт в какой-то параллельной Вселенной. Там семьи собираются за небольшим деревянным столом, все сидят плотно прижавшись друг к другу, поглощая невычурную еду, болтают о том о сём, никто не соблюдает никаких правил этикета, родители интересуются буднями своих детей, все звонко смеются и радуются каждому прожитому дню. Несмотря на бедность и тяжелую работу, их жизнь всё равно кажется для Минхо сказкой. Он никогда не был близок с семьей: между ними всегда стоит этот проклятый обеденный стол, что весь заложен какими-то нормами, правилами, обычаями, обязанностями — казалось, будто этот стол с каждым годом становится всё длиннее и шире и всё больше отдаляет их. В семьях обычных людей матери всегда читают детям на ночь сказки, мягко целуют в лоб, желают спокойной ночи и сказочных снов. В детстве Ли такого не было никогда; он помнит лишь одну пожилую даму из прислуги: она иногда рассказывала ему истории из своей жизни, они были для Ли тогда самой любимой сказкой. Каждый вечер, когда большие настенные часы пробивали восемь ударов, он по подбородок укутывался одеялом и терпеливо ждал мисс Лилит, когда она придёт в его комнату, отворит деревянную скрипящую дверь, пододвинет обтянутый бархатом стул и начнёт свой дивный рассказ. Её рассказы из жизни были такими захватывающими, что порой казалось, будто она выдумывает их на ходу, но на все его невинные детские упреки та всегда мотала своей седой головой с неизменным белым чепчиком на ней и говорила, что за свои года повидала столько, сколько и земля с Луной. Но когда ему было шесть, бабуля, как он её часто называл, умерла — для него это тогда не было трагедией, он не плакал и не горевал, но повзрослев, понял, что в тот зимний день потерял единственного человека, который был рядом не просто потому, что так приказали. — Добрый вечер, — здоровается Ли, кланяется отцу и целует матери руку. — Ты наконец-то вернулся! — всплёскивает руками Виктория, но под грозным взглядом отца осекается и сдержанно опускает руки на колени, на ткань своей пышной юбки. — Как добрался? — отчуждённо спрашивает отец. — Неплохо, я много спал в пути, так что всё в порядке, — сухо отвечает Ли, пробегаясь глазами по предложенным блюдам на белоснежной скатерти. Он видит это напряжение, витающее в воздухе, — кажется, к нему можно притронуться и разрезать, словно кусок масла на блюдце. Есть уже особо не хочется, сейчас он желает лишь поскорее закончить эту формальную встречу и отправиться в комнату, где сможет вдохнуть в полную грудь. На этом их диалог и заканчивается — слуги приносят ужин и помещение заполняется звоном столовых приборов. — Выпрямись, — шепчет мать и укоризненно окидывает его взглядом. Мама его тоже никогда не отличалась своей любовью к сыну: ласка её проявлялась лишь на людях, тогда она могла позволить себе похлопать сына по плечу или подарить короткий поцелуй в лоб на день рождения. За четыре года она почти не изменилась: всё так же прекрасна, бледная кожа и ярко-розовые румяна, тонкие тёмные брови, как всегда шикарно одета и намарафечена, лишь несколько седых волосков, выбивающихся из пышных локонов, напоминают о её возрасте. — Не думай, что ты приехал сюда отдыхать, — подаёт голос король спустя десять минут трапезы и, словив взгляд сына, продолжает: — Завтра весь день в твоём расположении, можешь расслабиться, но в последующие дни начнётся активная подготовка к занятию тобой престола. Мы с твоей матерью уже немолоды, а ты всё так же неумёха и бездарь, на тебя невозможно будет положиться. А мы хотим отдохнуть на старости лет и не переживать, что ты угробишь королевство или — ещё хуже — допустишь войну, восстания и революции, — фыркает отец и откидывает вилку на тарелку, что со звонким стуком отскакивает и падает на пол. — Если я такой бездарь, то правьте сами, — едко отвечает на выпад Ли Сону принц. — Меня никто не спрашивал, хочу ли я стать вашей заменой и занять место короля. Мне это не нужно, я уже высказывался по этому поводу, но меня заперли в Одинокой Башне на три дня, даже не пытаясь выслушать. От воспоминаний об отцовских наказаниях мелкая дрожь резко пронзает его тело. Невольно возвращается мыслями в те дни, когда он подолгу сидел в Одинокой Башне на холодном бетонном полу, вместо кровати — соломенная подстилка и мешковина сверху, из развлечений — окно, выходящее в сторону глубокого и тёмного даже днём леса. Его окружали лишь холодные серые стены, украшенные узорами густой паутины, он подолгу не мог уснуть, ведь пролетающие мимо окна вороны или ястребы пугали своими вскриками до похолодевшей крови. — Как ты не понимаешь?! — срывается на крик король. — Ты — наследник! Я бы рад был поставить на твоё место кого-нибудь из своих подрядных, но королевство — это кровная связь. Минхо тошно от этих разговоров, кусок мяса встаёт комом в горле, и, отставив свои приборы, он поднимается из-за стола и кланяется родителям. — Я вас услышал, — еле сдерживаясь, говорит парень. — Позвольте удалиться в свои покои. — Вон с глаз моих! — шикает на него старший Ли, нервно потирая вески. Внезапно подступившие слёзы давят с дурной силой, в груди кошки скребут, раздирая её в клочья, оставляя за собой рваные раны на душе. Он быстрым шагом, перескакивая сразу через две ступеньки лестницы, направляется в свою комнату. Закрывшись на замок, он с тихим плачем спускается по холодной стене, прикрывая ладонями лицо. Даже перед самим собой ему было неохота плакать: проявление чувств — удел слабаков, твердил всю его жизнь отец. Темнота комнаты мгновенно поглотила его, ночной мрак за окном словно пробирался в самую душу и удушал чёрной змеёй. По пути домой он всё равно грел себя надеждами на тёплый приём, мечтал оказаться в нежных материнских объятиях, ощутить на себе любящий отцовский взгляд, получить хоть капельку такой недостающей ему любви. Но всё напрасно, не суждено ему, видимо, ощутить настоящую родительскую любовь. Слёзы всё так же текут по аристократически бледному лицу, глаза краснеют от солёной влаги, а голова неистово ноет от боли, в ней всё ещё эхом доносятся отголоски отцовской речи о власти, престоле, королевстве. Как же чуждо всё это молодому принцу, неужто он сам выбирал, в какой семье ему родиться и чем заниматься по жизни? Нет, за него всё решили, как и всегда, впрочем. Поднимаясь на ноги, Ли подходит к большому окну и, отворив его, вдыхает запах осенней ночи. Стало немного легче: зажёгши свечу, он принимается раскладывать свои вещи, одежду, книги, сувениры из Франции; рассматривая их, мимолётно улыбался, поддаваясь тёплым воспоминаниям. Из книги по богословию внезапно выпадает несколько снимков: на них он искренне улыбается, обнявшись с маленьким мальчиком из семьи французских работяг. В тот вечер из фотографии он впервые увидел, как живут настоящие люди, после того он долго плакал, закрывшись в своей комнате университетского общежития. Поставив фото на видное место на книжной полке и погасив свечу, накидывает на себя кашемировое пальто и чёрную шляпу и удаляется из поместья. Слуги больше не спрашивают, куда он идёт на ночь глядя: все давно считали его странным молодым господином, поэтому облегчили его жизнь отсутствием дурных вопросов. Минхо держит путь на свое излюбленное место — мост через реку Эйвон.

