март и сентябрь

      очевидно, бомгю любит весну.        ему неиронично нравится шлёпать по лужам и отстирывать штанины от засохшей грязи, выглядывать ранние почки на молодых деревьях и дышать свободой. под альбом the elephants в болтающихся проводами наушниках и без шапки, но абсолютно счастливо. в кроссовках, которые отчаялся отмывать, и с улыбкой, которую встречные бабули ворчливо обзывают «дурачьей».        в университете на него смотрят странно: растрепанные волосы танцуют под темным капюшоном, стремясь наэлектризовать весь мир, висящий на одной лямке рюкзак и широкие джинсы, окончательно увязшие в весенней погоде, не внушают доверия и вызывают лишь странное сострадание.       но все привыкли к такому бомгю. всем бомгю нравится так же, как нравится тому краснеть носом из-за встречного ветра.        — хола! — тетради приземляются на парту одновременно со звонким приветствием. — хэй, амиго, дашь списать? я проспал всё на свете и ничего и не успел.        бомгю нравится спать ни разу ни меньше, чем гулять по весенним улочкам.        тэхён вредно хмурится, но улыбается ярко и по-дружески тепло: он рад бомгю видеть в таком хорошем настроении и готов пожертвовать домашкой по психологии совершенно бесплатно.        — лови, испанское недоразумение, — и в бомгю в тот же миг летит толстая тетрадь с изображением пикачу.        а он без зазрения совести расплывается в улыбке и громко благодарит тэхёна за его существование у себя в голове, озвучивая лишь задорное:        — грасиас, самый милый человек с самой милой тетрадкой на свете! хочешь, я подарю тебе букет из ромашек или поделюсь плейлистом в эпл мьюзик, который сам кропотливо создавал?        — хочешь заставить меня слушать многочасовые медитации и нирванить от них в точности, как и ты? — тэхён смешно хмурится, а бомгю хохочет.        — именно это я и хочу сделать!        — да боже упаси, — звучит с ужасом и раздается смех.        шелестят исписанные страницы. пока аудитория заполняется знакомыми лицами, солнце заливает горящими лентами открытые учебники и оседает видимой пылью на чёрной толстовке бомгю.        внутри оживает тепло. оно привычное, сотканное из ежедневных совместных занятий, недописанных конспектов и коллективных вздохов по поводу и без.       выборочно переписывая несколько из заданий, сделанных тэхёном, бомгю делит с ним потрепанные наушники на двоих, всё-таки погружая друга в мир медитаций, от которого тот неоднократно пытался сбежать.       но, как бы бомгю ни старался прожить эту весну без происшествий, песни из любимого плейлиста совсем не спасают его от окутывающего чувства печали.

.

      незатейливо перебегая с мысли на мысль, касаясь тонкими пальцами остывшего в картонном стаканчике кофе, бомгю бежит навстречу закатному солнцу.        «ёнджун, ты представляешь, сегодня небо окрасилось в фиолетовый! я так давно его таким не видел, не могу оторваться»        капучино холодный и безвкусный, но во рту пересыхает, а в груди колотится до видимой прохожему глазу тахикардии: небо синеет с приближением ночи, хотя на часах всего семь. у бомгю в голове откровенная каша, совсем невкусная и вязкая; такая, какой маленькие дети обмазываются с головы до пят, отказываясь полакомиться слипшимися овсяными хлопьями. зубы скрипят, пока ветер пронизывает продрогшие кости в тонкой ветровке. у бомгю в голове песочного цвета свитер, скрывающий широкие плечи, яркие, пропитавшиеся вишневой жвачкой губы и глаза цвета янтаря. тёплые. на него никакого внимания не обращающие.        руки дрожат, но он тщательно это прячет под длинными рукавами бездонных кофт. бомгю весною пахнет. на каждой из его толстовок сияют глянцем новые значки: россыпь полевых цветов у сердца. васильки, ромашки, колокольчики и ирисы. у него в рюкзаке печатный вариант «вина из одуванчиков» рэя брэдбери и он считает, что эта книга учит ценить моменты. вроде тех, когда по коридору университета тянется шлейф любимого парфюма; или тех, когда его пальцев мимолетно и совершенно случайно касаются, проходя мимо в толпе студентов.        он ценит каждый.        «я изо дня в день стараюсь жить. но тоскливо, знаешь ли, не иметь возможности тебе об этом рассказать»        лист заметок в телефоне полнится десятками посланий, которые не доходят до адресата, пылясь застаревшими буквами в каждой клетке тела бомгю.        бомгю сам по себе — весна. в джинсах с дырками на коленях, безразмерных кофтах и с озорными улыбками на губах, настроение которых из раза в раз сложно счесть. бомгю — это лужи, гололед и промозглый ветер; бомгю — это солнце, подснежники и талые воды.        бомгю — это весна, полюбившая раннюю осень. март и сентябрь.        разные полюсы.       такое случается: ёнджун на два курса старше и любит быть в центре внимания. тонкий стан в брюках с высокой посадкой, кошачий изгиб губ и азартный прищур. он светится изнутри и дарит всем и каждому частицы своего света: улыбается, улыбается, без конца улыбается. и если ёнджун — это осень, то осень искристая, отсвечивающая золотистыми листьями на фоне насыщенного голубыми красками неба. посылающая громовые раскаты и рассыпающаяся теплым дождем по еще горячему после лета асфальту. сочная. притягательная.        и такая от бомгю далекая, что хочется разорваться на части, осыпаться цветущими садами ей под ноги.        недостижимая. совершенно… чарующая.

