твои милые кости ломались о трубы

и сколько длится твоё навсегда, боже твои милые кости ломались о трубы

нв

пособие: почему мы не можем любить, даже когда хочется, и почему мы можем ненавидеть, даже когда это запрещено — ответ найдите в моей святой могиле, на которую я разлил виноградный сок Краска ползёт по стене уродливыми бурыми линиями. На переклеенных обоях снова расцветают мутные силуэты неопознанных живых существ. Неопознанных для кого-то другого — потому что Бомгю они совершенно знакомы. — Окей, — вздыхает Ёнджун. Он вздыхает так уже где-то года два. Опускает пакеты с едой на уродливый и забрызганный краской-кровью линолеум, снимает куртку. Тоже испачканную в краске. — Хорошо, можешь продолжать рисовать. И скрывается вместе с пакетами где-то в чёрной кухне. Бомгю знает: там живут они. Постоянно боится, что существа со стен однажды заберут у него хёна, проглотив в уродливой кровавой пасти с острыми мелкими резцами. Он слышит их вой каждую ночь: они заглядывают в щель между дверью и мёрзлым полом, тянутся соломинками-пальцами к кровати и пытаются сорвать одеяло с оледеневших ног. Они воют громко, болезненно, кровоточаще-ощутимо. Сдирают себе глотку и жалобно всхлипывают, когда их сталкивают с кровати в обессиленном порыве. Бомгю хочет перерезать им связки. Бурые линии перекрывают друг друга и превращают обугленную морду чудовища в золотисто-коричневое пятно. Бомгю психует и смазывает акварель ладонью, сдирая кожу. Срывает силуэты акварельных призраков ногтями, ущербно завывая и пачкая светлую голову в омерзительном цвете. Пытается выбить сквозную дыру в пузе трёхлапой твари и со всей силы вбивается покрасневшим лбом в кусок измазанных воспалённым сознанием обоев. — Бомгю! — Ёнджун дёргает за светлые волосы на затылке и отлепляет от стены. Макушка испачкана в крови. Как и лицо с телом, в общем. Как и трясущиеся руки Ёнджуна. — Бомгю, успокойся. Ёнджуну нравится смотреть, как Бомгю в очередном болезненном приступе бьётся головой о стену, сдирая кожу с ладоней в мясо. Ёнджуну нравится смотреть, как после рутинных уродливо-красных ожогов от сигарет и порезов собственными фантазиями Бомгю лепит на руки такие же уродливые пластыри с медведями. Ёнджуну нравится смотреть, как у Бомгю кровоточат лицо и тело, когда он рисует тварей, живущих в их квартире. Кстати, почему они всё ещё спят? Бомгю нравится, когда Ёнджуну нравится — и он делает это снова и снова. Снова уничтожает себя, убегая от лениво растекающейся по линолеуму крови, которая превращается в силуэт одного из существ, прячущегося под газовой плитой на кухне. Снова сдирает обои и выцарапывает столовой ложкой кривое «ЁНДЖУН», потом заливая его своей же кровью. Навсегда — такое имя у их любви, они придумали его самостоятельно. Бомгю горько-болезненно улыбается, смаргивая акварельную кровь с глаз. Ёнджун вытирает ему губы, пачкая уставшую ладонь в такой же крови. Смотрит безнадёжно и устало, держится за худые плечи. — Посмотри, какой ты чумазый. Пойдём помоем тебя, — Бомгю дёргает плечами и скукоживается в позу эмбриона. Весь в липкой медовой крови-акварели и с закрытыми переломами рёбер. — Не бойся, я убил всех монстров в ванной. Доверие — синоним к их навсегда. Бомгю почему-то очень сильно и трепетно доверял Ёнджуну ещё когда он самолично ломал ему рёбра и руки. Ещё когда постепенно надламывал хрупкие витки воспалённой психики, порождая всё больше ублюдских монстров. Которые, кстати, поселились у них под кроватью. Босые ступни оставляют за собой кровавые мазки. По ним монстры без проблем смогут их найти. Но хён запирает дверь прямо перед носом горбатого карлика с гноящимся глазом, которому Бомгю показывает бурый язык. — Ты снова глотал акварель? Бомгю-я, говорил же прекращать. Бомгю пожимает плечами, мол, что такого — да, не слушал тебя и глотал, когда ты бросил меня одного в клетке рядом с монстрами