Through the Looking Glass

Распухшая полная луна висит на чернильно-чёрном небе, и Ли Минхо направляется к кофейне, расположенной на пересечении улиц Левантер и Миро. Полуночный ветерок пробирается через его тонкий кардиган, но предвкушение, бурлящее в его крови, согревает его. Знакомый знак Кафе «Nuit» — дверь, с нарисованным на ней ключом с головкой в виде полумесяца, украшенного драгоценными камнями — выходит из тени и приветствует Минхо, сверкая в лунном свете улыбкой чеширского кота. Каждый раз, когда колокольчик звенит над дверью, каждый раз, когда он перешагивает через порог кафе, ощущается так, словно он попадает в другой мир — здесь, в этой просторной кофейне с таинственным слабым освещением, ночь оживает. Она оживает особенным, едва уловимым образом: играется в уголках полок, показывая гордую коллекцию книг и безделушек на морскую тематику, и шепчет сквозь мягкое жужжание различных аппаратов для приготовления напитков. Утром кофейня шумная, светлая, полная жизни, её верные посетители, привлечённые вкуснейшими напитками и блюдами, снуют туда-сюда, но ночью Минхо обретает здесь жутковатый покой. За окутанным тенью столиком у задней стены сидит единственный посетитель. Над его головой, на верхней полке, виднеется потрясающий деревянный кораблик. Посетитель горбится над ноутбуком, с наушниками в ушах и натянутым на голову капюшоном, и что-то яростно печатает, словно гонится за чем-то по клавиатуре. Вероятно, за временем. Из-за позднего времени из всех сотрудников присутствовал только владелец-бариста, с кудрявыми обесцвеченными волосами и удивительным носом. Он натирает чашку до блеска и, когда Минхо входит, бросает на него серьезный взгляд. Старомодный корабельный штурвал — самая символичная деталь этого кафе — висит за ним на стене, прямо под доской с меню, обрамляя его лицо и плечи подобно тяжелому деревянному ореолу. Он кивает Минхо, не говоря ни слова. Минхо кивает в ответ. Он знает, зачем Минхо здесь. Бариста начинает варить кофе для Минхо, и в Кафе «Nuit» воцаряется тишина, прерываемая лишь звуками кропотливой работы единственного посетителя. Кажется, что лёгкий холодок просачивается через тёмные углы кофейни. Если прислушаться, Минхо почти слышит едва различимый неразборчивый шёпот, доносящийся из мест, которых он не видит. Минхо должен был испугаться. Ему следовало хотя бы немного беспокоиться. Однако для него это всё знакомо и, ох, вызывает обжигающее возбуждение, а не ледяной страх. Когда свисающая с потолка тусклая лампочка над ним мигает, он не обращает на это никакого внимания. Он удобно располагается на угловом диванчике под картиной, с изображённой на ней кристально чистой рекой, протекающей через буйную зелень. Диван расположен напротив длинного зеркала, висящего на противоположной стене так, что и Минхо, и картина отражаются на его поверхности. Минхо рассматривает себя в нём. Внезапно что-то касается его щиколотки, и он вздыхает от удивления. Но это всего лишь три щенка золотистого ретривера, принадлежащих хозяину, виляют хвостами и тяжело дышат на него с высунутыми языками. Минхо улыбается, его плечи в облегчении опускаются, и он гладит каждого по голове. Они — самые милые и воспитанные собаки, которых Минхо когда-либо встречал. Их очень любят посетители кафе, именно поэтому щенки свободно разгуливают по заведению и ластятся к клиентам. (Они почти способны потягаться за его любовь с его тремя любимыми котами. Почти.) Щенки радостно трутся носами о его ладонь, но сдержанно, с достоинством. Хоть они и ведут себя как щенки, глубоко в их темных маленьких глазках скрывается тайная мудрость, а в том, как они держат себя, подобно воинственным стражам, проявляется их мужество. Минхо достаёт немного медового печенья, которое принёс специально для щенков — они любят лакомства. Как только Минхо протягивает им его, они с удовольствием проглатывают угощение, даже не жуя. Пока он ждёт свой напиток, он достаёт с полки книгу, стоящую рядом с ним — «Мифология» Гамильтона. Вместе с ней на полке стоит металлическая скульптура граната, невероятно детальная и поблёскивающая в слабом освещении кафе так, что казалось, словно сок стекает по бокам серебристыми струйками. Шёпот становится всё более настойчивым, хотя он всё ещё неразборчивый, будто доносится из другого мира. Минхо игнорирует его. Другой посетитель — из-за надетых на нём наушников — не замечает шёпота или же ему всё равно на него. Минхо задаётся вопросом, такой же ли он, как и сам Минхо; привык ли он к полуночным странностям Кафе «Nuit». Особенно во время полнолуния, когда некоторые пороги преодолеть гораздо легче. Минхо интересно: а с этой ли он стороны Кафе «Nuit»? «Но, — думает он, — владелец не выпускает посетителей с другой стороны, а те немногие, кто всё же умудряется перейти на эту сторону, попросту сбегают». Спустя некоторое время этот посетитель закрывает свой ноутбук и, потягиваясь, встаёт. Он снимает капюшон, открывая маленькое, покрытое веснушками лицо, и шепчет что-то о том, как тяжело быть «чёртовым посыльным». Он направляется к двери, кивая на прощание владельцу. Колокольчик звенит как раз в тот момент, когда Чан с глухим стуком ставит длинную бумажную чашку перед Минхо — его фраппе. Минхо