Телевизор

В общем любовь это что-то такое... Ну не мясо, но что-то кровавое...

Он не знает когда это началось. Просто вот в одну секунду Миша думает, что недолюбливает лицемерного совожатого - Романа Мейера, а вот в следующую уже хочется на стену лезть от нежности к его Рюмочке. Они, вообще-то, неплохо срабатываются. Четырнадцатилетние дети - сложные дети, но почему-то без ума от спокойного и взрослого Миши. Для них он - идеал старшего брата, которого можно развести на «прикольные» игры и которому можно рассказать всë на свете. Рому уважают меньше, однако у него есть прочная база - он знает: что, как и когда делать, чтобы не навредить пионерам даже случайно. И этот профессионализм вызывает у Миши неподдельное почтение. Да, рядом с другими вожатыми, воспитателями и начальниками более высоких рангов Мейер - томный кот, с очаровательной улыбкой и набором комплиментов на все случаи жизни, но с детьми он настоящий. В основном с хорошей стороны. В основном. У них в отряде есть Женька Лженицкий. Взрослый, гордый и шабутной до жути. Миша понимает, почему он такой и пытается хоть немного заглушать его способность к разрушению окружающего мира. А вот Рома, кажется, совершенно не понимает. Николаев видит, как от каждого косяка Лженицкого, даже самого маленького, в глазах Мейера разгорается настоящий пожар. А регулярные пререкания подростка делают всë только хуже. Благодаря Жене Миша впервые видит, как Рома повышает голос, краснеет, бледнеет и даже замахивается рукой. Благо, Николаев рядом и останавливает, буквально в нескольких сантиметрах от лица Лженицкого, звонкую пощёчину. - Женя, пожалуйста, иди спать, завтра это обсудим, - с нажимом произносит он, за запястье удерживая всë еще яростного совожатого. - А ты... отойдем поговорим. Они выходят из корпуса, и Миша всë ещë держит его запястье - под пальцами колотится пульс, место соприкосновения, как будто объято огнем, но Мейер даже не сопротивляется. - Думаю ты и без меня знаешь, что детей, особенно чужих, бить категорически нельзя, - произносит Миша, наконец, отпуская руку. - Знаю, знаю! - отмахивается Мейер, потирая запястье. - Но этот Лженицкий выводит меня одним своим видом! Миша вздыхает, рассматривая, как будто, незнакомое злое лицо. Кожа чуть загорела под палящим июльским солнцем, ещё больше подчёркивая Ромины аккуратные черты, исключая разве что большой орлиный нос. Но природа словно знала, что делала, создавая Мейера, ведь это совсем не смотрится недостатком, а скорее чем-то гречески-прекрасным, возвышенным вроде... Миша в искусстве не очень понимал, но на языке крутилось знакомое с уроков истории слово - Ренессанс. - Но... - довольно долгое молчание прерывается нервным Роминым голосом.- ...спасибо, что остановил. Могли быть серьёзные проблемы, да и насилие - полная фигня, - добавляет тише. Судорожно хлопает по карманам, доставая из брюк портсигар, и несдержанно ругается, когда понимает, что ничего для прикуривания нет. Мишу эта картина умиляет, и он, совсем не подозревающий о своей симпатии, даже не прогоняет это наваждение. Николаев позволяет этому чувству наполнить его чем-то горячим до краёв и остаться там, согревая лучше печки. - Пойдем до вожатских, мне спички надо взять, - растроенно констатирует он, убирая портсигар обратно. Его длинные чёрные ресницы немного дрожат, когда он поднимает на Николаева свой воспаленный уставший взгляд. Но Мише кажется, что Ромины серые глаза - самое прекрасное, что он видел в жизни. Даже если они спали четыре часа, даже если в мире миллион людей с таким же цветом радужки, даже если Мейер лицемерит и едва может контролировать свой гнев. Миша кивает ему, едва удерживаясь от того, чтобы не приобнять уставшего совожатого за плечи. Почему-то очень хочется. Но очевидно, что сейчас это будет совсем уж неуместно. - Почему ты так на него взъелся? - неуверенно спрашивает Николаев, пока они идут по территории лагеря. Рома не смотрит на него, хлопает