.

      бомгю много смеется, рассказывая смешные истории собравшимся вокруг него одногруппникам, чтобы после пар с чистой совестью снять с себя напускную веселость. тремор в руках и сердце успокаивает плейлист с битами от лофи герл, и вроде бы жизнь не настолько плоха, какой хочет казаться, но внутри всё отчего-то сжимается. наверное потому, что ёнджун сегодня был особенно печальным, каким не был очень давно. на следующий день он натянуто улыбается и отводит взгляд в сторону, когда на него смотрят пристально и без стеснения. все на него смотрят. бомгю чувствует, что что-то не так, и отводит взгляд так же, как и ёнджун от восторгающейся им толпы.        что-то явно не так, но бомгю не понимает, что именно, и цепляется за рукав флисовой толстовки ёнджуна, когда тот выходит из заполненной людьми столовой. он спрашивает: «всё в порядке?» пересохшими от волнения губами и продолжает перебирать пальцами тёплую ткань.        у ёнджуна в груди всё взрывается от непонятного чувства, обволакивающего его с головы до ног. он этого причудливого парня совсем не знает, но почему-то смотрит открыто и не скрывает скопившуюся в глазах усталость. бомгю всё понимает.        и чувствует дрожь, опустившуюся на худые плечи.        — меня зовут бомгю. хочешь, вместе послушаем что-нибудь успокаивающее и выпьем чая в кофейне рядом с универом? молочный улун или жасминовый очень успокаивают, я пробовал, — речь льётся из бомгю сбивчивым потоком, не скрывая его очевидного состояния, но ёнджун слишком устал, чтобы что-то заметить.        — хочу. меня зовут ёнджун, — говорит тот в ответ без промедлений, а бомгю так и хочется сказать: «я знаю, как тебя зовут, и я знаю, что ты любишь кофе больше, чем чай, но сейчас согласился пойти со мной. и я не понимаю, почему, но хочу, чтобы тебе стало легче».       у бомгю запутавшиеся друг в друге провода от наушников, и ёнджун это замечает, проводя параллель со своими мыслями. бомгю тушуется, замечая потухший взгляд, но ничего не говорит и тянет старшего за собой.        у них на двоих — молчание, скрашиваемое слишком громким дыханием в тишине пустых университетских коридоров и перезвоном связки ключей, пристегнутой к рюкзаку бомгю. у того в руках еле живая сентябрьская осень, совсем на себя непохожая, а у осени в голове набатом, перекрывая крики матери: «руки теплые. и пахнет весной до умопомрачения». ёнджуну отчего-то становится хорошо. из головы вылетают все «ты недостаточно стараешься» и «учись усерднее». хочется расслабиться и отдаться воле случая, следуя по пятам за угловатым парнем перед собой.       и он отдается.       в кофейне за углом вуза тихо и пахнет терпким эспрессо, который цедит на баре единственный посетитель. корица бьет по рецепторам, смешиваясь со сладким запахом свежей выпечки. они заказывают чайник молочного улуна и выбирают столик у окна. молчат, думая каждый о своем, и не решаются взглянуть. за окном текут ручьи растаявшего снега, собираясь глубокими лужами на дорогах.        бомгю мечется от мысли до мысли и срывается с петель.        — не пойми меня неправильно, — почти шепчет он, — я не спасатель или кто-то вроде… — поднимая глаза на ёнджуна и понимая, что видно же: спасатель и еще какой. они делят на двоих мелодию из плейлиста и вдыхают аромат зеленого китайского чая. и это он привел их сюда. это он вызвался помочь. ориентируясь на свою глупую влюбленность в парня на два курса старше, который сейчас смотрит на него, не отрываясь и складывая в своей голове все детали.        складывая детали, а после… улыбаясь. искренне и слишком говоряще.        — спасибо. просто… спасибо, бомгю.

