Кривое отражение

      Он стоял перед зеркалом, сосредоточенно стирая макияж, брезгливо отбрасывая грязные ватные диски. Методично, слой за слоем снимая штукатурку из пудры, тональника и теней. Губы неприятно слипались из-за яркого блеска, заставляя кривиться. Весь макияж, что был с трудом нанесен, заставлял кривиться. Корсет туго сдавливал ребра, мешая лишний раз вздохнуть, но очередь до него еще не дошла. Сначала лицо, лишь потом тело. Он так решил еще давно, ведь это то немногое, что он мог выбирать сам. Последний взмах, и он видит, наконец, собственное лицо. И снова кривится. Ему тошно. Тошно смотреть в зеркало, тошно видеть то, что видеть приходится. Он сбрасывает полосатую кофточку, борясь с желанием швырнуть ее куда подальше, но нет, нельзя. Вещь хорошая, достаточно удобная, ее надо беречь. Он глубоко вдыхает, успокаиваясь. Медитацией сегодня придется заниматься явно дольше, иначе он рискует выйти из себя. Ребра под корсетом уже гудят, и он резко тянет шнурок. Боже, сколько лет ему уже приходится его носить? Деформация органов — это последнее, чего он желал. Длинные пальцы с раздражающим глаз маникюром проходятся по синякам, что давно стали лиловыми. Это болезненно, но боль — только его, одно из немногих, что только его.       Так уж случилось, что Одри любила дочь. Больше, чем сына. Так уж случилось, что Андре любил сына, но дочь явно больше. Только вот Хлои не стало уже очень-очень давно. Но Одри любила дочь, и Андре любил дочь, вот и случилось, что Кловер стал Хлои. Лицо перекосило от кривой улыбки. Одри нужна была дочь, и она не нашла ничего лучше, чем перекроить в нее сына. Андре любил сына, но дочь любил больше, потому не одергивал собственную жену. В этом доме не часто звучало его собственное имя, лишь редко — от слуг, еще реже — от иногда забывшегося с ним в разговоре отца.       Он резко сдернул резинку, распуская отросшие волосы. Он так сильно ненавидел все это, так сильно, но пока он зависим, приходилось терпеть. Андре решил, что удержать жену проще, если она будет видеть любимую дочь, что почти верно, ведь Одри так и не подала на развод. Только вот Одри умом понимала, что перед нею не дочь. И не могла перестать ненавидеть.       Он залез на кровать, закутавшись в белый плюшевый плед. Рядом пиликнул телефон, и он поморщился. Перевод энной суммы на карту — это Андре снова решил откупиться, как и всегда. Откупиться за испорченную жизнь сына. Как же тошно. Он уже очень давно перестал ожидать к себе любви от отца, еще раньше — жаждать любви от матери. Он лишь ждал, ждал, когда сможет выбраться из этого ада и вернуть себе свое я. Он плотнее укутался в плед, чувствуя озноб. Кажется, все-таки простудился, попав под дождь в ожидании водителя. Наверное, надо позвать служанку, чтобы принесла лекарства, но он чувствовал себя на грани. Если сорвется, его снова потащат к психологу. Он знал. Ведь для Одри он должен быть девочкой, причем хорошей, и Андре за этим тщательно следил. Но тот был глуп и слеп, что позволило Кловеру создать образ зарвавшейся и избалованной дочки мэра. Он ненавидел Хлои всей душой и внутренне злорадствовал тому, что все нелицеприятные вещи, что он творил, приписывали ее образу. Это стало его маленькой отдушиной. Он не испытывал ни грамма раскаянья, когда гонял непосвященных слуг или измывался над другими людьми, будь то простые прохожие, что могли невовремя попасться под горячую руку, или собственные одноклассники, что дико его раздражали. Друзей он так и не завел, ведь никто не смог разглядеть его за маской, точнее, не захотел, что еще больше разочаровывало. Даже друг детства Адриан. Точнее, друг детства Хлои.       Телефон снова пиликнул, и он чертыхнулся. Помяни черта, как говорится. Он подтянул к себе телефон, читая пришедшее сообщение. Адриан написал, что с завтрашнего дня будет учиться с ним в школе, отец наконец-то сдался. Кловер скривился, вынужденно отправляя в ответ восторженные писки. Теперь придется виснуть на нем еще и в школе, поддерживая образ блондинки-прилипалы. К горлу подкатила тошнота. Господи, когда это уже закончится. Он повалился на подушки, мечтая уснуть и не проснуться, ведь завтра все начнется по новой: макияж-корсет-шпильки и образ девочки-стервы.       Его день всегда начинается с восходом солнца, ведь для марафета приходится тратить куда больше времени, нежели обычной девчонке. Иногда он задумывается, что будут делать его родители, когда организм начнет перестраиваться, явно выдавая мужские черты. В прочем, это уже будут не его проблемы. Может, они, наконец, прозреют и отстанут от него. Ну, или он все же сдохнет. Почему-то, в последнее верилось куда больше. Стоя перед зеркалом и наблюдая ненавистный образ, он собирает волосы в высокий хвост, заливая их обильным слоем лака как последний штрих, и еще стоит так несколько минут, прикрыв глаза. Как только он переступит порог своей комнаты, ему снова придется играть роль. Когда-нибудь это закончится, он распахивает глаза и решительно смотрит в отражение. Когда-нибудь. Он верит в это.