***

— Я снова здесь, дорогие, — улыбается он белоснежным лебедям у берега реки, стоя на небольшом мосту. Минхо запрокидывает назад голову и глядит на мерцающие вдалеке огоньки звёзд: они как всегда молчат, но за это Ли их и любит. Он может подолгу смотреть на них, разговаривать, обращаясь лишь к ним, не надеясь услышать ответы на свои вопросы. После его долго мучает боль в шее, но полученное облегчение затмевает все минусы. Принц достаёт из глубокого кармана пальто бумажный свёрток с крошками позавчерашнего хлеба из пекарни неподалеку его университета и одним движением руки развеивает их в сторону птиц на речную гладь. Те, спохватившись, небрежно быстро подплывают, ловя своими клювиками подношение, выгибают свою тонкую шею и шипят в сторону принца. — Благодарят, — думает Ли и невольно усмехается своим мыслям. Внезапно ночную тишину нарушает шелест листьев и короткий треск веток. Молодой господин поворачивает голову в сторону звука, но через темноту не видно ничего, лишь что-то светлое мелькает и тут же пропадает из виду. Кажется, словно кто-то наблюдает за ним из лесной гущи, прикрываясь широкополыми ветвями густых кустарников. Ли еще несколько минут пристально вглядывается, как только может напрягая своё зрение, в надежде, что вот-вот какой-то дивный незнакомец покажется, но никого не видит. Больше никаких посторонних звуков нет, может, показалось. Ночь — как раз время, когда мозг даёт волю фантазии, нередко бывает, что в непроглядной тьме что-то привидится или послышится. В возрасте лет так восьми, когда он уже успел прочувствовать сполна вкус нахождения в стенах Одинокой Башни, Минхо часто стали преследовать кошмары. Сны были такими яркими: обрывками настоящих моментов из жизни они подолгу оставались на дне его подсознания, и воспоминания о них ещё долго бросали в дрожь. Один из детских кошмаров он запомнил на всю свою оставшуюся жизнь, сейчас оно всплывало в памяти лишь невнятными картинками, но при мысли о нём тело напрягалось, а взгляд мрачнел. Тогда ему снилось, как он глубокой осенью катался на своей любимой лошадке по кличке Виконт, оседлав его, направился на недолгую прогулку по лесной тропе за замком. Эту дорогу он знал как свои пять пальцев, поэтому родители позволяли гулять одному, без сопровождения прислуги. Но вдруг сбился с пути, пока успокаивал коня, что испугался истошных криков воронов, и взору предстал небольшой деревянный, видно, что не жилой домик. Маленький господин слез со своего верного друга и направился к развалине; когда он вошёл внутрь — как сейчас помнит, — в нос ударил резкий запах лечебных трав и плесени. Он не успел оглянуться, как кто-то силой толкнул его в сторону, и он упал куда-то вниз, будто в подвал. Ли поднял голову и понял, что выхода нет, поэтому прошёл прямо по странному узкому и достаточно низкому коридору. И тут он оказался в центре развилки: впереди, сзади и по сторонам от него ещё проходы; осмотревшись по сторонам и покрутившись вокруг своей оси, понял, что заблудился. Внезапно из непроглядной темноты донеслось шипение, а за ним клубками поползли чёрные змеи — все они стремительно направлялись к маленькому мальчику. Ли помнил, как истошно кричал, как метался из стороны в сторону, но так и не смог выбраться наружу. Что было дальше — неизвестно даже ему, на этом его сон и прервался, но по сей день, при воспоминаниях об этом кошмаре его бросает в дрожь, а тело покрывается холодным липким потом. Минхо вывел из оцепенения сильный порыв осеннего ветра, листья на деревьях зашумели и, поддавшись холодному потоку, сорвались с веток и взлетели ввысь, а затем опали на сырую землю, украшая собой, словно золотистым атласом. Тело слегка продрогло, а пальцы на руках посинели от холода, поэтому, попрощавшись с лебедями тёплой улыбкой и последний раз взглянув на звёзды, он направляется домой.