с обоев. — Они хотели съесть мою краску. Я запер все двери, но забыл закрыть щель между шкафом и полом, — Ёнджун не говорит ему, что обгрызанные деревянные карандаши — надёжный засов. Только понимающе кивает. Хён снимает с него окровавленный белый свитер крупной вязки. Его, кстати, связала мама Ёнджуна ему на день рождения — теперь это любимый свитер Бомгю. Он растянулся из-за постоянных превращений в тёплый панцирь, куда залезают с кончиками пальцев ног и где слепые монстры — даже хён — не могут найти. — Хён, тебя монстр в щёку поцеловал. Ёнджун в притворном удивлении выгибает брови и шепчет «правда?». Бомгю с больной-влюблённой улыбкой замазывает чёрный-пречёрный след от чужих губ своей кровью, оставляя блестящую дорожку вдоль всей левой щеки. Свитер летит в корзину для грязного белья. Бомгю летит туда тоже, наивно полагая, что кровь отстирается. Впрочем, разницу между чистым и грязным свитером уже давно никто не находит. Хён снимает свою разодранную и окровавленную рубашку цвета больничных стен и заворачивает в неё такие же разодранные и окровавленные руки Бомгю, которые когда-то были цвета крем-брюле. Сейчас же их, кажется, обсыпали мукой. Или сахарной пудрой. Может быть, кто-то рассыпал на него мел. Из душа льётся кипяток. Они затапливают в крови весь пол, пока Бомгю отбивается от неожиданно схватившего его за волосы монстра с глазами хёна. Вода прожигает тело и больно стукается о сломанные кости. Глаза заливает кровь, текущая с головы. Пока Ёнджун усердно вымывает чёрные корни, Бомгю играет с кровавой пеной. Рисует розовым мылом монстров на чужом подтянутом животе. Ёнджун знает, что это не мыло — но терпит. Привычно терпит, слегка отодвигая от себя уверенные пальцы, решающие проткнуть нарисованному монстру глаз. Кипятком промываются содранные в мясо руки — Бомгю, как и хён, терпит, даже когда боль достигает пика и его вот-вот вырубит на гнойном плече безлапого льва. Бомгю видит перед собой смерть — и каждый раз она приходит с глазами Ёнджуна. — Вот и всё, — победно-гнусаво заявляет хён. За его спиной голубь со свёрнутой шеей орёт в потолок. Под голыми ногами Бомгю растекается склизкая кровь, по консистенции больше напоминающая блевоту. Кажется, вырвало вампира. — Посиди, я за вещами. Закройся шторкой и посчитай разноцветные плитки. Не бойся. Дюжина чёрных щупальцев врывается в ванную вместе с мраком коридора. Бомгю всё же задёргивает шторку, чтобы не видеть, как слепые пиявки присасываются к трупу оленя под раковиной. Глупые пиявки: он же мёртв. Только кто именно, олень или сам Бомгю, понять так и не удаётся. Вроде бы олень — но он почему-то исчезает вместе с пиявками, оставляя после себя водянистую кровавую жижу. Щупальца срывают полотенца с сушилки. Голубь со свёрнутой шеей доедает чью-то мать — надо же. В скользких шагах в тишине коридора Бомгю узнаёт знакомые и чьи-то ещё. — Ты как? Щупальца вместе с окровавленным голубем исчезают. Ёнджун поднимает влажное ублюдско-розовое полотенце с пола и кидает его в корзину к свитеру. Синий кафель холодный, как Арктика, и чудом вылеченная двусторонняя пневмония вспоминается спустя десять лет. Хён обматывает его полотенцем — махровым и чистым — и смотрит на разваренные руки. Цокает. — Бить руками монстров не обязательно. Можешь брать что угодно, главное не кости и не голову. — По-другому они не уходят. Перекись водорода щиплется и кусается. Бинты смягчают прикосновения, но неприятно ощущаются на изодранных ладонях. Хён надевает на него свою широкую белую футболку с надписью «the dead end» и целует в озябшую коленку. На ней ещё не до конца зажил ожог от утюга. — Попробуй прогнать монстров водой. Это легко — они уходят и больше не беспокоят тебя, — Бомгю дует губы. Хён ведь знает, что монстры на самом деле живут в его голове и уходят именно туда. А как их вытащить из головы? Сжечь уже пытался — они даже не