Новое поколение

Ричард полностью согласен с Валентином: после стольких лет зубрежки кровных древ стыдно не узнавать спутников по Загону, если не в лица, то в родовые черты — точно. Однако даже среди их немногочисленной братии нашелся тот, кого Ричард не мог опознать. Тот, кто сидел прямо напротив него, и усердно прожигал взглядом, когда Ричард вопреки запрету называл себя. Тот, чьи глаза сверкали особенно ярко в полумраке, но их цвет Окделл, сколько бы они ни пересекались взглядами, так и не смог определить. Тот, кто не оставлял его без внимания и после скудного (но съеденного до чистой миски быстрее прочих) ужина, затевая ссору. Ричард и хотел бы ответить, но мысли вязли в меду: чужого голоса, чужих слов, чужого взгляда, светло-сладкого, золотистого и тягучего, точно только собранная с донника в соты сладость. — Медвежатина, — шепнул вслед незнакомцу один из Катершванц. И Ричард, хоть и знал, что в Талиге лишь один род несет на своем гербе медведя, спросил: — Кто?! — Эстебан Колиньяр, единственный наследник герцога Колиньяр и маркиз Эр-Сабве, — словно читая вслух строку из родового сборника, произнес Валентин. Ричард кивнул, разгоняя медовую тяготу в голове. Об Эстебане Колиньяре он не знал, но теперь точно не забудет. Вовек. Как и то, что к моменту их ссоры царапина с лица Эстебана исчезла без следа.

***

Эстебан был сам на себя не похож. Буквально: Ричард вспоминал редкие, но все же бывшие перед его взором гравюры и портреты его предков, умудрившихся пролезть в историю. Себастьян Колиньяр имел слишком тонкие для безродного подкидыша черты и ярко-рыжие волосы, похожие на львиную гриву. У Дени Колиньяра, его сына, уже прослеживалась кровь южанки-матери, хоть глаза и продолжали быть беспощадно-серыми, точно лезвие меча, точно закон, которому тот служил. Рыжину Эстебан тоже унаследовал, как и общую хищность черт, но остальное… Эр-Сабве — чуть ли не южнее Кэналлоа. Да и Фукиано, к которым он принадлежал по матери, тоже проводили всю жизнь близ солнца и моря. Так откуда же такая светлая кожа, которой Ричард, всю жизнь проживший на севере, не видел даже у таимых матушкой от солнца сестер? Кожа у Эстебана была настолько светлая, что, когда ее напрямую касался редкий в Лаик прямой солнечный луч, Ричарду казалось, что та светится, впитывая его тепло. Эстебан довольно зажмурился, подставив распахнутую из-за духоты грудь, но секунду спустя впился чернильно-черным взглядом — не разобрать, где радужка, где зрачок — в Ричарда. Окделл продолжал смотреть, едва заметно, как пес, дергая верхней губой, удерживаясь от оскала. Еще утром, за завтраком, глаза у Колиньяра были серые. Вскоре странности Колиньяра перекинулись на всех отпрысков новой знати: они слишком дружны, слишком сплочены, слишком верны Эстебану. И слишком бледны, хотя зима только-только началась, и загар не мог сойти так быстро. Их верность Колиньяру впору было называть преданностью, безотчетливой и звериной, потому что Эстебану хватало пары слов… для всего. Чтобы успокоить, чтобы сплотить, чтобы пояснить свою идею и выстроить тактику. Ричард готов был поклясться, что на самом деле Эстебану не нужно было бы даже слов. Достаточно одного, вспыхивающего при этом золотом, взгляда.