***

Утро следующего дня началось из ласковых прикосновений лучей тёплого по виду, но на деле ледяного солнышка. Оно радостно вглядывалось в окно Минхо и оповещало о новом дне. Светловолосая служанка вчера перед сном шепнула ему, что сегодня в городе на базарной площади состоится ярмарка, они нередко здесь проходят, но Ли не посещал их уже четыре года, поэтому, надев не слишком выделяющуюся одежду, направился прямиком в центр города. К ярмарке люди всегда готовятся с широким размахом: готовят много вкусной еды, своими руками делают разные украшения, статуэтки, рисуют картины. И именно картины больше всего интересуют принца, у него с детства любовь к искусству, хоть сам рисовать не умеет, сколько ни пытался; но всегда, смотря на разноцветные пейзажи, мечтал перенести их на полотно. А художники для него были людьми, поцелованными в щёки самим Боженькой. Мероприятие встречает его всеобщим шумом, громкими зазываниями продавцов в свои палатки с разным товаром, детским смехом. Минхо петляет из ряда в ряд, всматривается в счастливые лица людей и невольно сам хочет быть на их месте: вот так жить простой жизнью, без всяких ярлыков знатного рода, гулять по городу и радоваться беззаботной жизни. Но на деле всё не так просто; пока он довольствуется лишь тем, что может позволить себе неприкрыто прогуливаться, ведь всё равно в лицо его мало кто знает. Принц внезапно останавливается возле палатки с картинами. У большого мольберта сидит молодой парень и виртуозно наносит штрихи на белоснежное полотно, пока мама с ребёнком на руках неподвижно сидят на стуле перед ним. Он мастерски смешивает краски, проходится кистью по холсту и рисует очертания образа молодой с виду девушки, одетой в мешковатую накидку и потёртое местами платье. Вот уже спустя несколько взмахов кистью появляется личико младенца, что лишь слегка прикрыто тканью от потоков прохладного воздуха. Художник склоняет голову в сторону, прикрывает один глаз, закусывая кончик кисточки и, мягко улыбаясь, оценивает набросок. Он и сам, по нескромному мнению Ли, выглядит как натурщик для самых прекрасных картин: его светлые волосы, отросшие до подбородка, обрамляют мягкие черты лица, пухлые щёчки слегка зарумянились на холоде, а тонкие руки всё так же изысканно творят чудеса на холсте. Взгляд Ли падает на картины позади него: по большей части это пейзажи — яркие закаты с малиновыми переливами, мрачные и мокрые от дождя бристольские улицы, клубочки сжавшихся от холода котиков под дверью местной пекарни, случайные прохожие с зонтами в руках, маленькие детишки, играющиеся с собакой. Этот парнишка явно умеет видеть красоту в простоте, комбинацией мазков и штрихов на светлой ткани он может передать все эмоции момента, люди на его картинах словно живые; кажется, стоит подойти к ним — и ты услышишь их перешептывания, звонкий смех, ощутишь запах воздуха, витающего в запечатлённом моменте. Разглядывая миловидные картины уличного художника, которого ранее не встречал на улицах Бристоля, его взору предстаёт портрет мужчины. Он припрятан за десятком других так, что его почти не видно, будто парень хочет показать его миру, но вместе с тем жадничает, понимая, что поди кому-то да приглянется и кто-то сможет его купить. Каково же удивление молодого принца, когда, подойдя чуть ближе, едва не стукаясь головой о тканевую крышу палатки, на картине, исполненной в блёкло-серых, чёрных и тёмно-синих тонах, он видит не кого иного, как самого себя. Возможно, это воображение разбушевалось, но он отчётливо может разглядеть свой излюбленный мост, лебедей вдоль берега реки, что бьются за хлебные крошки, взмахивая белоснежными крыльями, и мужчину в чёрном пальто и такой же шляпе, что, устремив взгляд в небесную темень, рассматривает звёзды. Улыбка невольно ползёт вверх по лицу Минхо, и он вспоминает тот шум со стороны кустарников прошлой ночью и мелькнувший светлый облик, что тут же утонул в лесном мраке. Ему не нравилось то, что даже в таком безлюдном месте ему не давали покоя и не позволяли побыть наедине с собой, но тёплая патока медленно растекается по груди от осознания, что он стал предметом чьего-то вдохновения. — Сколько стоит та картина с мужчиной на мосту? — не думая спрашивает Минхо. — Ох, она бесценна, хочу оставить её себе, — отвечает художник, не глядя на него, всё ещё внимательно вырисовывая облик молодой женщины на холсте. — Я назвал её «Незнакомец». Возможно, когда-нибудь я встречу этого мужчину вновь и подарю её ему в знак извинения за то, что потревожил его и, не спросив разрешения, нарисовал, — воодушевлённо говорит парень. — Тогда заверните её как можно надёжнее, кажется, скоро дождь начнётся, не хочу, чтобы она промокла, — с нескрываемой улыбкой проговаривает Ли. Художник на секунду отвлекается от занятия, его рука с кисточкой зависает в нескольких сантиметрах от полотна, так и не коснувшись его. Он медленно поворачивает голову в сторону мужчины и уставляется на него с приоткрытым ртом, словно призрака увидел. — Как тебя зовут? Я раньше не встречал тебя здесь, — без какого-либо намёка на злость спрашивает Ли, склонив в сторону голову и пристально изучая черты лица парня напротив. — Х-хан Джисон, — замявшись представляется он. — Я-я, простите, — спохватившись, встаёт перед Ли художник и живо кланяется. Не думал он, что встретит объект своего воздыхания и вдохновения так быстро, и совсем не подумал, как будет объясняться за свой невежливый поступок. Но вот он — мужчина с будто фарфоровой кожей лица, точёными чертами, кошачьим изучающим прищуром и такой милой улыбкой, что, кажется, греет получше, чем огонь в камине дома, — стоит перед ним. Вчера ему казалось, что он излишне перепил в гостях у башмачника и ангельское подобие человека на мосту было маревом или лесной мавкой, что посмотри — заворожит своей красотой и затянет в дремучий лес на сотни веков. В тот момент он будто резко протрезвел, а краски и сложенный холст в чемодане как никогда пригодились; он рисовал почти вслепую, ведь глаз от поразительно прекрасного господина оторвать и переместить на холст было чем-то нереальным. Так быстро, как той пьяной от вина звёздного света и магии, царящей вокруг ослепительного облика незнакомца ночью, он не писал никогда. Кисть словно сама под влиянием чего-то внеземного выводила линии, наносила мазок за мазком, смешивала краски и творила чудеса. — Если тебе так нравится мой портрет, оставь его себе, но взамен, — пристально смотрит на меняющееся пугливое выражение лица нового знакомого Ли, — составь мне компанию на том же месте этой ночью. — Я? — удивляется Хан. Он ожидал, что его побьют, накричат, потребуют денег, а не пригласят прогуляться. — Разве вы не злитесь? — Как я могу? Меня никто ещё не рисовал, твоя картина, как и остальные здесь, прекрасна. Возможно, была бы это карикатура, я бы немного нахмурился, но не более. Твой талант бесценен, Хан Джисон, — воодушевлённо парирует Ли под неверующий взгляд парнишки. — Когда мне прийти к вам на встречу? — спрашивает Хан, закусывая нижнюю губу, скрывая дрожь в теле. — Когда городские часы пробьют полночь, я хочу видеть тебя у реки. Возьми с собой хлебные крошки обязательно, — отвечает принц и, на прощание улыбнувшись, направляется обратно во дворец.