испугались. Больше них испугался только Ёнджун, включивший кран прямо перед тем, как Бомгю накрыл себя полыхающей одеждой. — Не дуйся так. Пойдём посмотрим кино, я купил мороженое. Всё-таки карлик с гноящимся глазом поджидает их в углу коридора. Хён прогоняет его шиком и на липком от крови полу расстилает коврик. Сине-фиолетовый телевизор в тёмном зале уже горит и издаёт захлёбывающиеся звуки. Его смотрит вытянувшийся столбом чёрный монстр с точками вместо глаз. Хён его тоже прогоняет, сдвигая подушки к углу, чтобы Бомгю мог на них лечь. Бомгю и монстры слушают вечерние новости: кого-то убили, где-то пожар, кто-то плачет. Через три минуты надоедает. Бомгю смотрит на хёна в уродливо-синем свечении от телевизора: Ёнджун кряхтит и вытаскивает откуда-то плед, накрывает озябшее тело. В коридоре орёт мобильник — Бомгю вздрагивает. Хён целует его в макушку и просит подождать. Бомгю видит, как из-под дивана вылезает чёрная рука. В могильных червях и с дырками. Что-то рыщет на полу. Бомгю притягивает ноги ближе к груди, чтобы разлагающаяся ладонь не могла до него докоснуться. Хён возится на кухне. Включает на телефоне громкую связь и под недовольный женский голос разбирает пакеты с едой. — … Как долго ты ещё будешь сиделкой? — Бомгю ненавидит этот голос. Всегда ненавидел. — Оппа, пойми же — тут безвыходная ситуация. Он тебя за собой вниз тянет. Бросай его и дыши спокойно. Это же не жизнь, а настоящее мучение. Бомгю уродливо и жалко хмыкает, сжавшись. Акварельные призраки и чёрные люди в их квартире частые гости. Сначала Бомгю их боялся, а потом привык. Ужаснулся только, узнав, что они все живут в его голове. Дверца холодильника громко стукает. По изуродованным обоям стекает красно-чёрная акварель. Или кровь. По новостям показывают лицо детского маньяка и труп двухлетней девочки. Бомгю почему-то дрожит и начинает плакать. — Он же не сможет без меня, — обречённо скрипит хён. Бомгю слышит горечь в его голосе. — Йеджи, понимаешь? — Нет, не понимаю. Не понимаю, почему ты самолично зарываешь себя в яму. Бросай его и уходи, мне больно смотреть, как ты мучаешься. — Если я брошу его, то чем буду лучше тех монстров, которых он видит? Какое-то время Йеджи убито молчит, словно под наркозом. Или это всего лишь Бомгю затыкает уши, чтобы её не слышать. Рука всё ещё рыщет что-то на полу, комкая разбросанные сухоцветы. — Ты не обязан быть святым. Ты всего лишь человек — со своей жизнью и со своими чувствами. — А он просто мой. На кухне разбивается стекло — это хён сбрасывает звонок. Наверное, Йеджи ему надоела тоже. Бомгю вздрагивает и кусает губу до крови, делая вид, что ему не страшно смотреть на себя в зеркало, где у него глаза-пуговицы и кровь льётся через лопнувшие вены. В коридоре что-то шаркает, подползая ближе, и скрипит дверью ванной — это монстры ложатся спать. Ёнджун возвращается с двумя стаканами мороженого. В одном — ваниль с кусочками печенья под карамельным сиропом, как в старшей школе. В другом — клубника, уже подтаявшая и розовая, как разведённая кровь. Бомгю молча берёт ваниль. — Кто звонил? — спрашивает, хотя знает ответ. Запихивает ложку твёрдого молока в рот и закусывает передними зубами перемычку. Ёнджун вздыхает и аккуратно вытаскивает холодное орудие убийства из тела-неваляшки, опускает обратно в стакан и вытирает испачканный кончик чужого носа пальцем. — Йеджи. Бомгю облизывается, поглощает ещё один комок сладкого снега. — Она права. Ёнджун замирает с ложкой на полпути ко рту. Его зрачки — два чёрных провала в ультрафиолетовом излучении и голубом шуме экрана. — Что? — Ты мучаешься. — Я не… — Ты мучаешься, — Бомгю давит ложкой в мороженое, истребляя каждую похороненную в нём мысль: в шоколадной крошке, карамельном топпинге, чьих-то дурацких слезах. — Каждый день. Из-за меня. На стене за телевизором что-то шевелится. Трупы бабочек и нерождённый ребёнок, облезлая