Don't crucify me

***

          – Ты сидишь на подоконнике в моей спальне, в моей любимой футболке, и куришь мои любимые сигареты, – Плотников бесстыдно озвучивает собственные мысли. Он размеренно потягивается на большой кровати, босыми ногами сворачивая комок из мятой белоснежной простыни, отталкивая её на самый край. – Как же мне повезло такого красивого урвать.           – Аванс натурой возьму. – голос Влада тихий и сонный. Он тепло улыбается, переводя взгляд на такого Костю. Ленивого, расслабленного, спокойного. Одной фразой – вне роли. Несказанно талантливый Влад на четыре года младше своего случайного сожителя. Чудовищно ручной, бесконечно ласковый и приятный образ молодого человека двадцати двух лет не мог не вызвать лучезарную улыбку, тем более на физиономии Кости. Он создал эту личность только для него. Остальные же не видят ничего, кроме бесконечного негатива, исходящего от парня. Он открыт исключительно для Плотникова. Коноплёв по его мнению – чёртова сказка. Сказка, таскающая его одежду, закрыв глаза на параметры размера. Сказка, которая готовит ему еду во время тяжёлого трудового дня. Сказка, жадно целующая в самые неподходящие моменты.           – Я знаю, сколько людей со студии предлагали тебе встречаться, – Влад стройно контрастирует с фоном наступающего на Питер нового рассвета. Он медленно тянется к ручке от окна; в комнате невероятно душно. – Почему именно я? Я ничего подобного не говорил.           – Ты тонко намекал. С началом их романа перед Костей, кажется, открылись все десятки дверей разом. Двери в мир художества, музыки, актёрского мастерства и неприлично много подобного. Интерес ко всему этому появился в силу случайных прикосновений друг к другу, глупых разговоров за завтраком в гостинице, и, в конце концов, из–за разного рода работ Влада, начиная от картин, заканчивая ролями, честно заслуженными им.           – Они мне не нужны. Складывается впечатление, будто я изменяю прекрасному с безвкусием, – Костя отвечает уверенно, сразу, не задумываясь. – Приятно смотреть, как они слюной глядя на нас брызжут. Мне нравятся такие люди, которые не для всех. В глазах Плотникова ни капли сожаления, в голосе ни капли наигранности. Он сделал верное решение. Бледные щёки Влада тонут в пламенном румянце, но прикрыть его тонкой искусной кистью, с минимальным количеством колец не получается. Большинство времени проведённым рядом с Костей он ничего не говорил, только слушал собеседника, оправдывая это собственной молчаливостью. Даже сейчас говорить что–либо ему не хотелось – до боли не к месту. Получать комплименты в свой адрес и сидеть на студеном подоконнике чужой квартиры было в разы приятнее, чем вести диалог с кем–то.           – Будем рассказывать о нас кому–нибудь? – Костя ищет в карманах домашних шорт потасканную временем зажигалку. Плотников – главный сторонник идеализации чего–либо из его окружения. Но до него никто так сильно не хвалил и не осенял простого актёра; если бы Коноплёв только знал, насколько быстро он стал для Кости всем.           – По секрету всему свету? – Влад невольно фыркнул и отвёл взгляд на детскую площадку под окном, – не стоит. Костя смущённо замолк. Он растерянно заморгал глазами, в попытках найти деталь в квартире, за которую можно зацепиться. Оценивающий взгляд падает на настенную картину Коноплёва, служащую подарком на день рождение. Она странная, но что–то в ней определённо цепляет.           – Ближе всего к искусству я был, когда целовался с тобой, – Костя продолжает наблюдать за «сказкой». Отдельное место в его сердце занимает Влад – он же его главное эстетическое наслаждение, – то есть вчера, на репетиции. Думал, захлебнусь от любви к тебе. В нос бьёт запах новых, точно дорогих духов, исходящих от Кости. Вернее, от его огромной домашней футболки, которую Влад точно не вернёт владельцу, и будет гордо носить отнюдь везде.           – Да что ты? – басовито мурлычет Коноплёв, после чего сомнительно приглушает незначительный кашел. – Ловлю на слове.