***

Ричард гулял по парку, собирая ветви и листья, размышляя. Глаза Эстебана утром, сразу после побудки, блекло-серые, набирали цвет и жизнь, достигая черноты к полудню. Ближе к закату они становились ореховыми, почти человеческими, но оказывались ярче и светлее, едва солнце скрывалось с глаз. К сигналу отхода ко сну они оказывались уже зелеными. Ярко-золотыми они были всегда, когда тот… влиял на кого-либо. Светло-голубыми — в задумчивости, когда его никто не видел. По крайней мере, так показалось Ричарду, что раз наткнулся на него, неожиданно для обоих, в ту секунду, когда Эстебан брал себя в руки и возвращал ухмылку на лицо. И несмотря на погоду, каждый из его шайки всегда, всегда был застегнут под горло. Единственный раз, когда Ричард видел их тела, случился, когда Арамона заставил их несколько часов стоять с мушкетами навытяжку. И, как бы пот ни застилал глаза, Ричард вдосталь насмотрелся на аккуратные темные пятнышки на унарских шеях. Арамона, тоже их заметив, побурел, начав гневаться еще сильнее, отец Герман еле его остановил. У Эстебана их не было. У него на теле вообще не было ни шрамов, ни синяков, ни ссадин, без которых учение в Лаик представить было сложно. А ведь его не так давно пытались задушить… У него не росли волосы, вообще, по крайней мере, Ричард так думал, пока не забежал однажды в купальню наудачу перед отбоем и не нашел по запаху кучку тлеющих волос. Очень длинных волос, цветом совсем как у Эстебана. Его вещи вместе с небольшим, но острым ножом обнаружились тут же, хотя самого Колиньяра Ричард в купальне не обнаружил. Кажется, именно поэтому Эстебан решил навестить его сам.

***

— Ричард-Ричард… Как и отец, вы просто не в силах жить спокойно, верно? Эстебан сидел на столе и вертел в пальцах собранный Ричардом букет. Рябина, полынь, зверобой, крапива и даже чудом найденная осока чернели на глазах, пока не вспыхнули, разом сгорев в зеленом закатном пламени. Эстебан сдул с пальцев дым, шагнув к Ричарду ближе. Окделл только и мог, что переводить взгляд с него на запертую изнутри дверь и закрытое окно — как чувствовал, что сегодня что-то должно произойти, но… Дверь и окно были закрыты, четыре свечи продолжали гореть, иглы с шелковыми нитями — блестеть, а паралич, охвативший самого Ричарда, и не думал исчезать. Как и наславший его Эстебан. А кожа его действительно сияла. Это становилось заметнее, когда тот входил в полосу лунного света. Только если от солнца Колиньяр словно набирался тепла и жизни, то лунное свечение словно… обнажало его. Открывало взгляду истинную суть. Кожа становилась снежно-белой, сияющей и гладкой, точно костяной фарфор с перламутром. Черты лица — тоньше и острее, до невольной опаски правильнее, так, как у людей просто быть не могло. Заострялись даже брови, формой больше теперь походя на росчерк огненно-рыжей молнии. Волосы вторили им, насыщаясь цветом, завиваясь в крупные кудри и опускаясь на плечи. Эстебан, с васильковыми глазами святого, сел возле Ричарда и ласково улыбнулся, успокаивающе поглаживая его по бедру поверх одеяла. — Знаешь, а ведь я встречался с ним. Видел его, как тебя, близко-близко. — Эстебан провел кончиками пальцев по скуле Ричарда, обжигая холодом. — Твой отец был настоящим героем… — Глаза его потемнели от скорби, неприкрытой и явной, истинной, и это удивило Ричарда даже больше уже случившегося. Он и так подозревал, что Эстебан — не человек, но это… — Мне жаль, что он умер. Пусть он ошибся, но все не должно было быть… так. И с тобой — тоже. Рука провела по щеке и ниже, по шее, заходя назад, потянула, подхватывая и придерживая голову. Ричард снова попытался что-то сказать, но лишь охнул, дергая кадыком, оказываясь в объятьях Эстебана, что теперь сидел за его спиной, прижимая Окделла к своей груди. Устроив безвольного, словно кукла, Ричарда, поудобнее, Эстебан забаюкал его, покачивая. — Не бойся, Ричард, не бойся… Я не позволю никому причинить тебе боль… Голова уютно и правильно, точно так задумано самим Создателем, устроилась на чужом плече, открывая шею. Ричард тихонько застонал, ощущая, как тело, привыкнув, само расслабилось и потянулось к чужим прикосновениям. Губы Эстебана, скользя вдоль венок на предплечье, на мгновения задерживались, оставляя светлый оттиск — сначала серебристо-белый, как луна, наливающийся золотом изнутри, точно что-то внутри самого Ричарда просилось наружу, отзывалась всей сутью на Эстебана. Он улыбнулся отводя со лба Ричарда влажные пряди, коснулся губами жилки на виске — под их мягкостью едва ощутимо скользнуло что-то твердое и длинное, и по-звериному потерся кончиком носа о щеку, то ли ластясь, то ли извиняясь. Глаза его стали еще ярче, приняв истинный, сапфирово-синий свет, перед тем, как он прикоснулся к шее Ричарда. Эстебан не соврал — боли не было. Лишь топкий, как мед, медленно растекающийся по телу жар всепоглощающей неги…