.

      спустя несколько дней с другого конца столовой слышатся переливы смеха ёнджуна, и бомгю выдыхает, устало откидываясь на спинку хлипкого стула. прошло около недели, контактные книги пополнились на один номер, но дышится почему-то не легче. изнутри скребутся непонятного рода чувства, и общий диалог в какао молчит с тех пор, как они разошлись по разные стороны улицы в тот день.       у бомгю за этот период накопилось приличное количество слов в заметках и одно-единственное стихотворение, которое он нашел на просторах тамблера. вводя в поисковую строку глупое, на его взгляд: «стихи про человека-осень», он не надеялся найти что-то внятное и подходящее под ситуацию. но нашел. и теперь чесал руки в нетерпении, боясь поделиться находкой с человеком, которому она предназначалась.       почти признание в любви. завуалированное, пропитанное многолетним теплом, затаившимся где-то на подкорке, и совершенно трепетное. такое же, как и чувства, зародившиеся около двух лет назад. чистые. никем не тронутые. разве что только им самим.       и руки дрожат, но сдержать себя трудно: на противоположной стороне, на расстоянии в десяток столов глаза устремляются на экран телефона, прозвеневшего уведомлением.       бомгю: рад видеть тебя отдохнувшим       он не знает, как смог остаться в живых после взгляда глаза в глаза и тихого, читаемого лишь по губам «я тоже рад».       и не прозвучавшего, но оставшегося у ёнджуна в мыслях «видеть тебя». но бомгю об этом, конечно, и не подозревает.       ёнджуну самому не помешало бы осознать.              бомгю ведь простой, как дважды два, и ёнджун всё видит, но не понимает, почему и за что. он же… пустышка. люди восхищаются его внешностью, мало интересуясь тем, что хранится внутри. родители говорят, что он ничего не стоит: не умеет, не старается, не заслужил. ёнджун хочет в этом усомниться и сказать что-то против, но усталость берет свое. легче же… поверить и не перечить, чем пытаться предотвратить.       так почему? за что? и… как давно бомгю заблуждается в том, какой ёнджун на самом деле?       ёнджун лишь хочет от себя… защитить, не дать колкому разочарованию поселиться в сердце бомгю и разрушить образ того ёнджуна, которого все видят изо дня в день. он же всего лишь делает вид, когда на самом деле живет сомневающимся и в себе неуверенным.       защитить и не дать себе что-то почувствовать, так ведь? если, конечно, еще не стало слишком поздно.

.

      бомгю вновь на паре по психологии и вновь без выполненной домашней работы, потому что, если быть честным, он терпеть не может психологию. того, что к нему в голову пытаются залезть на протяжении каждого дня его жизни, хватает и без пар в универе. но, так или иначе, преподаватель заставляет его задуматься и стать более мрачным, чем когда-либо он мог быть.       «вы теряете время, не позволяя себе чувствовать»       именно по этой причине он сейчас судорожно сжимает в руке еле держащийся под его напором телефон, стараясь не думать. стараясь лишь чувствовать.       когда телефон ёнджуна взрывается оглушительным уведомлением во время занятий, он поспешно извиняется перед лектором и ставит на беззвучный. и давится воздухом, не скрывая своего проигрыша.

