Вечер в келье накануне Излома

***

Эта традиция была такой же древней, как Лаик, так что нарушать ее не посмел даже Арамона. В вечер накануне Излома мыши не стали закрывать двери, чтобы потом, после отбоя, унары могли спокойно собираться группками в чужих кельях. Вот и сейчас Ричард с широко раскрытыми глазами, прижимая к себе подушку, слушал, как остальные рассказывают страшные предания со всех уголков Талига. Считалось, что беды тоже слышат эти страшилки и, если их хорошенько напугать, можно избежать неприятностей в грядущем году. Так очередь дошла до Арно. Тот, оглядев всех, тряхнул светлой головой, белозубо оскалился и спросил: — А вы слышали о Тваревой Невесте? В Сэ девушки по осени собирают рябиновые ягоды и делают из них бусы. Бусы эти, по обычаю, дарят понравившимся юношам, и если девушка робка, такой подарок можно посчитать признанием в любви, а если нет… Одна девушка, красавица с длинными золотыми косами, с самого детства делала бусы, но ни разу никому их не подарила: сначала мальчишки смехом желание отбивали, а затем, повзрослев, поняла, что не было среди них ни одного, кому бы она хотела преподнести это украшение. В очередную осень остальные девицы начали ее подбивать, мол, чего важничаешь? Эория ждешь, али молодцы наши не пригожи, никто по сердцу не нашелся? Красавица кусала губы, сминая в ладонях бусы — крохотные ярко-алые ягодки на тонкой атласной нити. Что она могла ответить? Не подаришь — засмеют, подаришь — засмеют вместе с парнем… Вдруг на дороге показался всадник на коне в яблоках, в богатой ало-черной одежде. Был он высок и статен, и даже издали заметно, что очень красив. Подъехав ближе, он притормозил коня и весело спросил у девушек: — Что, девицы, бусы собираете? А для меня не найдется? И тогда Красавица решилась: поднялась и с поклоном протянула незнакомцу собственные. Тот, ласково улыбнувшись, забрал бусы, наклонился, погладил девушку по щеке затянутой в перчатку тонкой кожи ладонью, одновременно касаясь губами ее лба: — Спасибо, красавица, принимаю твой дар. Отшатнулась девушка, почувствовав прикосновение холодных как лед губ, да обомлела: у всадника глаза лиловые были! За спиною охнули — не одна она это увидела. А всадник рассмеялся, поднимая коня на дыбы, и вскинул руку с бусами. — Жди! На четвертый день свататься приеду! И умчался, оставив после себя лишь следы слепой подковы. К закату вся деревня знала, что к Красавице Тварь посваталась. До полуночи из ее дома слышали крики и слезы, а потом все стихло, нехорошо так, недобро… А утром родители дочери своей в комнате не нашли. Два дня всей деревней искали, пока не обнаружили, синюю уже, на косах своих висела: холодная, встрепанная, измученная… уже и не девица. Так твари не убивают, так только люди могут. Весь третий день родители пытались уговорить священника отпеть покойную честь по чести, но тот отнекивался, мол, грех это: а если все же не убили ее, а сама руки от стыда наложила? На четвертый день в деревенский кабак приехало четверо господ: первый, самый строгий, в черном с золотом, второй — самый тонкий и юный, в синем с серебром. Третий, самый звонкий, в зеленом с каштаном, а четвертый… А четвертый, ласковый да щедрый, всех вином поил, к своему веселью присоединиться упрашивал. Да так настойчиво, что всю деревню, даже горюющего отца и священника смог заманить. — Радость у меня великая, отец! — говорил тот, мужчину обнимая. — Женюсь! Женюсь, да еще и на какой красавице… А ты сам посмотри! И на дверь показал, в которую как раз постучали. И веселье замерло. Кто сидел поближе, дверь открыл, а оттуда внутрь, прямо по воздуху, гроб открытый поплыл. А в гробу — Красавица, к похоронам, как на свадьбу обряженная, только косы золотыми змеями шею обвили. Четвертый к гробу подошел, руку подал, а покойница — цоп! — ладошку свою ему в руку вложила, поднялась деревянно, обводя всех взглядом, мутным да лиловым, с каждым мигом все ярче. Распахнула губки алые, обнажая игольчатые зубы. — Поднимайся, невестушка моя. Кушать подано. …Из деревни той только дети, которых дома оставили, да они по-детскому озорству в кабак через окошко заглядывали, выжили. Все как один седые от увиденного, но невредимые. Кабак тот, как и всю деревню, сожгли: все равно от слепых подков ни пройти ни проехать было. А Тварева невеста со своим суженым с той поры бывает в Сэ по осени. Поэтому все девушки обязательно свои бусы дарят, не по любви — так по дружбе или долгу, а парни стараются их не обижать, сильно не подшучивать — вдруг у одной такой косы окажутся достаточно длинными, чтобы до чужой шеи достать? — Это что, объяснение тому, почему твои братья до сих пор не женаты? — вскинул бровь Альберто, и остальные, включая Арно, поддержали его смехом. Виконт же пожал плечами, передавая свечу сидящему рядом Пабло. Тот на секунду задумался, а после хмыкнул, начиная: — Раз уж речь о суженых зашла, вы знаете, что Суза-Муза может нам с ними помочь? — Это как? — А так: в ночь на Излом, если выйти из кельи и загадать, сделав шаг в коридор вслепую, то можно встретить свою суженую — Суза-Муза примет ее облик, только вот не простой, а тот, что у суженой будет в момент смерти. Все, в меру своей фантазии, представили это и поморщились. — Брр, вот уж действительно страшилка. На некоторых жен и так в старости без крика не взглянешь! Все снова засмеялись, рассеивая неприятную стылую дрожь, и свеча рассказчика перешла к следующему унару. Ричард уходил одним из первых: его келья была дальше прочих, и идти нужно было по одному, с перерывами. На душе было одновременно хорошо и зябко после марикьярских историй про Нефритовую Бабочку — наложницу из Бирюзовых земель, что после своей смерти в муках стала чудовищем, бродящим по увеселительным заведениям Кэналлоа. Но… и все же любопытство было сильнее. Ричард оглянулся, выдохнул, зажмурился и сделал шаг вперед.