оборачивает пальцы вокруг чашки, размешивая напиток трубочкой, и смотрит, как взбитые сливки кружат, кружат, кружат и тают в гипнотическом водовороте напитка. Он облизывается, представляя себе кое-что другое, похожее на сливки, и, наконец, оборачивает губы вокруг трубочки. Шёпот вырастает до приглушённого крещендо, беспокойного, возбуждённого. Он делает глоток. Чем больше он смакует свой фраппе на языке, тем больше у него всё плывёт перед глазами. Его тихое дыхание эхом раздается в его голове, пока он пытается сфокусироваться на чём-нибудь: на полу, на столе, на мерцающем кольце с обсидианово-чёрным камнем на его пальце — но он не может, не может. Он покачивается на сидении, и Чан придерживает его, мягко касаясь. Сквозь вздохи, звон и шёпот он различает лай трёх щенков Чана. Он смотрит на них, лающих возле его ног, но из-за плывущего зрения они то расплываются, то разделяются, то снова сливаются воедино, пока не выглядят как один пёс с тремя головами. Чан протягивает ему руку, как шофёр, как сопровождающий, и, оторвавшись от своего фраппе, Минхо принимает её, поднимаясь. Когда мир вокруг него кренится и изгибается, он издаёт тихий звук недовольства и спотыкается. Чан не позволяет ему упасть, крепко держа за руку — как будто он будет вечно мучиться в глубинах ада, если Минхо упадёт и получит хотя бы один ушиб на колене. Чан задевает кольцо на пальце Минхо и мгновенно отдёргивает руку, словно оно обожгло его. Он становится с другой стороны от Минхо и берёт его за другую руку, помогая ему дойти до зеркала на стене. Минхо едва ли может различить собственное отражение и отражение картины реки за ним. Он осторожно поднимает свою руку. Хоть он и делал это уже несколько раз, его сердце всё ещё колотится в предвкушении. Он прижимает пальцы к зеркалу и подушечками чувствует его холодную гладкость. Затем мягко давит, и, как по волшебству, поверхность зеркала искажается и изгибается вокруг его пальцев, рябит и расходится, как вода, под его касанием. Шёпот становится очень громким, звучит так, будто он в его голове: захватывает каждый уголок, поглощает каждую мысль. Он давит сильнее, ощущая лёгкое сопротивление, словно погружается в вязкую жидкость; словно погружает пальцы в банку холодного мёда. Затем следует предплечье, потом — локоть. Чан крепко придерживает его, когда он поднимает ногу и ступает наполовину через зеркало, чувствуя, как оно расходится вокруг него и открывает ему путь от макушки до пят. Затем он поднимает другую ногу и полностью переходит на другую сторону — его размытое зрение мгновенно восстанавливается и становится чётким, а дыхание успокаивается. Чан проходит за ним. Поверхность зеркала выравнивается и вновь выглядит как обычное стекло. Призрачный шепот превращается во всеобщий гул разговоров — по крайней мере, именно так бы он и звучал, если бы они находились на стороне, с которой пришёл Минхо. Здесь этот гул звучит мертвенно-холодно и безжизненно. Как только несколько пар глаз выглядывают на Минхо из темноты кафе, гул затихает. Минхо глядит в ответ. Здесь всё такое же, как и на другой стороне: это зеркальное отражение Кафе «Nuit». Только более холодное, более серое, более мёртвое, с циркулирующим в воздухе запахом смерти и разложения. Деревянные столы более тёмного, зловещего цвета; украшения на морскую тематику теперь выполнены в средневековом стиле и наводят ужас; на одной из картин в рамке теперь изображён человек в капюшоне, ведущий мёртвые души через реку. Картина, висящая на стене напротив зеркала, также изображает реку, но с чернильно-чёрной водой, текущей в другую сторону. Она блестит, как смола, и окружена неровными серыми камнями и сталагмитами. Что-то касается его ноги. Он смотрит вниз и видит взрослого пса с тремя головами, с чёрной, как ночь, шерстью. Он спокойно сидит возле него в боевой готовности, как стражник. Чан говорит впервые за вечер: — Он ждёт тебя. Парообразные, расплывчатые гуманоидные тела, сидящие (если Минхо может назвать это так) за столами, двигаются и кивают, как будто соглашаясь с Чаном. Здесь много посетителей, но многие из них бесформенные и созданные из тени. Сегодня ночью здесь есть только одно существо, состоящее из плоти — пожилая женщина с кожаными крыльями, сидящая рядом с дверью. Она подносит чашку к своим губам и смотрит на большой чёрный гроб, лежащий на каменном пьедестале в центре кафе. Минхо разглядывает гроб, вопросительно наклоняет голову и смотрит на Чана в поиске ответов. — С каждым разом, когда ты приходишь, он шепчет нам… просит поднести его всё ближе и ближе к кафе. Сегодня мне пришлось отодвинуть столы и отогнать посетителей, чтобы освободить место для его кровати, — говорит тихо Чан. — Ему всё не терпится проснуться, стать ближе к твоему миру. Скоро он проснётся и будет готов перейти через зеркало. Минхо делает глубокий вдох, теребя кольцо на пальце. Затем медленно шагает в сторону гроба и заглядывает в него. Красивый. Губы Минхо приоткрываются: неважно, сколько раз он его уже видел, Минхо никогда не перестанет испытывать благоговейный трепет. Его красота бледна, холодна и ужасна, но, тем не менее, он прекрасен, лёжа в бархате кровати-гроба с аккуратно сложенными на его торсе руками. На нём