ты есть

и это из последних новостей под синим-синим небом

возможно лучшая

ты есть

и мир вокруг встает не на колени

на цыпочки

прозрачность дней осенних звенит

я становлюсь чуть легче пуха

ветра чуть быстрее

и исчезают тени

я тоже где-то есть

      сообщение от бомгю, после которого становится слишком поздно что-то менять.       срываясь на бег после окончания пары прямиком к корпусу второкурсников, ёнджун не знает, что он скажет бомгю, когда увидит. что-то вроде: «знаешь, бомгю, я очень глупый и не хочу ломать тебе жизнь своим присутствием, потому что мои родители считают меня жалким, а я боюсь позволить себе быть живым»? или «извини, бомгю, я абсолютно эгоистично хочу страдать в одиночестве, не дав нам никакого шанса»? что-то вроде этого он хотел сказать, да? но, может быть, стоит сказать всему этому стоп? прекратить бежать от самого себя и от людей, которым он действительно важен?       сталкиваясь на пути с бесконечным потоком студентов, недоумевающе улыбающимся ему в след, он только и может думать о том, какие у бомгю чудесные волосы, из раза в раз пристающие к капюшону; или какие у бомгю глаза — сияющие, тихо любящие. его, ёнджуна, любящие. недоразумение на два курса старше, дрожащего перед чувствами и не позволяющего себе попытаться.       бомгю ждёт его на подоконнике, вдали от аудиторий и скопища людей. и смотрит, ничего не скрывая: щемящую нежность, струящуюся по венам, которую он не против на ёнджуна истратить. ёнджуну подарить. и понимание, которого у ёнджуна в жизни никогда не было.       — за что? бомгю, почему… я? — у ёнджуна голос хрипит, когда он подлетает к младшему и сгибается пополам от нехватки всего: воздуха, осознания, бомгю.       бомгю смотрит на него серьезно и готовится рассказать ему обо всём, что копилось в нем на протяжении последних двух лет. но выдыхается и сдается:       — за что? — голос звучит почти неслышно, так, будто стоит ожидать нашествия бури. — за то, что ты ёнджун.       ёнджун замирает, не в силах вымолвить из себя и слова. прислоняется к холодной стене и смотрит во все глаза на бомгю, срывающего все дамбы.       — за то, что ты засиживаешься в библиотеке до закрытия, читая фантастику с полок с детской литературой; за то, что морщишь нос каждый раз, когда тебе что-то не нравится; за то, что прячешь пальцы в рукавах кофт, когда тебе грустно; за то, что любишь этот отвратный морковный сок, хотя он действительно ужасен; за то, что ты — это ты, а ты искренне смеешься над совсем несмешными шутками профессора по философии, носишь эти свои совершенно умопомрачительные рубашки и улыбаешься так, будто завтра твой последний день.       бомгю задыхается, но говорит без остановок, а ёнджун просто не дышит. он не замечает, какими мокрыми становятся его глаза, зато это замечает бомгю.       — я люблю тебя еще и потому, что ты сам себя не любишь, ёнджун. поэтому… прошу, позволь мне тебя научить.       у ёнджуна в глазах — море благодарности и зарождающееся тепло, потому что бомгю такой, какой есть на самом деле: пропахший весной, с растущими внутри садами полевых цветов и любовью, которую он без сожаления дарит лишь ёнджуну одному.       поэтому ёнджун лишь собирается подарить себя ему в ответ.       потому что это они — март и сентябрь. совершенно влюбленные и слившиеся во что-то новое и до боли особенное.       во что-то своё, созданное лишь для них двоих.       спустя секунды бомгю чувствует, как его срывают с насиженного места и обнимают. обнимают так, будто никогда больше не обнимут; так, будто он единственное, что действительно важно. и эти объятия… самые желанные, в которых хочется плавиться каждый миг и любить, любить, любить.       — и… знаешь что, ёнджун? — старший задерживает дыхание, не выпуская бомгю из рук. — если ты сейчас скажешь, что я когда-нибудь обо всём этом пожалею, то, будь добр, просто молчи.       ёнджун дергается, готовясь к словесной атаке, но бомгю прерывает.       — просто. молчи.