кошка с топором в хребте, костлявые мыши скребут обои и грызут печень. Бомгю их игнорирует. Ёнджун отвечает через вечность: — Я не мучаюсь. — Врёшь. — Не вру. — Врёшь! — Бомгю швыряет стеклянный стакан-самородок в стену. Твёрдое молоко становится жидким и марает своей кровью телевизор. Ваниль превращается в перемешанный розовый, как свежая кровь девочки трёх с половиной лет. — Ты ненавидишь это! Ненавидишь этих тварей! Ненавидишь, когда боюсь по ночам! Ненавидишь, когда режу локти и глотаю бычки! Ненавидишь меня! Ненавидишь моё имя, потому что не разрешаешь рисовать его у себя на животе. Бомгю не замечает, что все монстры спрятались в углу и наблюдают. Он грызёт ноготь на большом пальце, скрючившись, потому что на хёна смотреть стало страшно и невыносимо. Ёнджун не отвечает. Он смотрит на разбитый стакан, на липкую лужу крови на полу, на Бомгю. На сломанное зеркало, разбитые чашки с клубникой, придушенных медуз, разодранные колени, перерезанное горло, из которого льётся кровь. Смотрит на красные губы и увечья: вскользь оценивает, куда больнее будет бить. Только тогда Бомгю вдруг понимает, что Ёнджун уже давно сломлен. — Ладно, — хён виновато поднимается с дивана, подбирает осколки и придумывает новый способ самоубийства: проиграть в гляделки. — Ладно, Бомгю. Он говорит это так, будто соглашается с чем-то неизбежным — будто мир завтра умрёт и их расплющит метеоритом. Из-под дивана выползает ещё одна рука: детская, с обглоданными пальцами. Ёнджун раздавливает её босой пяткой, когда уходит на кухню смывать кровь с рук. Сегодня он расчленит Бомгю и пустит его кишки через мясорубку. Святая плоть упадёт на пол и растает вслед за мороженым. Скрипучие петли станут последним убежищем, а завтра утром он повесится. Делов-то. 03:20. Ёнджун его так и не убил. В самом деле, не убил. Бомгю приглушённо слушает документальный фильм про серийных маньяков-убийц детей. Отцы, отчимы и братья — и все на одно лицо. Рядом с ним толстопузый скат скручивается в трубочку и плющится-плющится-плющится. Бомгю дожёвывает морковку с сахаром: заботливый Ёнджун всегда был заботливым — даже если сил больше не было. Дети-свечки на скрипучих качелях во дворе голосят что-то о звёздах, космосе и далёких планетах, на которых они хотят умереть. Рыхлая земля из цветочного горшка похожа на кладбищенскую — поэтому Бомгю собирает её обратно и возвращает асплениум на мёртвый подоконник, где буквы складываются в слова. Мёртвые, заболоченные и неприкаянные. Они все хотят любви и получают только ненависть на озябших пальцах. Телевизор гудит вместе с холодильником, пока в мире убивают ещё одного человека. Синий свет падает на обугленные лодыжки в разноцветных пушистых носках и бежит по синякам вдоль бёдер. Бомгю охает: беззубый гном ловит его за ногу и пытается утащить за собой, но его придавливает комод. Бомгю в белой футболке с пятнами от растворимого кофе в пакетиках. Ёнджун где-то на кухне вычитывает рецепты по приготовлению непослушных мальчиков-спичек. Документальные фильмы о чужих маньяках надоедают, а потом механическую будку настигает апокалипсис: триколор с удушливым писком. Бомгю тихонько, чтобы не разбудить чёрных драконов у входной двери, семенит на цыпочках — извиняться поцелуями в шею. Левый носок сполз к пятке, широкая футболка — к плечу. Ёнджун в свете фосфорных звёзд трёт виски и произносит тихое: — Я работаю, Бомгю. — Я рядышком посижу, — забирается на качающийся стул с ногами. — Сделаю бумажные звёздочки. И делает. Вслепую, по памяти. На кухне лампочка перегорела уже давно — её не заменяли последние месяца два, да и ни к чему. Так монстры продолжают спать, поэтому не кусают ноги. Монотонный стук клавиш, треск льда в тёплой воде, воющие вендиго за окном — мелкие твари, глотающие души неупокоенных. Бомгю мастерит шестьдесят четвёртую бумажную звезду и топит её в металлической банке