***

Ничего не произошло. То ли суженой у него не было, то ли Суза-Муза выбрал сегодня для пугания другого унара, и Окделл, облегченно выдохнув, начал пробираться к своей комнате. Где-то на последней трети пути свеча потухла, и Ричард продолжил путь в темноте… из-за чего почти сразу столкнулся с кем-то на повороте: — Разрубленный Змей! — Окделл! Раздалось одновременно два недовольных, но приглушенных нежеланием связываться с мышами голоса. Ричард поднял голову, потирая лоб. В паре шагов от него то же самое делал Колиньяр. Вскинув ярко-зеленые, как у Чужака, глаза, тот хмыкнул, отряхиваясь: — Что, Сузы-Музы не дождался, решил сам суженую найти? Ричард насупился. — Да иди ты… в келью, Колиньяр, — пробурчал он под нос, но Эстебан услышал. Однако злословить как обычно не стал, лишь хмыкнул, одним этим напоминая, что по злой судьбе их комнаты были соседними. Дальше они продолжили путь вместе, но не прошло и минуты, как Эстебан спросил: — Разве тебе не страшно? Если все получится, твоя судьба предстанет пред тобой… не в лучшем виде. Его внезапная тактичность приятно удивила. И Ричард, не иначе как в честь праздника, решил ответить честно: — Побаиваюсь этого, но… если это моя судьба, значит, я так или иначе увижу это, верно? Ричард и страшился, и желал. Он думал, частично успокаивая себя, что его судьба предстанет перед ним в виде благообразной сухонькой старушки с морщинами от улыбки, предвещая долгие годы совместной жизни, но понимал, что так бывает далеко не всегда, скорее даже наоборот… Эстебан склонил голову, смотря на него с улыбкой, слишком светлой, настолько, что Ричарду не верилось в нее, и прошептал: — Да… вернее и не скажешь. Полумрак делал его… мягче. Сглаживал слишком насыщенные, ядовитые краски внешности, подслащивая ядовитые слова, нежил острую кромку губ. Эстебан в тени выглядел куда приятнее себя на свету, и Ричард поймал себя на том, что ему нравится на него смотреть и разговаривать с ним. По щекам змейкой скользил румянец, но сейчас Ричард не хотел думать о том, почему и как. Что неправильно, что нельзя. Он хотел продолжить этот странный, слишком спокойный, мягкий и чуточку нелепый, но приятный разговор. — А знаешь, почему Суза-Муза появляется в таком виде? — спросил Эстебан и, не дожидаясь реакции, ответил сам. — Это еще одно условие. — Условие? — повторил Окделл, краешком глаза замечая, что они подходят к его двери, и желая хотя бы так продлить разговор. — Да… ведь он показывает суженых не просто так, а лишь тех, кто находился и находится в его стенах и может предотвратить гибель. Он шутник, но не любит смертей, вот и принимает чужой облик в ночь накануне Излома и приходит к тем, кто хочет узнать судьбу. Но только к ним обоим, чтобы пара знала, что их жизни, их счастье в опасности. Ричард замер, с болью, с ужасом, с трепетом смотря на Эстебана. Свечи при падении погасли, но теперь, в свете факела, можно было отлично разглядеть, что на нем не унарская форма. Волосы были несколько длиннее, одежда не черная, а просто темная от крови, мерной струйкой текущей из аккуратной раны на шее — Ричард видел слишком похожую на теле отца. Он чувствовал, что они нанесены одной рукой. Эстебан нежно и чуточку беспомощно улыбнулся, разводя руками. — Ну, я же говорил, что это не лучший вид. Ричард булькающе засмеялся, чтобы не заплакать. Эстебан потянулся к нему, близко-близко, и это было так похоже на объятия, хотя тот просто открывал дверь за спиной Окделла. — Тебе пора, — прошептал он, выпрямляясь, мимолетно мазнув губами щеку Ричарда, смотря виновато и влюбленно. Губы были теплыми, но след от них словно вымораживал могильным холодом пару секунд спустя. Эстебан убрал рукой упавшие на лоб Ричарда пряди, спускаясь все ниже, по щеке, по челюсти, шее, плечу — к груди, легко и так ласково пожелав: — Добрых снов, Ричард. Ричард без слов потянулся к нему, боясь, что Эстебан или растает без следа, или рухнет на пол лишенным души телом, и… Проснулся с протянутой в потолок рукой, цепляющей воздух. Сердце вторило колокольному звону, возвещавшему наступление полночи в Лаик. Излом пришел.