несколько раз глазами, разглядывая движущуюся дорогу под ногами. У него нечитаемое выражение лица, а брови почти сходятся друг с другом у переносицы. - Да бесит невозможно. Творит, что в голову придёт и о последствиях не думает, как будто уверен, что ничего не будет. Бесит! - последнее слово звучит довольно громко в окружающей их сонной тишине лагеря. - Ром, он подросток, ты сам это понимаешь, - Николаев немного удивлён таким ответом. - К тому же, другие тоже так делают иногда, но к ним ты не цепляешься, - учитывая циничность и рассчетливость Мейера, личная неприязнь, как причина, звучит несколько сюрреалистично. - Блин, - Рома запускает руку в свои волосы. - Я не знаю... Лженицкий такой... такой... Миша видит в глазах совожатого искреннее страдание. Он борется со своей неприязнью и почему-то не может победить. -...и ещё меня настойчиво попросили более внимательно за ним следить, - признается Рома. Более внимательно? - Зачем? - в недоумении интересуется Миша. - Ну сын важной шишки: генерала-майора Великой Отечественной, - тяжко вздыхает он. - Мне так воспитальница и говорит, мол, надо превратить мальчика во взрослого послушного комсомольца, а справиться никто не может. Сделаешь - мы позаботимся о рекомендациях в партию. И Николаева как будто обухом по голове ударяет. Точно! Как он не догадался - дурак. Вся эта клоунада с лебезничеством - это Ромино желание выглядеть идеальным в глазах товарищей. Ведь других в партию не берут. - Я и согласился, как последний идиот. Но сейчас всë делаю только хуже и хуже, - Мейера пробивает на откровения, и Миша не находит ничего лучше, чем молча просто идти рядом. - Этот избалованный сынок всем вокруг кровь портит так, как будто у него жизнь плохая. А сам купается в роскоши и обожании партии. Лучшая одежда, лучшая еда, импортные товары, может даже телевизор есть. А ему всего мало как будто - надо ещё творить невесть что, - злится Рома, сжимая кулаки. - Даже если я буду пахать, как проклятый, всю свою жизнь, то никогда не смогу жить как они, никогда. Никогда не смогу понять как это, когда о тебе заботятся родители, а не ты о них, как это, когда тебе не нужно думать чем заплатить за квартиру, как это, когда не нужно переживать о недостатке талончиков на еду, как это, когда можешь в чай насыпать хорошего рафинированного сахара, а не кинуть таблетку заменителя. Как? Он отводит взгляд в сторону, прерываясь, и теперь Миша не может видеть даже часть его лица. Только кучерявые волосы. Грудь Николаева сжимает от тоски, и он в несдержанном жесте хватается за рубашку. Рома сейчас кажется таким хрупким, как хрустальная ваза, и ему страшно что-то говорить. Если бы только Мейер знал, кто такой Миша. По сравнению с отцом Жени, его дядя имеет гораздо больше денег и возможностей, хотя гораздо менее официально, что имеет свои последствия. Из-за которых, например, Николаев и вынужден сидеть здесь. Но почему-то сейчас это вызывает вовсе не негативные эмоции. Он рад. Он счастлив быть здесь. Рядом с Ромой. И от осознания этого его сердце рвут на части подступающие волны нежности. Того и гляди, совсем ничего не останется - даже кровь и ту слижут своими ласкающими красный берег движениями, окрашиваясь в багряный бурлящий кипяток. Потому что кровь Николаева, при взгляде на Рому, кипит, едва не испаряясь. Миша поддаётся этому совсем незнакомому чувству, желая, чтобы его растерзало на водоросли и морскую пену, умоляя, чтобы Рома мог потом просто коснуться пальцами этой воды, где растворился его бывший товарищ из пионер-лагеря. - Ты... э... извини за это, - неловко произносит Рома, разворачиваясь обратно, - глаза его немного влажные. - Я не жалуюсь, просто всё это бывает тяжело и... Николаев не слушает его глупые оправдания и несдержанно подаётся вперёд, заключая хрустальную вазу в свои объятия. Рома притихает - едва дышит в чужое плечо, а Миша несдержанно гладит его по спине. - Хочешь, я тебе телевизор подарю?