из-под печенья с остальными трупами. Ёнджун периодически бросает взгляд на пальцы — чтобы не порезались случайно. Бомгю кусается больно. Хён как-то раз об этом сам сказал. Заявил буднично, когда мотал бинтами чужие вены: «перестань точить клыки — иначе станешь вампиром и меня загрызёшь». Бомгю не стал отвечать, что вампиры не могут перегрызть чужую глотку. Они убивают искусно и со вкусом. Бомгю кусается больно: Ёнджун одёргивает руку и неловко ударят по голому плечу — в синяках и старых шрамах от утюга. Бомгю хнычет и запрещает ему подняться со стула: юрко заползает на колени и сцеловывает с щёк фосфорные звёзды, которые сам когда-то нарисовал. Ёнджун молчаливо сдаётся и позволяет украсть порошковый кофе с пухлых губ в обмен на сахарную морковь — честно и справедливо. Длинные ресницы Бомгю дрожат, когда хён аккуратно обнимает сломанные рёбра. — Прости, пожалуйста, — что-то лепечет, как очередная жертва детского маньяка. Ёнджун вздыхает. Целует отросшие белые волосы, в которых давно похоронили болонку, десять хризантем и шипучий порошок от кашля. — Не надо. — Не надо — пожалуйста? — Не надо — извини, — блеет хён, и это звучит как приговор. Эшафот горит: ведьма порвала замки-заклинания и подожгла верёвки. Они целуются с запахом дешёвого кофе, порошка для стирки, клубники в шоколаде и мокрой бумаги — от крови. Ёнджун целует его в нос, щёки, губы, подбородок — словно собирает по частям. Зубы на ключице, проросшие ветви вишни в лёгких, тёплые губы на шее — всё это описывается им, как доброкачественная опухоль и волшебные метаморфозы. 3:35. Они больше не говорят о монстрах, что живут под кожей. Мирятся, как и всегда — любовно. Кровью, дыханием, солью и невыплаканными надеждами. Ёнджун прижимает его к матрасу в заветном «навсегда»: они измазаны грехами и распяты на кресте, и их не спасёт даже Библия. Выцарапанное имя на стене, измазанные кровью и ополаскивателем для рта лёгкие, душная спальная с мигающими лампами-гирляндами. Навсегда — осязаемое: Бомгю чувствует его на руках, в синяках на ляжках, глухих стонах и царапинах вдоль позвоночника; в утробных молитвах, горделивых отказах, неловких просьбах — везде. Запястья мятые, травмированные и изрезанные окурками. Лодыжки зацелованные, холодные и поломанные. Ёнджун красивый: лицо, шрамы, пять ножевых, тринадцать испорченных футболок и сорок четыре объяснительных. «Дома живёт кое-кто буйный», — объяснялся на работе под возмущение, отвращение и сопереживание. — «Но он мой». Мой. Ёнджун шепчет это, как заклинание с метаморфозами — растаявшее мороженое, фотография четыре на три, сломанная ножка стула, барахлящий радиоприёмник. Вечность. Бомгю смеётся, плачет, душит и целует в благодарность: хён всегда защищает его от монстров, даже если они приходят с его глазами. Он разбрасывает его по постели, размазывает по старому матрасу с вылезшими пружинами, одержимо целует кровоточащее горло — и Бомгю это нравится, как и Ёнджуну нравится. Он оставляет новые шрамы вместо старых, и они болят сильнее. Телевизор в зале всё ещё надрывно шипит, распугивая уродливых существ. Утром, наверное, они снова проснутся в своём излюбленном навсегда: встревоженные, больные, одержимые и слишком тяжёлые в своей привязанности. Ёнджун снова будет целовать Бомгю, смывая кровь, и Бомгю распадётся на хлорированные осколки фосфорных звёзд — но это будет только за завтраком, а пока они распускаются цветущими вишнями в четыре утра и разговаривают о том, как сейчас тяжело в секонд-хенде купить почти утилизированную, но стоящую вещь. Они больше не говорят о монстрах. Потому что монстры — это они сами. разрисуй мою паршивую руку, вонзи ржавые гвозди по самые не зарастающие веками шрамы: в них топили ягнят, убивали младенцев и сжигали женщин с рыжими волосами. дети-свечки вешались на турниках один за другим, распятие увековечь память обо мне в моей святой могиле