***

Дожидаться полуночи, как оказалось, было невыносимо: Минхо лежал в своих покоях и неустанно смотрел, как еле-еле ползла минутная стрелка на напольных часах. Поспать перед ночной прогулкой оказалось невозможным: он всё лежал и, смотря в потолок, глупо улыбался в предвкушении встречи. Интересно, Джисон также сильно ждал или только Ли с катушек слетел? Полночь. Минхо неизменно стоит на мосту, всматриваясь в ночную тишину и прислушиваясь к любому шелесту со стороны леса. По привычке вглядывается в небо и прячет руки, окостеневшие от холода — преддверье леденящего декабря — в глубокие карманы пальто. Почему-то ни с того ни с сего мысли по типу: «А что, если он не придёт? А что, если он не хочет встретиться?», начинают на цыпочках влезать в его голову. Но он отодвинул эти неприятные мысли подальше вглубь сознания так же быстро, как они и зародились, чтобы не поколебать своей решимости. Со стороны колючих зарослей дикой розы слышится треск и «Господи Боже, ну что за напасть!». Минхо коротко хихикает и встречается взглядом с приближающимся к нему парнем. Тот одет в то же, что и днём: вязаный свитер, местами потёртое, изжитое себя подобие пальто и башмаки. Светлые волосы парня ерошит несильный ветер, пока тот ругается под нос и пятерней пытается уложить их назад. Джисон выглядит совсем не как человек, не желающий этой встречи, правда, он слегка нервный, постоянно грызёт нижнюю губу и теребит бумажный свёрток в руках, его взгляд мечется от реки к земле, от неба к лебедям, но никак не останавливается на принце. — Доброй ночи, Джисон, — приветствует Ли и приветливо улыбается. — Здравствуйте, — тихо молвит Хан, становясь по правую руку от мужчины, опираясь руками о парапет моста. — Видишь лебедей? — указывает принц на птиц неподалеку. — Я прихожу к ним уже много лет, они уже как мои друзья. Покормим их? — Конечно, — словно сияет Хан. Они кормят лебедей в полной тишине и лишь иногда бросают друг на друга изучающие неловкие взгляды, что сразу тонут в речной глади. Порой их руки случайно соприкасаются, и если Минхо на это всё так же с теплотой улыбается, то Хан стремится поскорее одёрнуть руку и, покраснев, смущённо устремляет взгляд куда-либо. — Ты часто рисуешь людей исподтишка? — прервав затянувшееся молчание, спрашивает Ли. — Нет, что вы, я правда не нарочно, — машет руками перед собой Хан. — Вы просто показались мне таким красивым под мягким звёздным сиянием, что я просто не сдержался, и был бы дураком, если бы не запечатлел такой момент, — вырывается у парня, и он быстро прикрывает рот ладонью. Принц звонко смеётся, будоража кровь внутри Джисона своим звучанием и пугая его такой реакцией. — Так, значит, я красивый? — подмигивая, игриво спрашивает Ли. Джисон мгновенно краснеет на такой прямой вопрос в лоб, кажется, даже кончики его ушей горят от смущения. — Очень, — тихонечко отвечает Хан, отводя взгляд. — Ты тоже. Минхо смотрит на большие уставившееся на него в немом вопросе глаза и видит на их дне отражение мерцающих звёзд. Джисон выглядит как самый невинный, чистый и очень ранимый человек, почему-то его хочется обнять, лелеять, словно замерзшую лилию в белом снегу. Минхо кажется, словно Джисон не с этого мира, словно он точно не предназначен для такого мрачного времени. Ли ловит себя на мысли, что хочет увидеть его летом, когда горячее солнышко будет освещать его личико, холод не будет морозить хрупкое тело, а цветы в скверах будут так гармонично смотреться на его фоне. Принц поддаётся внезапному порыву и притягивает Хана в такие желанные сейчас объятия. Одной рукой он поглаживает его по светлым волосам, а другой крепко прижимает к себе. Их громкие сердцебиения отдаются шумом в ушах, тело словно окутывает фантомное и такое нежное тепло. Хоть оба продрогшие от ноябрьской стужи, почему-то их лица пылают жаром, кровь бушует, а сердце вот-вот угрожает вырваться из груди. Хан минуту стоит на месте, окаменев, но после осторожно обнимает чужое тело, обрывисто дыша в шею Ли, обжигая её, заставляя покрыться мелкими мурашками. Они знают друг друга всего-то ничего, но льнут друг к другу словно старые знакомые, а может, и не просто знакомые. — Мне нужно возвращаться домой, с утра у меня много работы, и нужно хотя бы немного поспать, — немного отпрянув, говорит Ли. — Но я бы не хотел вот так расставаться, если ты не против, мы могли бы встречаться здесь каждый день в одно и то же время. — Конечно, — наконец-то принц видит такую замечательную и искреннюю улыбку на лице парня. — Постойте! — окликает его Хан, когда он немного отошёл от моста. — Уже соскучился? — без насмешки спрашивает молодой господин. — Вы не сказали своё имя! — Меня зовут Ли Минхо, — отвечает Ли и спешит к дому. Джисон еще несколько минут в оцепенении стоит под холодными потоками ветра на мосту и переваривает происходящее. — Ли Минхо — наследник престола? Будущий король Англии? — спрашивает он в никуда.

***

Уснуть этой ночью у принца так и не вышло: всё время он думал о Джисоне, о его милых, пухленьких, как у ребенка, щёчках, о его быстром сердцебиении, что, кажется, и сейчас луной проходится в ушах и отдаёт звоном, о том, как он смущённо прятал взгляд очей своих, в которых тысячи звёзд вальс танцевали, о том, как развевались на ветру его золотистые волосы, словно колосья пшеницы. Минхо уже сейчас хочется снова встретиться с ним, хоть и виделись они всего несколько часов назад. Этот мальчик словно заколдовал его и привязал к себе невидимой нитью. А пока он может только грезить о следующей ночной встрече, спускается по винтовой лестнице на завтрак с родителями, ведь его единственный вольный от забот королевской семьи день уже миновал — пора встретиться с реальностью бытия. Трапеза как обычно проходит в молчании, и лишь звон посуды напоминает, что в этом помещении есть люди. Обстановка кажется напряжённой, но не как обычно это бывало, а будто что-то случилось, но от него специально это скрывают. — Извольте, что-то произошло или мне кажется? — подаёт голос Ли под осуждающий взгляд отца. Ответа, как и следовало ожидать, не следует, но он особо и не расстраивается: не говорят — значит, его это не касается. Ли пытается не спешить поглощать еду, но вышедшее за окном яркое солнце так и манит побыстрее сбежать из дому и понежиться под его лучиками, возможно, последними в этом месяце. Сегодня он решил снова сесть на своего коня Виконта и прокатиться вдоль реки, пропетлять по тихим и извилистым лесным тропинкам, насладиться запахом хвои и мокрой листвы. — Со дня на день поместье навестят Ланкастеры. Будь любезен присутствовать, ты обязан познакомиться с их дочкой Мэри, — изрекает Виктория спустя несколько натянутых минут тишины. — Хорошо, — отвечает Ли. Пускай он и не любит гостей, светские мероприятия и подобные напыщенные и пропитанные пафосом вечера, понимает, что с этими людьми ему придётся уживаться и уметь с ними общаться. Да и драконить лишний раз родителей не горит желанием, заточить его в Одинокую Башню уже никто не сможет, но пристыдить и растоптать его гордость — запросто. — А зачем они приезжают? Неблизкий путь всё-таки, — интересуется молодой господин. — Как зачем? — искренне недоумевает мать с глупого вопроса сына. — С невестой знакомить и будущими родственниками. Серебряная вилка тут же выпадает из рук Минхо, со звоном приземлившись на пол. — Веди себя прилично, — шикает она. Мысли в голове у Ли тут же закружились и сбились в ком, словно мозг расплавился и превратился в тесто. Ему уже двадцать три… Именно в этом возрасте все в его семье связывали себя узами брака и становились на престол. Он и забыл, что всего лишь марионетка, безвольная, бездумная кукла в руках родителей. Они играют им словно пешкой на шахматной доске, и здесь ты ничего не поделаешь: остаётся лишь надеяться, что тобой не пожертвуют, дабы спасти короля и королеву. — Когда Ланкастеры станут частью нашего рода, мы со многими укрепим связи, — подаёт голос отец. — Мэри для тебя будет выгодной партией. Она молода и миловидна, нам пришлось повстречаться два года назад, ей тогда, кажется, было пятнадцать, — задумавшись на несколько секунд, он продолжает: — Думаю, за два года она ещё больше похорошела. У неё хорошие манеры, как и ты, любит верховую езду, пишет стихи и танцует… Дальше Ли ничего не слышал, речь короля стояла белым шумом в ушах. Выгодной партией… Как иронично, король сделал свой шаг. За столько лет Минхо должен был свыкнуться с тем, что ничего не решает в этой жизни, нужно просто принять свою участь и не сопротивляться себе же в ущерб.