чёрная парадная рубашка, обшитая серебряной вышивкой и украшенная серебряными и чернильно-чёрными жемчужинами. На его груди серебряная брошь в виде змеи, а вокруг головы оборачивается блестящий серебряный венец. Минхо одел его в это во время его последнего визита. Как Чан и сказал, он теряет терпение — Минхо видит шевеление глазных яблок под веками, случайное подёргивание пальца. Но его дыхание всё ещё остаётся медленным и слабым: когда Минхо кладёт свою руку на его грудную клетку, она едва поднимается и опускается под его ладонью. — Джисон, — шепчет Минхо, восхищаясь его спящим лицом. Он проводит пальцами по щеке Джисона и почти представляет слабую улыбку на его губах. Просыпайся скорее. Маленькая, скрытая где-то в глубине часть сердца желала обратного, несмотря на то, насколько искренне он хотел помочь. Продолжай спать. Минхо закусывает губу. Позволь мне возвращаться сюда постоянно и касаться тебя вечно. Как только Джисон проснётся, он больше не будет нужен в этом мире. Он больше не сможет вернуться. Минхо не думает, что сможет выдержать возвращение к нормальной жизни обычного студента университета; он не думает, что сможет снова прийти в Кафе «Nuit» и с тоской смотреть в зеркало на стене, пока отчаяние, печаль и грусть будут топить его на глубину шести футов. Он пытается забыть об этом, но по мере того, как Джисон становится ближе к пробуждению, он становится всё беспокойнее и беспокойнее. И его тревожность только растёт, когда Минхо видит его в нескольких метрах от зеркала, через которое он собирается пройти после того, как проснётся. Он держит руку Джисона, пока пытается развеять свои негативные мысли. Мизинец Джисона дёргается. Слабо оборачивается вокруг пальца Минхо. Минхо чувствует, как из-за этого простого касания горячий огонь вспыхивает внутри него, как лава, выжигающая его вены. Его жажда Джисона снова неумолимо растёт и заставляет желать его всё больше, больше и больше. Пока Чан помогает ему забраться в гроб к Джисону, он чувствует, как мёртвые глаза следят за ним, но он, впрочем, и не против. Он давно привык к публике, когда занимается любовью с Джисоном, когда любит Джисона. К тому же, все они знают, что благодаря каждому касанию, каждому поцелую они процветают и становятся ближе к пробуждению своего короля. Тем более, они тоже хотят его — каждый раз Минхо чувствует желание в их взглядах, и это лишь больше распаляет его. Будь это кофе в их чашках, кровь живого или что-нибудь совершенно другое, Минхо не волнует. Он всё равно не может здесь ничего пить и есть — он не принадлежит к этому месту. Его приводят сюда только для того, чтобы пробудить Джисона. Поэтому он позволяет им пить их напитки, пока они наблюдают, как он седлает бёдра Джисона. Гроб помещает в себя только одного человека, но он достаточно широкий для того, чтобы свободно лечь поверх Джисона. Он опускает туловище, не сводя глаз со спящего лица Джисона, и растягивается по его телу; устраивается так, чтобы прижаться к нему от груди до промежности. Его тёплое дыхание обдувает губы Джисона, и он выдыхает, крутит бёдрами, трётся своей промежностью о твёрдую выпуклость в штанах Джисона. Он задыхается от этого ощущения, ресницы трепещут, когда он облизывает свои губы. Джисон слишком хорош. Даже спящим он способен заставить Минхо чувствовать себя так, словно он на небесах (как бы иронично это ни звучало). Если бы он мог — ох, если бы он мог — Минхо бы скакал на члене Джисона днями напролёт, и он даже не против того, что ему приходится делать буквально всю работу самостоятельно. Он зарывается лицом в его шею, проводит носом по её боковой поверхности и вдыхает аромат Джисона — лаванда, царственность и бессмертие. Его пальцы обвиваются вокруг его бицепсов, и от ощущения мышц под ладонями он закусывает губу. Джисон очень сильный. Он мог бы расшвырять Минхо во все стороны, если бы был в сознании — Минхо уверен. От этой мысли у него внутри всё сжимается от жара, и он двигает бёдрами более отчаянно в поиске бо́льшего трения о податливое, дремлющее тело Джисона. Он тяжело дышит напротив его шеи, оставляя мокрые поцелуи с открытым ртом во всех местах, до которых он может дотянуться; даже прижимает язык к его адамову яблоку и смачно облизывает шею. Где-то на задворках его сознания у него появляется непреодолимое желание поцеловать Джисона, будто кто-то нашептывает ему эту мысль, внушает её. Поэтому он ведёт языком к подбородку, поднимается к губам и прижимается к ним с поцелуем, посасывая его мягкие губы и проскальзывая языком в его расслабленный рот. Он облизывает каждую щель во рту Джисона, стонет от особенно блаженной вспышки удовольствия, вызванного трением, которая посылает по его телу разряды тока. Он обхватывает одной рукой его подбородок и наклоняет его голову, чтобы жадно пососать его губу и провести языком по ней. Другой рукой гладит его грудь, мнёт и сжимает её, проходится по соску через ткань одежды. Он отстраняется только для того, чтобы мазнуть языком по крошечной родинке, прежде чем снова завладеть губами Джисона. Шёпот вокруг них становится громче. Собака Чана издаёт один единственный лай и замолкает. Где-то в какофонии звуков, звенящих у него в голове, Минхо кажется, будто бы он слышит команду — сначала неразборчивую, сливающуюся с остальными шумами, а затем медленно-медленно возрастающую над беззвучным шёпотом. Быстрее. Минхо стонет. Джисон. Он знает — это Джисон. Это не первый раз, когда Джисон обращается к его разуму таким образом: так он отдаёт приказы Чану и другим, даже пока он спит. Минхо подчиняется, хватается за обе стенки гроба и приподнимается. Он мычит, закидывает голову назад, вкладывает всего себя в то, чтобы выкручивать своими бёдрами жёсткие, быстрые круги, тереться своим членом и задницей о колени Джисона. Пока он получает удовольствие от его тела, хныканья, крики и горячие тяжёлые вздохи слетают с его губ, а блаженство покалывает на самых кончиках его пальцев. Сквозь прикрытые веки он осматривает Джисона, и, как и ожидалось, это зрелище заводит его, как и всегда: пока Минхо берёт всё, что он хочет, Джисон просто лежит, его ресницы простираются над его пухлыми щеками, его красные, податливо раскрытые губы влажно блестят из-за слюны Минхо. Ох. Глаза Минхо начинают закатываться. Возбуждение резко вспыхивает в его внутренностях — он приближается к краю быстрее, чем думал. Может, он так и кончит. Он низко стонет, переставляет руки со стенок гроба на грудь Джисона, его голова свисает между его плеч — так он может провести руками по его одетой груди. Да, он знает, что одержим им, но кто бы не был, когда у Джисона такие груди? Он не сводит глаз с Джисона, хотя его так и подмывает закрыть их; его бёдра дрожат, а движения становятся всё беспорядочнее. Всё равно он сегодня устал после занятий. Сейчас он удовлетворится этим, а затем пойдёт отдыхать– Глаза Джисона распахиваются. Минхо удивлённо вздыхает и отшатывается. Прежде чем он успевает полностью отстраниться, ниоткуда вырывается рука и хватает его за запястья, притягивая вплотную к Джисону. Он снова вздыхает, но звук переходит в стон, когда бёдра под ним толкаются вверх, а сильные руки крепко прижимают его к телу Джисона и не позволяют вырваться. — Гнх, — Минхо трясёт от шока, он пялится широко раскрытыми глазами в другие, полностью поглощённые чернотой. Джисон моргает, и чернота, похожая на смолу, исчезает из его глаз. Внезапно Минхо смотрит в обычные тёмные глаза, вокруг которых появляются морщинки, когда губы изгибаются в ухмылке. — Привет, Дорогой. Не успевает Минхо ответить, как мир кружится вокруг него. Он кряхтит, когда его спина сталкивается с дном гроба. Когда Минхо приходит в себя и понимает, что смотрит на Джисона снизу вверх, тот нависает над ним, словно запирая в клетке, и рассматривает с ног до головы так, словно он — его самая любимая сладость в Кафе «Nuit». — Как мне повезло, — напевает Джисон. — Какое вкусное маленькое угощение в честь моего пробуждения. Из-за тысячелетнего сна его голос всё ещё сиплый, а кожа — бледная и холодная. Он гортанно мычит, пока изучает Минхо. Минхо уверен — это не первый раз, когда Джисон видит его: может, тело Джисона и спало, но его сознание — никогда. Минхо смотрит на него снизу вверх, всё ещё широко раскрыв глаза в недоумении. — Джисон… Внезапно рука оборачивается вокруг горла Минхо, и его губы в удивлении приоткрываются. Он наклоняет голову, как покорная маленькая овечка, чтобы Джисон мог лучше схватиться за его шею. Умоляющий скулёж срывается с его губ. Джисон воркует, гладит его подбородок большим пальцем. — Ты такой чувствительный, Дорогой. К разочарованию Минхо, Джисон переводит внимание на собственное тело, в следующие несколько мгновений осматривая его: он наблюдает за тем, как сгибаются его пальцы и руки, проверяя их впервые за долгое время. Сквозь обтягивающую рубашку Джисона Минхо может видеть пульсацию бицепсов, движение его плеч и грудных мышц. Он сглатывает. В процессе этого Джисон не убирает руку с шеи Минхо; наоборот — собственнически сжимает пальцы на его горле, словно удерживая его на месте. Но куда бы Минхо мог уйти? Наконец, Джисон поднимает голову и выглядывает что-то в кофейне пронзительным взглядом, облизывая зубы. «Зеркало», — думает Минхо, прерывисто дыша. Минхо передёргивает от этой мысли, и Джисон, наконец вспомнив о нём, переводит на него взгляд. Минхо смотрит на него, затаив дыхание. — Милашка. Как только это слово слетает с губ Джисона, звук рвущейся ткани разносится по кофейне, шокируя всех. Джисон срывает с себя испорченную рубашку, обнажая широкие участки кожи; затем масса толстых угольно-чёрных щупалец распускается за спиной Джисона, посылая леденящий холод по спине Минхо. Они скользят и извиваются во все стороны, образуя вокруг Джисона своеобразный тёмный ореол, окутывающий дрожащего Минхо тьмой. Одно из щупалец — ох, удивительно нежное — берёт руку Минхо и поднимает её к лицу Джисона. Джисон моргает, и чернота, подобная смоли, снова поглощает его глаза. Он наклоняет голову и осматривает руку Минхо — нет, подождите — осматривает кольцо, которое он ему подарил. — Видишь, — он напевает низким, бархатным голосом. Почти любящим, думает Минхо, если бы это не было так неуместно в этой ситуации. — Я знал, что оно будет тебе к лицу. Минхо молчит. Он всё ещё не может прийти в себя. Джисон проснулся. Он не может в это поверить. С одной стороны, он вне себя от радости. Это ведь его работа, не так ли? И он справился с