***

Камни пели. Пели мельчайшими крупицами в крови, пели живым, но незыблемым и упрямым сердцем, пели каждой его косточкой. Ричард слушал их, медленно, привыкая заново, шевеля пальцами, из-за чего поднятые его взглядом в воздух камешки задумчиво проворачивались, нелепо, неумело еще лавируя между собой. Ричард слушал. И камни, звучавшие все отчетливее, и Лаик, что пробуждался вместе с ним, с разбуженной чужими стараниями силой, с кровью, что вторила чужим словам, раскрашивая их под полуприкрытыми веками пращуровой памятью: — …Сестрой Смертью. Брат ее, хоть и не создавал этот мир, и не был им создан, был есть и будет его частью, как и многих прочих. Помнишь драконов? В нашей бусине их не было, но они есть. И Он — тоже. Только если Создатель и Четверо ушли, то Он — нет. Он не может уйти. Все это время Он был здесь, был частью мира, невидимой, незримой, но ощутимой. Если Четверо и Создатель были светом, то он — тень. И когда Он понял, как много захватили враги, как близко оказался выбранный его Сестрой мир к гибели, Он решил действовать…

***

Ричард чуть нахмурился, дернул рукой. Камешки стукнулись, вызывая искорки, но не упали вниз. — То есть, ты не… — "Не" что, Ричард? — Не хотел меня убить? Эстебан виновато вздохнул, обнимая его крепче. Ричард улыбнулся — уже зажившие, но еще ощутимые ранки на шее словно запульсировали, выражая чужое смущение и вину. — Конечно нет, Ричард. Просто… Я не мог позволить себе быть твоим другом. Ты бы не принял этого, а я… я должен был успеть пробудить тебя. Скалы тверды и незыблемы, и… Окделл кивнул, понимая из его слов больше, чем услышал. Скалы тверды, и даже со способностями Эстебана прочитать, пробиться к сути, непросто. Только если не вывести из себя, потихоньку подтачивая инстинктивную защиту, чего Колиньяр каждый раз успешно добивался. — Ясно. Однако… — Ричард завозился, поворачиваясь к Эстебану лицом. — Я так до конца и не понял, кто ты. Эстебан неловко усмехнулся, блеснув кончиками клыков, и снова облизнулся: хоть крови давно не было, этот вкус ему не забыть. — Полагаю, меня и мне подобных действительно можно назвать Новой Знатью или Новым Поколением: мы не эории и никогда ими не будем, но… имеем свои силы и секреты. И были сотворены, как и вы, чтобы стать этому миру опорой и защитой и верными соратниками Повелителей. Ричард снова слабо зарделся, когда Эстебан, подтверждая свои слова, коснулся губами его кисти. Литова кровь, почуяв наследника Рассветного Владыки, тусклым золотом засверкала в венах и плоти, отзываясь. — И много вас таких? — Ну … — Эстебан почему-то смутился. — На вас хватит. — В каком смы… С глаз словно спала пелена. Ричард снова вспомнил строчки из геральдических трудов, говорящих о том, что в роду Савиньяк из поколения в поколение передаются золотистые волосы и черные глаза и светлую, искристую радужку Арно при взгляде на Валентина. — Так вот почему следы от клыков были и у эориев! — понял он. Эстебан кивнул, улегся ниже, устраивая Ричарда удобнее, накрыл ладонью взволнованно взлетевшие чуть выше камешки, заземляя их, и зевнул, прикрывая клыки. — Спи, Ричард. — А я тоже буду спать, — буркнул Эстебан, прикрывая глаза. Ричард придвинулся к нему ближе, неловко обнимая в ответ, шепнул: — Но разве ночь — не твое время? — Мое, но если я тебя оставлю, ты сегодня точно не заснешь, — выдохнул он. Потом погладил Ричарда по голове, снова уверяя: — Засыпай. Тебе еще меня завтра стричь, а потом и вовсе учиться с силой управляться и мир спасать. Ричард хихикнул, закрывая глаза и очень быстро падая в сон. Скалы внутри него задремали под мерный редкий стук сердца сына ночи.