***

Последующая неделя прошла в привычном для Минхо темпе: он выполнял обязанности принца, за приёмами пищи перекидывался несколькими фразами с родителями, много читал, а в полночь словно превращался в иного человека и встречался с Джисоном на том же мосту. За такое короткое время они стали как нельзя близки. Ли признался, кем является на самом деле, и реакция Джисона была нормальной, он не стал по-другому к нему относиться. Они начали много гулять, не ограничиваясь одним лишь кормлением лебедей, много смеялись, рассуждали о жизни. Однажды Хан предложил Ли нарисовать его снова, и тот согласился. Они были на лугу, в окружении леса, Минхо терпеливо сидел с книгой в руке, делая вид, будто читает, а сам только и делал, что посматривал на изредка появляющееся из-за мольберта лицо младшенького. В его глазах мелькали огоньки, когда их взгляды встречались и задерживались друг на друге, всматривались, словно желая навсегда запечатать облик перед собой. Хан больше не отводил взгляд, не одёргивал смущённо руку, касаний между ними становилось всё больше, а долгие и ласковые объятия, словно топлёное молоко, растекались по душе. Всё это было таким необходимым и правильным, оба льнули друг к другу, утопали в томных взглядах и вспыхивали, словно спички. Джисон рассказывал много о себе и своём увлечении, которое недавно начало приносить маленький, но доход благодаря ярмаркам. Ему восемнадцать, из семьи обычных работяг, его отец работал на фабрике текстильной промышленности, а мама готовила выпечку для продажи на рынке. Также у него была младшая сестрёнка, при упоминании которой на его лице появлялась тёплая улыбка; ей было всего семь, но она уже начала стремиться стать в будущем актрисой большого театра. Ещё он вспоминал, что у него был младший брат, но несколько лет назад, когда денег совсем не было, отца уволили с работы, а печь хлеб было не из чего, и они неделями жили в диком холоде зимой, он сильно заболел и в итоге умер от затяжной двусторонней пневмонии — он сгорел изнутри. Младший тогда невольно пустил горькую слезу, поддавшись мрачным воспоминаниям, а у Ли сердце разрывалось, что он ничего не может сделать для того, чтобы эта боль больше его не мучала. В тот момент он позволил себе притянуть Хана в крепкие объятия, пытаясь перенять себе хотя бы десятую часть той боли на душе, с которой парень живёт годами. Сам от себя не ожидая такого, он прижался своими губами к покрасневшей и мокрой от слёз щеке Сони — она была такой мягкой, какой он её и представлял. И как же сильно это мимолетное, но волнующее сердце прикосновение не хотелось прерывать, Ли тогда чуть не застонал от досады. Удивительно то, что Хан никак не воспротивился, не пытался прекратить сею внезапную выходку старшего, лишь после долго смотрел ему в глаза, словно хотел сказать что-то важное, но сдержался.

***

— Как ты думаешь, они живые? — спрашивает Джисон, лёжа головой у Минхо на коленях, когда они, расположившись на тёплом пледе, смотрели на звёзды. — Кто? — не понимает Ли. — Звезды, — показывает пальцем в небо Хан. — Конечно живые, они ведь мерцают и смотрят на нас, — хихикает принц, поглаживая золотистые волосы младшего. С этого ракурса он кажется ещё прекраснее, его тёмные глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, заставляют тонуть в них, в этих омутах, отражающих звёзды — хочется захлебнуться от чувств. Пухлые губы бантиком, которые тот постоянно облизывает кончиком языка, так и манят дотронуться к ним своими. Но, сдержав порыв, Минхо берёт Хана за руку и под его пристальный взгляд целует её, а у Сона на лице расцветает улыбка от такого приятного душе жеста. Минхо осматривает маленькую, по сравнению со своей, руку и, соединив их ладони, удивляется такой значимой разнице. В мгновенье он замечает на безымянном пальце правой руки Джисона две мелкие родинки. Его глаза расширяются в удивлении, и он смотрит на парня в немом шоке. — Что такое? Что-то не так? — спохватывается Джи и усаживается напротив принца. Минхо молча указывает на свой безымянный палец, туда, где должно красоваться обручальное кольцо — там идентичные родинки. — Ого… — выдыхает Хан и соединяет их пальцы. — Родители рассказывали, что я родился во время полного лунного затмения, тогда у меня и появились эти родинки, — начинает рассказ Ли, всё так же неотрывно смотря на то, как правильно выглядят их пальцы рядом друг с другом. — Провидица сказала, что это метка судьбы и, если я встречу человека с такими же, должен буду связать с ним жизнь, и только тогда смогу быть счастливым. В ином случае, повстречав и отвергнув свою судьбу, мы будем обречены на горе, беды и раннюю смерть. Минхо прекращает говорить, а Джисон пытается уловить смысл полученной информации. — Получается, мы предназначены друг для друга самой судьбой? — осторожно спрашивает он. Принц ничего не отвечает, а лишь сгребает парня в свои крепкие объятия, не желая больше отпускать и терять его из виду. Джисон льнёт к нему с взаимным трепетом, отодвинувшись на секунду и взглянув в его глаза, младший с решимостью примыкает к чужим губам. Ли совсем теряет рассудок, но не может позволить себе прекратить этот момент блаженства. Их губы касаются друг друга с такой осторожностью и нежностью, изучают каждый миллиметр чужой кожи, отдают своё тепло и жаждут получить в ответ столько же. Лёгкий сладостный жар, смешанный с испугом, покрывает их тела, пока их губы непрестанно сливаются, поочередно сминая чужие, в безмолвном вальсе вожделения. Лёгкого испуга уже и в помине не было, хочется лишь оставаться в этих руках бесконечно долго. Минхо оставляет горячие поцелуи на щеке парня, спускается к тоненькой, словно лебединой, шее, жадно целуя и лишь слегка прикусывая нежную мраморную кожу, оставляя невидимые ожоги. Ли отрывается спустя две томные минуты, нижняя губа Джи дрожит от такого нежного, наполненного чувствами, но одновременно страстного поцелуя. Его взгляд кажется охмелевшим, словно губы Ли — бокал вина. В этих тёмных омутах читается блаженство и умиротворение, словно это именно то, чего он желал все дни их знакомства. — Пообещай, что не оставишь меня, — шепчет в губы Хана принц. — Как я посмею… — Пообещай, — повторяет Ли настойчиво, словно словесная клятва дойдёт до самых звёзд и запечатается там навеки. — Обещаю оставаться с тобой вопреки всему, даже если сами звёзды перепишут нашу судьбу и прикажут разойтись, как в море корабли. Я буду рядом, — Джисон кладёт руку принца на свою грудь, где под тканью пальто трепещет юное сердце. — Я буду рядом и в этой жизни, и в следующих.