ней. Джисон наконец-то проснулся. К тому же, седлать спящего Джисона — это всё, конечно, хорошо и прекрасно, но он ждал того дня, когда его оттрахают до дрожи в коленях. Но вот с другой стороны… Когда одно из щупалец касается его бедра, он сглатывает свои переживания. Наконец обратив внимание на щупальца, он понимает, что тонкие, как нити, полосы красно-оранжевого цвета — цвета магмы под обугленной породой — покрывают каждое щупальце подобно венам, подобно украшениям. Каждое щупальце даже отливает определённым красноватым оттенком на свету. «Красиво», — неожиданно думает Минхо. Он вздрагивает, когда Джисон без предупреждения вцепляется в его брюки и нижнее бельё и разрывает их на части, словно они всего лишь бумага, полностью оголяя нижнюю половину тела Минхо. Минхо в шоке смотрит на него, пытаясь свести бёдра и свернуться калачиком, но терпит неудачу из-за Джисона между его ног. Джисон лишь одаривает его вожделеющим взглядом и самодовольной ухмылкой, хватается руками за его бёдра и широко раскрывает их. Стыд и возбуждение обдают всё тело Минхо жаром, когда Джисон пристально смотрит на его трепещущую дырочку. Однако Джисон поднимает его ноги, и Минхо смотрит на него с любопытством. Щупальце обвивается вокруг щиколоток и крепко связывает их; другое щупальце оборачивается вокруг его запястий и прижимает их к его груди. Ухмылка Джисона становится шире, когда он видит Минхо, который теперь лежит связанный и беспомощный в его собственном гробу, подобно пойманной добыче. Он ведёт рукой по задней стороне бедра Минхо легко как пёрышко — прикосновение щекочет Минхо. Джисон крепко сжимает одно из его бёдер, впиваясь пальцами в мягкую плоть, и Минхо удивлённо вскрикивает. Джисон лишь хмыкает, мнёт и ощупывает его бёдра. — Ты никогда не доставлял мне удовольствие своими бёдрами, Дорогой, — рассуждает Джисон и наклоняется так, чтобы он мог провести носом по внешней стороне одного из бёдер Минхо; чёрные, как смоль, глаза изучают лицо Минхо. От этого действия по всему его телу пробегает дрожь, что только заставляет Джисона ухмыльнуться шире. Он вдыхает аромат кожи Минхо, приоткрывает свой рот и проводит зубами по его ногам. Наконец, Джисон приспускает свои брюки; щупальце скользит и протягивает Джисону маленький стеклянный флакон, который тот берёт и открывает. Он выливает скользкое содержимое на руку, разогревает его; затем покрывает этим свой член и несколько раз лениво толкается в руку, свесив голову назад. Он выливает остатки смазки из флакона на бёдра Минхо, щедро размазывая жидкость по каждому дюйму кожи, до которого может добраться. Он хватает Минхо за щиколотки, всё ещё удерживаемые щупальцами, и медленно, дразня, трётся членом вверх-вниз по задней стороне поднятых бёдер Минхо. Минхо пытается приподняться, но одно из щупалец набрасывается на него и оборачивается вокруг его шеи, прижимая его голову обратно к бархату гроба. Он гортанно стонет, возбуждение разливается по его внутренностям из-за грубого обращения с ним и того, что его удерживают так, словно он всего лишь кукла. Наконец, Джисон проскальзывает своим членом в узкое пространство между его бёдер. Руки вцепляются в лодыжки Минхо, и он стонет, как только начинает двигаться. Минхо стонет тоже: вид того, как головка члена Джисона появляется и исчезает между его бёдер, заставляет его сжиматься вокруг пустоты, а голову — кружиться. Одного ощущения толстого твёрдого члена Джисона, влажно скользящего между его бёдер, достаточно для того, чтобы пальцы его ног поджимались. Он чувствует себя абсолютно грязным, опустившимся до того, чтобы быть простой игрушкой, от которой этот потусторонний король получает своё удовольствие. Он высоко стонет во всё горло, когда щупальце трётся о его открытую дырочку — мокрую, скользкую и горячую — и толкается в него, заставляя подавиться криком. Его руки всё ещё связаны, поэтому всё, что он может делать — кричать и выгибаться в спине — пока тонкое щупальце начинает двигаться в нём, вероятно, для того, чтобы заранее открыть его для Джисона. Тем временем, Джисон наклоняется вперёд, прижимая колени Минхо к его груди, пока его бёдра ускоряются, а член безумно хлюпает между бёдер Минхо. С каждым толчком ткань его брюк ударяется о заднюю поверхность бёдер Минхо, приглушённые шлепки нарастают и звенят в кофейне, создавая грязный, непристойный контраст с серьёзностью и унылой серостью этого места. Когда щупальце проходится по месту внутри него, заставляющему его вздрогнуть и пронзительно закричать, Минхо извивается — но едва ли: щупальца и руки Джисона всё ещё удерживают его. Его крик заглушает толстое щупальце, проскальзывающее в его рот и заставляющее широко растянуться вокруг него. Уголки его губ горят как нельзя лучше из-за обхвата щупальца, его челюсть пытается приспособиться к его размеру. Его горло сжимается вокруг щупальца, когда оно скользит глубже, чем он думал — немного дальше задней стенки горла — заставляя его давиться и неистово закатывать глаза. Щупальце вокруг его шеи мягко сжимается, словно одновременно успокаивает и дразнит. Минхо просто принимает всё это, полностью беспомощный перед силой Джисона; он не больше, чем просто игрушка, кукла, которую он может трахать и делать с ней