***

После той ночи, проведённой с Джисоном под светом Луны и звёзд, Ли будто заново научился дышать: каждый их день был словно моментом из сказки, которую они писали своими же руками. Они вцепились за шанс, подаренный им свыше, и обязались пройти через все преграды, оставаясь вместе и до конца. Ослеплённый ранее неизведанными чувствами Минхо и не заметил, как наступил день приезда не желанных ему гостей, и волна тревоги окатила его с ног до головы. Он с самого утра не мог унять дрожь во всём теле, ком в горле не позволял вдохнуть на полную грудь, паника, зародившаяся глубоко внутри, расползалась ядовитой змеёй, отравляя весь организм. Минхо битый час ходит по комнате взад-вперёд, наматывая круги, и размышляет о том, как увильнуть от женитьбы, как рассказать родителям, что влюбился, влюбился в мужчину. Ведь возмутительно для принца полюбить человека своего же пола, его запросто могут упечь в психиатрическую больницу, отвезти к знахарям или в храм, чтобы его вылечили от этой болезни. Не раз он слышал такие истории, и каждый раз от них кровь стыла в жилах. Ведь любовь — не болезнь, это самое что ни на есть превосходное в жизни человека то, что дарит силы и надежду, окрыляет и озаряет весь жизненный путь, заставляет сердце дребезжать, а глаза — блестеть от счастья. Разве счастливых людей лечат? Внезапно раздаётся стук в дверь. — Войдите, — проговаривает Ли. — Прошу прощения, господин, гости прибыли, и король велит вам спуститься в зал, — отчитывается служанка. Пока Ли неохотно спускается по лестнице, специально замедляя шаг, словно это ему поможет избавиться от незнакомой, но уже ненавистной невесты, его сознание трещит по швам. Сказочный мир, что за недолгое время они с Ханом построили вместе, рассыпается, словно замок из песка, прямо у него на глазах, и он как обычно ничего не может с этим поделать. В просторном зале на большом диване его уже ждут гости, а сидящий в кресле король бросается в сторону сына молниями из глаз. Посередине дивана сидит маленькая на вид девушка, словно ребёнок. Она и вправду мила и красива, как и говорил отец, но ни за что не сравнится с красотой его Джисона. Выглядит она вычурно и пафосно, под стать королевской знати: нежно-розовое пышное платье с до невозможного сильно затянутым корсетом, такого же цвета шляпа, украшенная мелкими цветочками, и большим бантом, и гипюровыми завязками под подбородком. Белоснежные локоны спадают на плечи, но даже те и рядом не стоят с золотом волос Сони, что будто жидкий шёлк. Минхо кланяется гостям и родителям, целует мамину руку, королевы Ланкастеров и на мгновение останавливает взгляд на одетой в белую кружевную перчатку руке юной дамы. Перебарывая нежелание порочить губы, что принадлежат лишь его любимому, он лишь на секунду еле прикасается ими к ткани на чужой и такой противной взгляду руке. Беседа взрослых перетекает из темы в тему: они обсуждают погоду, политику, вечно недовольный народ, своих непутёвых слуг и собственные семьи. Ли сидит и пьёт чай, который ему уже четвертый раз служанка Джулия подливает, смотрит в окно, тихо и тяжело вздыхает, жаждая сейчас лишь одного — увидеть воочию своего суженого и утонуть в его горячих прикосновениях. Время от времени он замечает на себе взгляды принцессы, но намеренно их игнорирует, при любых других обстоятельствах встречи он бы обязательно мило с ней побеседовал, но сейчас его выворачивает наизнанку от мысли, что его заставят с ней разделить одно ложе и жизнь. — Я рад, что мы разделяем одно мнение по этому поводу, — радостно молвит Ли Сону, что не могло ускользнуть от слуха младшего Ли. — Значит, завтра и сыграем. — Что сыграем? — спохватывается принц, не понимая, о чём они ведут речь. — Свадьбу, дорогой, — напыщенная приторность материнского голоса режет уши. Больше Минхо ничего не слышал: его глаза застилала пелена из слёз, уши заложило от непонятного шума в голове, что появлялся, когда он сильно волнуется, руки крупно дрожали, сжимая дорогую обивку кресла. Он поднимается с места и, не прощаясь, на ватных ногах направляется в свою комнату наверх. Идти почти что больно, но он должен одеться и отправиться искать Джисона. Им нужно где-то спрятаться, возможно, у младшего дома, а лучше совсем сбежать из страны на корабле, чтобы их никто не нашёл и не разлучил. В комнате он оседает на пол и, прикрыв лицо руками, рыдает в голос; горячие слёзы обжигают лицо, голова болит, словно к ней приложились кувалдой, всё его тело содрогается от страха, что сковывает движения и замедляет мысли. Ли пытается встать на ноги, но те не слушаются его, и он снова валится на холодный пол. — Как ты посмел?! — влетает в его комнату разъярённый король и, схватив сына за волосы, заряжает звонкую пощёчину. — Ты недоумок! Бездарь! — кричит отец и с каждым словом наносит удары носком обуви в содрогающееся от слёз и страха тело принца. — Дьявольское отродье! Думаешь, мы не узнали, к кому ты по ночам сбегаешь? Хочешь, чтобы всю нашу семью вместе с дворцом народ поджёг? — Н-но нам суждено быть вместе… — хрипит Ли от боли в теле. — Суждено, говоришь? — не прекращает кричать король. — Старая кляча что-то вякнула за три золотые монеты про судьбу, и ты тут же поверил? С этого момента ты сидишь под замком до завтрашней свадьбы. Ты уж мне поверь, я быстро расправлюсь с твоим Джисоном. — Не смей его трогать! — сплюнув кровью, кричит на остатках сил Минхо и валится на пол, потеряв сознание.

***

Джисон места себе не находит: уже два часа за полночь, а Минхо всё так и не появился — он не на шутку разволновался за любимого. За долгие часы на морозе он сильно замёрз, хоть и старался отогреться, потирая руки друг о друга, подпрыгивая на месте. Он пристально всматривался вдаль, остро реагировал на каждый шорох в надежде наконец-то увидеть своего принца, но тот так и не появился. Придя домой под утро, весь продрогший и в слезах, опухшими от солёной влаги глазами, падает в родные материнские объятия и громко плачет. Та сразу понимает, в чём дело, и любовно обнимает сына, поглаживая по спине, убаюкивающе и так, как умеет только мама. — Он не пришёл? — спрашивает женщина и, получив утвердительный кивок, осторожно говорит: — Ты не был сегодня в городе, видимо, поэтому и не знаешь… — Что не знаю? — отстранённо спрашивает Джи. — Ли Минхо женится сегодня утром на дочке Ланкастеров. — Как… Женится? — в этот момент что-то обрывается внутри у парня. Он несколько часов до рассвета просидел на полу, опёршись о стену, и тупо смотрел в одну точку; сил лить слёзы уже не было, кажется, двадцать минут назад вышли последние. Джисон не мог понять, зачем он просил давать ему такую серьёзную клятву, зачем просил сдержать слово, зачем рассказал ту глупую историю о родинках и судьбе, зачем украл его первый поцелуй?! Хан был разбит, его сердце наверняка уже ничто не залечит, оно разбилось на мелкие осколки и посыпалось в ноги его любимому принцу. А ведь он доверился, открыл свою душу, обнажился перед ним, как ни перед кем другим, для чего? Для того, чтобы его сделали посмешищем? Потоптались на остатках гордости? Выбросили, как потрёпанную, сломанную игрушку? Ничего, принц себе может новую позволить. А что будет с ним, со старой, сломанной и никому не нужной игрушкой? Куда теперь ему податься, где пристанище для его израненной души и пустоты в грудной клетке вместо сердца? Пустота. Всё, что чувствует он сейчас, — пустота и ледяная вьюга на месте сердца, там, где ещё прошлой ночью от ласковых прикосновений и горячих поцелуев весна просыпалась, расцветали цветы на месте, где раньше была сухая пустыня. Джисон не соображал ничего, когда на рассвете ноги сами понесли его на тот злосчастный мост.

***

Всю ночь Минхо пролежал запертым в своей же комнате на холодном полу. Сердце разрывалось от дикой боли, душа выворачивалась наизнанку. У него не тело болело от побоев отца — болело там, внутри, что-то такое важное, то, что до недавнего времени распускалось, как самые прекрасные цветы в садах Семирамиды. Сейчас же, слыша отголоски торопливых сборов на первом этаже дворца, копошение слуг и громкие голоса короля и королевы, что отдают приказы, на месте цветущего сада в душе — горы пепла от сгоревшей за ночь любви. Теперь встреча с возлюбленным кажется не просто недосягаемой мечтой, а чем-то невозможным, таким же нереальным, как и услышать ответ от звёзд в ночные моменты обращений к ним. Несколько часов подряд корчась от боли и обливаясь слезами, он смотрел в окно и мысленно молился, глядя в небосвод за окном, что не всё напрасно. Молитвы не принесли результатов: с наступлением ярко-малинового рассвета погасли звёзды, а вместе с ними — мнимая надежда, трепещущая на последних издыханиях. Больше всего на свете ему хотелось в последний раз ощутить на себе дивный свет очей любимого на себе, обнять его и поклясться любить до самой кончины. Любить, не важно где он и с кем, гореть синим пламенем вожделения лишь по нему, сочинять оды любви лишь ему одному, да так, чтобы оставались они легендами, бродящими по народу, передаваемыми из уст в уста веками. Джисон стоит на мосту, глядя вниз на тёмную воду в реке, ему становится холодно лишь от взгляда на неё. Лебедей нигде не видно, а так жаль, ведь сейчас утро и звёзд нет — они были единственными, кто мог бы передать Минхо его безмолвное послание, в котором он рыдает от своих чувств к нему. — Здесь всё началось, здесь и закончится, — шепчет Джисон надломленным голосом, становясь на самый край. Чёрные вороны перепуганно срываются с веток деревьев с истошными вскриками, небывалый ветер подгоняет речную гладь, в которую упало тело молодого художника. Минхо стоит у алтаря рука об руку с радостной принцессой, ноги подгибаются, и стоять становится невыносимо. От фальшивых улыбок гостей гадко на душе, белое платье невесты жжёт глаза. Внезапно резкая боль, взявшаяся из ниоткуда, пронзает юное сердце и подкашивает принца. Все присутствующие с криками подбегают к нему, но тот, упав замертво, лишь и испускает последний вздох перед тем, как вскрытое сердце перестаёт биться, а последняя слеза, сорвавшись с длинных ресниц, катится по холодной бледной щеке.