всё, что ему заблагорассудится. Щупальце в его заднице извивается внутри него — это ощущение настолько кристально чистое, что его бёдра брыкаются, а спина сильнее выгибается — и увеличивается, словно считает, что теперь Минхо готов принять бо́льший размер. Он громко стонет вокруг щупальца в его рту, когда другое в его заднице продолжает целенаправленно поглаживать его простату. Ещё одно щупальце оборачивается вокруг его члена и скользит по нему вверх-вниз, подгоняя его к краю. Верхняя губа Джисона выгибается от удовольствия, его брови хмурятся, и он затихает, балансируя на краю. Его бёдра опасно сбиваются с ритма — с одним глубоким протяжным стоном он закрывает глаза и кончает на Минхо. Джисон сжимает бёдра Минхо настолько крепко, насколько может, поддерживает себя одной рукой за голову Минхо, пока переживает свой оргазм. Как раз в тот момент, когда щупальце резко надавливает на сладкое местечко Минхо и струйка спермы попадает на его лицо, Минхо напрягается и тоже кончает, крепко зажмуривая глаза. Он стонет, его бёдра дрожат. Когда щупальце покидает рот Минхо, он судорожно вдыхает, пот заливает всё его тело, грудь тяжело вздымается. Но, не дав ему восстановиться, щупальца уже тянутся к нему, поднимают его и усаживают на колени Джисона, пока тот укладывается в гробу. Голод в его глазах вспыхивает с новой силой. Минхо почти падает, но щупальца подхватывают его, разворачивая лицом в направлении ног Джисона. Он чувствует, как что-то твёрдое упирается в его вход, и он ахает, пытаясь вопросительно взглянуть на Джисона за собой. Но едва он успевает это сделать, как его опускают на член Джисона, заставляя заскулить. Скольжение скользкое и лёгкое — его хорошо до этого растянули. Удивлённый даже не тем, что Джисону не понадобилось время для восстановления, а самим действием, Минхо поддерживает себя руками за спиной, прижимаясь ладонями к скользкому от пота животу Джисона. Шока от удовольствия вполне достаточно, чтобы пробудить его после предыдущего оргазма, но ему всё ещё требуется мгновение, чтобы отдышаться и привыкнуть к повышенной чувствительности, к ощущению члена Джисона внутри него, к его обхвату, широко растягивающему его и заставляющему его стенки подстраиваться под его форму. Жёсткие щупальца берут его руки и позволяют держаться за них, как за ручки. Он чувствует, как Джисон передвигается, и его крепкая грудь прижимается к его спине. Минхо ничего бы так не хотел, как стянуть с себя рубашку и почувствовать Джисона кожа к коже, почувствовать, как все его скользкие мышцы перекатываются напротив его тела. Но он не может заставить себя даже попытаться заговорить. — Подвигай бёдрами, как хорошая маленькая игрушка, Дорогой, — Джисон рычит ему на ухо, вибрация от груди Джисона пробегается по его спине. Руки оборачиваются вокруг его талии и направляют его, когда он сам насаживается на член Джисона, заставляя обоих простонать. Он слышит, как Джисон глубоко выдыхает, и чувствует горячие губы на своей шее, спускающиеся шумными поцелуями к задней стороне его плеча. Он хнычет, сжимается вокруг Джисона и начинает робко двигать своими бёдрами, трахая себя его членом и держась за щупальца. Джисон открывает рот и проводит языком по всему изгибу шеи и плеча Минхо, жёстко посасывает, заставляя Минхо захныкать и закинуть голову на его плечо. Хватка Джисона на его талии становится жёстче и направляет его насадиться глубже — Минхо отпускает щупальца, перемещая руки на запястья Джисона, желая как можно больше чувствовать его. Он покорно двигает бёдрами и ахает, когда член Джисона проходится по его простате. Взгляды на нём. Он чувствует взгляды на них. Пронзительные холодные взгляды бесформенных теней за столиками в кафе. Всё это внимание заставляет его кожу гореть от смущения и возбуждения. Он отчаянно выдыхает имя Джисона, стискивая его запястья и умоляя — он даже не уверен, о чём именно. Джисон ведёт носом по шее наверх и нежно посасывает чувствительное место чуть ниже его уха, заставляя Минхо плавиться на его груди. Он скулит в знак протеста, когда Джисон отстраняется, но он лишь хватает его запястья, сцепляет их за его спиной, упирается ногами в гроб и… Джисон резко толкается. Минхо громко кричит во всё горло, наэлектризованный зарядом удовольствия, пронзающим всё его тело. — Такой чертовски узкий, Дорогой, — Джисон стонет, руки почти до боли сжимаются вокруг запястий Минхо. Он устанавливает резкий и быстрый ритм, толкаясь в мокрое нутро Минхо и заставляя его отскакивать на члене. Минхо теряет равновесие и несколько раз почти падает — щупальцам приходится схватить его за волосы, просто чтобы удерживать его на месте. Он чувствует себя абсолютно маленьким и бесполезным; куклой, которой нужно говорить, что делать, и которую нужно держать на одном месте, чтобы она не упала и не разбилась. Он стонет и кричит с каждым толчком, слюна стекает с уголка его рта, когда он начинает погружаться в море наслаждения. Щупальца оборачиваются вокруг его щиколоток и шире разводят его ноги, позволяя члену Джисона глубже проникать в него — глубже, чем когда-либо — и он задыхается. Его член подпрыгивает вместе с ним, ударяется о его живот снова и снова, когда Джисон ускоряется. Его чёлка трясётся, попадая прямо в глаза, но его это мало волнует: его смущают взгляды, жадно наблюдающие за ним и его истекающей дырочкой, растянутой вокруг члена Джисона, словно он хорошенький музейный экспонат. То, что его видят в его самом грязном и в самом разбитом виде, не более чем любимой игрушкой Джисона, заводит его очень сильно, чрезмерно. Он начинает лепетать, кусать и облизывать свои губы — щупальце великодушно проскальзывает в его рот. Он плачет от облегчения, когда его рот наконец заполняет что-то, что он может сосать и на что он может пускать слюни. — Моя узкая куколка, — Джисон рычит. Теперь он вбивается в Минхо жёстко и грязно, стальной хваткой сжимая его запястья. Минхо булькает что-то бессвязное, чем только подначивает Джисона беспощадно засмеяться. Он толкается резко, просто чтобы услышать, как Минхо задушено кричит вокруг щупальца. — Смотри, все видят, какая ты жалкая маленькая покорная кукла для меня, Дорогой. Даже Чан видит. Минхо скулит на это; ему едва хватает энергии и слаженности действий для того, чтобы открыть трепещущие веки и взглянуть на Чана. Он занят приготовлением напитков; Чан действительно поднимает взгляд на короткий миг, но только чтобы потворствовать капризам Джисона, и, не проходит и двух секунд, как вновь возвращается к своей работе. Минхо хнычет снова. Он слышит Джисона в своей голове, его беспощадно дразнящий шёпот: «Ты хочешь, чтобы он присоединился, Дорогой?». Когда Минхо скулит отчаянно и умоляюще, неистово кивая своей головой, Джисон зловеще посмеивается: «Как-нибудь в другой раз». Возможно, Минхо лепечет «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», но даже он больше не может понять своё бессмысленное бормотание; он даже не знает, что он пытается сказать. Возбуждённый, призрачный шёпот, который он слышит, вызывает головокружение, пускает новую волну возбуждения по его внутренностям. Пальцы на его ногах поджимаются, впиваются в бархат гроба, когда он снова устремляется к краю. Сверхчувствительность, оставшаяся после предыдущего оргазма, усиливает ощущение каждого толчка и каждого касания по его сладкому месту. Его зрение плывёт, и ещё до того, как он осознаёт это, он оказывается лицом к лицу с улыбающимся Джисоном. Он ошеломлённо смотрит на него, пока его тело дрожит от вожделения, и Джисон лишь шире улыбается, прижимая что-то к его губам. — Кусай от души, любовь моя, — говорит ему Джисон. Минхо понимает: это фрукт, тёмный и кроваво-красный. Он послушно открывает широко рот и кусает. Сок большого количества семян разражается на его языке, и каким-то образом, по какой-то причине вкус усиливает его возбуждение, заставляет огонь в его крови разгораться сильнее, яростнее. Немного сока стекает по его подбородку — Джисон слизывает его и целует. — Хороший мальчик, — Джисон хвалит его, толкает на спину и как следует трахает. Джисон широко раскрывает его ноги, хватает его за талию и вдалбливается в него так жёстко и быстро, насколько он может. Тело Минхо трясётся, его голова мягко бьётся о стенку гроба и он кричит, оборачивая руки вокруг плеч Джисона и утягивая его в поцелуй с фруктовым вкусом. Когда Минхо открывает глаза, он видит, как Джисон страстно смотрит на него, нахмурив брови. Словно нет больше ничего другого, на что он бы предпочёл смотреть; словно Минхо — лучшее зрелище, которое он когда-либо видел. И этот напряжённый взгляд — то, что доводит его до края во второй раз. Его глаза прикованы к глазам Джисона, он выгибается всем телом и кончает. Джисон с шипением втягивает воздух, дрожа от того, как плотно Минхо сжимается вокруг его члена. Он наклоняется, кусает его за плечо, и затем Минхо чувствует, как что-то горячее и густое заполняет его, заставляя задыхаться и трястись. Джисон трахает его сквозь их оргазмы, покачивает своими бёдрами до тех пор, пока они оба полностью не выжаты. Когда они заканчивают, Джисон приобнимает его, они вдвоём тяжело дышат и смотрят друг другу в глаза. Минхо стирает капельку пота, стекающую по виску Джисона, и поправляет его съехавший венец-корону, проводя пальцем по иностранным символам, выгравированным на серебре. Джисон украдкой чмокает его. Джисон перемещает их так, что теперь они лежат на боку, лицом друг к другу. Так они отдыхают некоторое время; шёпот утих, сменившись более мягким, мирным затишьем, и Минхо где-то слышит, как Чан ставит стакан с напитком на какой-то столик. В конце концов, Минхо всхлипывает. Довольное выражение на лице Джисона исчезает, и он с беспокойством смотрит на Минхо: — Что случилось, Дорогой? — Вот и всё, — Минхо шепчет. Его сердце проваливается в желудок. Мои обязанности выполнены. Теперь он бесполезен. Теперь его живой душе запрещено когда-либо возвращаться сюда вплоть до дня его смерти. К его удивлению, Джисон смахивает слёзы, стекающие по его щекам, и улыбается. — Не плачь, любовь моя. — Я больше не смогу увидеть тебя, — с грустью говорит Минхо, держа руку Джисона. Он смотрит в его глаза. Только если… Каким бы безумным он ни был, он мог поклясться, что задумался об этом на один краткий миг. Джисон хмуро смотрит на него: — Даже не смей. Я никогда не прощу тебя. Твоё время ещё не пришло. Минхо сглатывает. Он знает. — Но– Джисон наклоняется к нему так, будто бы он хочет рассказать