***

Сеул. Наше время. Художественная выставка Хан Джисона. — Это была одна из самых горьких легенд Англии 1838 года, по её мотивам и была написана эта картина под названием «Незнакомец». Услышав её, люди начинают совершенно по-другому смотреть на это произведение Хан Джисона, — заканчивает свой рассказ экскурсовод группе посетителей. — А теперь давайте переместимся на иную локацию с не менее интересными произведениями искусства. — А как звали принца и его возлюбленного? — спрашивает кто-то из толпы. — Ах, к сожалению, с течением веков настоящих имен не сохранилось, и мы можем лишь догадываться. Английская монархия долгое время придерживалась консервативных и гомофобных взглядов. Даже сейчас об этой легенде говорят лишь за границей, для Англии же это по сей день тёмное пятно в истории королевства, — поясняет женщина и направляет всех в соседнее помещение. Молодой парень с точёными чертами лица, окаменев, всё так же стоит на месте, напротив картины стоявшего на мосту мужчины в тёмном пальто и такой же шляпе, что, подняв голову к небу, говорил со звёздами. Посетитель смотрит на свою правую руку и на два маленьких пятнышка на безымянном пальце. Вдруг рядом с его рукой возникла будто из ниоткуда рука незнакомца, он переводит взгляд на неё и в шоке уставляется на такие же родинки на том же месте. — Хан Джисон, — представляется мужчина. — А-а, — мнётся парень, всматриваясь в лицо блондина напротив — от его яркой улыбки почему-то защемило сердце. — Ли Минхо. — Наконец-то я тебя нашёл, мой принц. Два года спустя. — Хани-и, — воет полуобнажённый Минхо, лёжа на диване. — Тебе не надоело одного меня столько времени рисовать? Золотистая макушка Джисона с недовольной моськой выглядывает из-за мольберта. — Мой принц сегодня капризничает? Хочешь, я закажу доставку курочки, мы сделаем перерыв и перекусим. Хан проходится взглядом по идеальному телу своего мужа: тот лежит на чёрном диване в его художественной студии, его тело слегка покрыто мелкой дрожью, ведь из одежды на нём лишь кусок белого полупрозрачного тюля, что небрежно прикрывает пах и, спускаясь между ног, струится с дивана на пол. — Нам срочно нужно поесть, потому что твой голодный взгляд не гарантирует нам в ближайшее время отдых, — заигрывающе подмигивает Ли. Он и сам жаждет своего мужчину: то, как сексуально он выглядит в белой рубашке, что вся перепачкана краской, тёмных рабочих брюках, с кистью в руке и запасной за ухом, сводит его с ума и заставляет напрягаться всё тело. Хочется побыстрее закончить с очередной картиной и увидеть наконец-то Сони на своих бёдрах или под собой прямо на этом диване. Пока Ли витает в своих мыслях и мысленно успокаивает подступающее возбуждение, которого тонкая ткань на бёдрах скрыть не сможет, Джисон, словно кот, подбирается к нему и одним движением перекидывает ногу, седлая его бёдра. Хан выглядит таким нуждающимся, таким прекрасным с этим золотым шёлком, спадающим на личико. На дне тёмных омутов глаз уже черти пляшут, водят хороводы вокруг кипящих на кострах чанах. — Я хочу прокатиться, — томно молвит Хан. — Мотоцикл ещё два дня будет в мастерской у Криса на ремонте, будь терпеливее, — увиливает Хо, хоть и знает, о чём говорит его любимый. А всё потому, что любит, когда он говорит напрямую, любит, когда из милого ротика выскальзывают грязные словечки, а лицо вспыхивает краснотой смущения, смешанного с возбуждением. — Ты знаешь, о чём я, — фыркает Хан, потираясь пахом о член Хо, едва прикрытый тканью. — А ты знаешь, о чём я, — их споры извечны; кажется, если бы не вихрь любви между ними, никто бы из парней никогда не уступил другому. Минхо цепляется стальной хваткой в тонкую, почти девчачью талию Джи, отчего тот невольно стонет, сильно проезжаясь по чужому стволу, вырывая такой же громкий стон и страстный, почти дикий взгляд. Да, это именно то, чего он добивается — чтобы Хо выпустил своих чертей на волю, дал им отыграться на теле Хана. — Сони-и, — тянет Ли, вскидывая бёдра вверх, отчего светловолосый крупно вздрагивает и пищит от неожиданности. Вещи летели в разные стороны, краски с рубашки младшего отпечатались на его теле и мужа. Губы уже саднит от долгих и жадных поцелуев, языки, сплетаясь друг с другом, борются за первенство. На тоненькой коже шеи Джи уже места живого нет, но Ли вновь и вновь примыкает к ней, целуя, кусая, зализывая проступившую капельку крови и смакуя, передаёт привкус металла через очередной горячий и мокрый поцелуй. Их обнажённые тела неистово трутся друг о друга в погоне за наслаждением, хотя Минхо порой казалось, что, просто смотря на огоньки в глазах напротив, он готов спустить в штаны два раза подряд. Ли взглядом начинает искать по помещению заветный бутылёк, но Джи, уловив ход его мыслей, берёт его за руку и заводит её за свою спину, опуская к заднице. — Какой грязный мальчик, боже, — чуть стонет старший, нащупывая пальцами камушек анальной пробки. Ли специально изводит младшего, толкает игрушку глубже, вытаскивает наполовину и снова вгоняет до упора. Джисон изворачивается на его бёдрах, едва не подпрыгивает, желая протолкнуть её глубже, заламывает брови в наслаждении, когда металлический кончик дотрагивается простаты. Но Минхо тоже не каменный, а вот его стояк сейчас — вполне себе. Он с громким хлюпом резко вытаскивает пробку, откинув её куда-то на пол, и резво заменяет её на свой член — так быстро, что Хан и не заметил, как он оказался глубоко внутри него. И лишь через три секунды осознания протяжно скулит и до побеления костяшек вцепляется в бёдра мужа. Минхо не сдерживается, толкается со всей силы, глубоко, сильно, другой бы на месте Джи уже разрыдался от боли и сбежал, но не он. Рот Джисона не закрывается, он хнычет, стонет, вскрикивает, по его щекам текут слёзы удовольствия с каждым грубым толчком Ли и звонким ударом по ягодице. Хо приподнимается, не выходя из парня, и придвигает его к спинке дивана, придерживает под коленками, пока его ноги безвольно свисают по сторонам, содрогаясь от судорог, когда член так точно попадал по простате раз за разом. Ли прямо-таки втрахивает его в мягкую спинку мебели, прижимает весом своего тела, заставляет кричать своё имя и молить большего. Он видел, что Джи уже из последних сил пытается сдержать подступающий оргазм. На мгновение замедляется, сплетая их руки, на пальцах которых вместо обручальных колец, о покупке которых они даже не задумывались, когда женились, родинки судьбы. Джисон видит это и не может сдержать ни подступающего оргазма, ни слёз безграничной благодарности и любви. Минхо крепко прижимает к себе своего любимого и шепчет самые ласковые и такие личные слова любви, сцеловывает дорожки солёных слёз и улыбается со всей присущей ему нежностью. Они лежат, прикрывшись испачканным тюлем, и смотрят в широкое окно на чёрное полотно ночи и мерцающие на нём звёзды. — Тебе не кажется, что они над нами смеются? — возмущённо спрашивает Джи. — Они просто рады, что спустя века сумели лицезреть, как судьба снова свела нас, — шёпотом отвечает Ли, целуя мужа в мягкую щёчку с разводами тёмно-синей краски.