ему секрет. Минхо дрожит, когда чувствует его холодное дыхание у своего уха. Большой палец вытирает тонкую дорожку сока, стекающую по подбородку Минхо, отправляя его обратно в рот. Минхо покорно облизывает палец, наслаждаясь вкусом. — Что бы ни случилось, пообещай мне, что вернёшься в Кафе «Nuit». А сможет ли он это вынести? Минхо отводит взгляд. Видеть зеркало и не иметь больше возможности пройти через него? — Пообещай мне, любовь моя. Минхо проглатывает свою боль. — Я обещаю. Джисон улыбается. — Это подарок для моего суженого. Минхо едва улавливает последние слова Джисона: его глаза закрываются и он погружается в знакомую дремоту, когда напиток, приготовленный для него Чаном, начинает покидать его организм. В этот раз, вместо того, чтобы проснуться за столиком Кафе «Nuit» в три часа ночи, он просыпается в своей собственной кровати. Утреннее солнце льётся через окно и омывает его лицо, и он почти верит в то, что это всё было просто глупым сном.

☪️

Даже несмотря на то, что он пообещал Джисону вернуться, он не мог заставить себя и близко подойти к перекрёстку, на котором находится Кафе «Nuit». Чтобы забыть, он вынужден избегать. Он запирается в своём общежитии или в библиотеке в университете, пытаясь готовиться к экзаменам, но вместо этого продолжает возвращаться к мыслям о голосе Джисона и о его прикосновениях. Чанбин начинает беспокоиться. «Ты выглядишь подавленным, хён», — говорит ему Чанбин, благослови его господь. — «Давай сходим в торговый центр, м?» Минхо соглашается. Он надеется, что это отвлечёт его. Чанбин приводит его в «Starbucks» и говорит, что он угощает. Минхо ёжится. Кофейня, хах. Что ж, по крайней мере, это могло бы помочь ему немного забыть о старой. Чанбин уходит делать заказ. Минхо смотрит через стеклянные панели, наблюдая за проезжающими за пределами торгового центра машинами, и постукивает ногтями по столу. — Значит, ты нашёл новую кофейню. Минхо вздрагивает. Когда он поворачивается, кудрявый мужчина в чёрной футболке-безрукавке сидит рядом с ним, рассматривая интерьер «Starbucks», и кривится при виде помещения, где готовят кофе. — Чан, — тупо произносит Минхо. — Да. Минхо моргает, глядя на него, и хмурит брови. — Что ты здесь делаешь? Чан закатывает глаза и смотрит на него равнодушно. Затем смеряет его серьёзным взглядом. — Кое-кто тебя ищет. У Минхо спирает дыхание. — Мне сказали убедиться, что ты сдержишь определённое обещание. Минхо отводит взгляд. — Тогда почему он не пришёл сам? — осмеливается спросить он. — Он теперь может сделать это, не так ли? Перейти через зеркало? — О, он сделал это. Он наблюдал за тобой, — Чан пожимает плечами. — Он знает, что ты здесь с кем-то. Минхо замирает. — И он сердится. Он большой собственник, сам понимаешь, — Чан бросает на него взгляд и Минхо сглатывает. — Он вернулся домой в плохом настроении и сказал прийти и вернуть тебя ему. «И убедись, что кольцо на нём», — Чан плохо передразнивает голос Джисона, и этого почти достаточно, чтобы заставить Минхо смеяться. Если бы только смесь предвкушения и тревоги не клубилась сейчас в его груди, доставляя трудности при дыхании. Чан кривит лицо: — Я думал, моя работа заключается в том, чтобы сопровождать умерших на другую сторону. Почему мне велят сопровождать тебя? Минхо наполовину смеётся, наполовину плачет. — Да, но, Чан, — он постукивает ногтями по столу, — ты знаешь, что теперь даже с твоими напитками я не могу вернуться, только если я не умру– — Разве ты не помнишь тот фрукт, что он дал тебе? Минхо нахмурился. — А что с ним? — Это фрукт смерти, Минхо, — Чан говорит низко. — Ты съел шесть семян. Шесть месяцев в году тебе разрешено посещать другую сторону когда тебе угодно. И тебе даже больше не нужно пить мои напитки… Хотя мне будет приятно, если ты будешь. Я имею в виду обычные, — он снова пожимает плечами. — Ты думаешь, Джисон дал тебе тот фрукт просто так? Он знает, что он делает: у него всё продумано ещё до того, как ты подумаешь спланировать это. Ресницы Минхо трепещут, когда он пытается осмыслить слова Чана. — Он подарил тебе то кольцо не просто в качестве знака внимания или приза, — Чан говорит мягко, поглядывая на кольцо на пальце Минхо. — Он не просто хотел пророчества — он не просто хотел заниматься сексом с тобой при каждом удобном случае и он не просто хотел, чтобы ты помог ему проснуться. Он назвал тебя своим суженым, глупый мальчишка. Он с самого начала хотел обвенчаться с тобой. Позже, гораздо позже, когда распухшая полная луна висит в чернильно-чёрном небе, Минхо направляется к кофейне, расположенной на пересечении улиц Левантер и Миро, с Чаном рядом и обсидиановым кольцом на пальце. Когда Минхо проходит через зеркало, одинокая фигура, облачённая в чёрные одежды, с серебряным венцом на голове, сидит на диване под картиной с изображением реки, держит серебряный кубок и пьёт что-то, похожее на напиток с обильным количеством взбитых сливок. Трёхглавый пёс Чана сидит послушно рядом и виляет хвостом, пока мужчина свободной рукой гладит голову посередине. Джисон откидывается на своём сидении, пока Минхо тихо стоит возле зеркала, уставившись на него глазами лани. Его глаза сверкнули. — Ты определённо не торопился выполнять своё обещание, Дорогой.