Люди сгорают в полдень

Много в России троп.

Что ни тропа —

То гроб.

      У колумбарной ниши хлопотали двое. Мужчина был неказистым, с длинными руками, в фетровой шляпе, из-под которой выглядывали пушинки сивых волос. Серое пальтишко с изношенными лацканами мешком собиралось на покатых плечах от каждого движения. Сперва он протер белоснежным платочком холодную, еще влажную плиту: пальцы очертили буквы, выбитые золотой краской, медленно поднялись выше, на мгновение застыв над фотографией, закованной в керамический круг, и трепетно коснулись девичьего лица, впечатанного в мертвый гранит. Женщина, блеклая и вытянутая словно хрустальная ваза, стояла рядом, поджав губы. У нее было благородное лицо с острым крючковатым носом, высоким лбом и тусклыми, как у мертвой рыбы, глазами. Убрав платок в карман, мужчина потянулся к сумке, которую его спутница держала все это время в своих ладонях. Он не спеша опустил руку в недра бесформенной ткани, что-то нащупывая, и через пару секунд в сжатых пальцах очутилась пригоршня конфет в белых обертках.       Андрей стоял поодаль и лениво курил. За стволом плакучей ивы, привалившись плечом к колючей коре, было удобно прятаться — дерево молчаливым привратником замерло прямо у входа в колумбарий — и наблюдать, не боясь потревожить то вязкое, скорбное и уносящее в прошлое чувство, поглощавшее каждого, кто однажды увековечил в нишах каменной стены родное имя. В перерывах между размеренными затяжками Андрей расслаблялся и прислушивался. Над головой щебетали мелкие пташки, пробудившееся солнце пыталось пробиться сквозь базальт облаков. Март пах набухшей травой, дымом и скоротечностью жизни.       Сегодня он пришел на работу ни свет ни заря. На входе пожал руку помятому Михалычу, наверняка мечтавшему лишь о том, чтобы поскорее смениться после суточного дежурства, на лестничном пролете столкнулся с маленькой и юркой Верой Степановной. Приходила она всегда раньше всех, отчего-то обязательно гремела в своей комнатке ведрами так, что слышно было в каждом уголке длинного коридора, а после с присущим ей энтузиазмом принималась намывать кафельные полы и лестницы до образцовой чистоты.       Она улыбнулась, наблюдая за его неловкими попытками едва ли не перелететь через свежевымытые ступени, затем бросила уже в спину, с каких пор он, мол, жаворонком заделался — до начала рабочего дня время отсчитывало еще целый час с небольшим. А он и не заделался. Просто ночь выдалась дюже бессонная. И до будильника тянуть оказалось невмоготу. Так и сказал Вере Степановне, перегнувшись через перила, на что она понимающе кивнула, между делом жалуясь на пошаливающее давление. Немудрено, мимолетно подумал Андрей, открывая дверь служебной комнаты. До самого утра над городом бурлила гроза. Ветер гнул деревья, скребся в окна, давил и душил невидимыми лапами. Весьма удачно ему вторил соседский пес — полночи Марс драл глотку так, что в какой-то момент Андрею почудилось, будто вой его слился воедино с ревом дождя за трещавшим стеклом. Он кутался в одеяло, смотрел в потолок, напоминавший бездонную черную дыру, ежился от холода простыней, прислушивался к неистовству за окном — и ближе к пяти утра понял, что оставаться в кровати дальше не было ни единого смысла.       Покемарить между тем удалось на казенном диване под мирное сопение Амура. Кот, стоило лишь переодеться в рабочку и распластаться на твердом матрасе, просочился сквозь узкую щелку в дверном проеме и беззастенчиво взгромоздился на груди. Его тяжесть приятно грела сердце, и Андрей незаметно для самого себя провалился в вязкий, как мазут, сон. Кажется, ему даже что-то снилось. Что-то неведомое, жгутами сдавливающее нутро, то, что не запомнится, когда из сонного морока вынырнешь, но обязательно оставит тягостное, горькое послевкусие, которое не перебьет ни одна сигарета.       Над крышей крематория жемчужной дымкой волочился едва заметный туман. Он тек по воздуху без конца и края и таял в свинце неба. Подчас на горизонте мелькал согбенный силуэт Евгения Карловича. Его голова с озерком залысины, блестевшим на свету как начищенный пятак, выныривала то у клумб с ирисами, то у каменной ротонды, обвитой декоративным плющом, то вплеталась в клубок худосочных крон высаженных в ряд деревьев. На узком лице Штольца чернели угольки впалых глаз, а усы-завитушки прятали под собой тонкий рот с крупными зубами. Он был нем, безупречно читал по губам, хотя надобности в том особой не имелось, — слухом он обладал абсолютным — и смущался любого маломальского внимания к своей скромной персоне. В сущности Штольц напоминал полевую мышь, срывавшуюся в бегство при любом дуновении опасности. Зато здесь, на земле, Евгений Карлович преображался до неузнаваемости: расправлял плечи, уверенно орудуя садовыми инструментами, становился изворотливым, подобно большому и грациозному зверю, осознавашему собственную недюжинную силу и ловко ею же управлявшему, и будто преисполнялся чувством необъятного уважения к каждой травинке, каждому кустику и каждой ветке.       В минуты праведной скуки Андрей, было дело, гадал о том, каково это — так трепетно любить то, что ты делаешь, меняться в мгновение ока, становясь сильнее, привлекательнее и будто моложе, и вскорости бросал всякие попытки понять. Невдомек его черной очерствелой душонке познать то чувство, ту страсть, которую хранили в чертогах своего естества неприметные с виду чудаки вроде Штольца. Покамест человечество существует, будут существовать и те, кто годился лишь на роль бездушных мышей, крыс, сусликов и прочих тварей, не имевших и малейшего представления о чувстве прекрасного, выполнявших свои обязанности без должного благоговения и мечтавших лишь поскорее скрыться в тени. И Андрею, верно, суждено было навсегда остаться причастным именно к этой когорте.       Он усмехнулся собственным мыслям и не сразу заметил, как из-за угла вырулил Васька Жданов. В ногах его, сонно щурясь, терся Амур. Вася цокнул, что-то пробурчал, достал из кармана спецовки початую пачку сигарет. Кот потянулся, тряхнул головой и гордо прошествовал к иве, попутно обтеревшись боком об ткань рабочих брюк. Андрей проследил за тем, как Амур, недолго думая, ловко вскарабкался по толстому стволу, на мгновение теряясь в кудрявых ветвях.       Несколько раз щелкнула зажигалка. Васька плюхнулся на стоящую рядом скамью, с тихим удовольствием, что рябью пробежало по высохшему лицу, вытягивая длинные ноги, и затянулся с чувством, выдыхая одновременно через нос и рот. Большим пальцем правой ладони, в которой был зажат истлевший окурок, Андрей почесал лоб. Он так и не научился этому фокусу.       — Ну и дьявольщина ночью была, — просипел Жданов, откинувшись на деревянную спинку, — ей-богу, думал, что крышу к чертям снесет. У соседей-то, вон, несколько деревьев повалило, провода оборвало, пристройку разворотило, благо, что сами целы. Альма тоже с катушек слетела. Всю ночь металась, как оглашенная, к утру только и угомонилась, — закончил он тихо, прикрывая глаза.       Солнце с успехом прорвалось сквозь завесу туч, залило собой землю, защекотало кожу. Андрей прищурился, к Ваське присмотрелся. Его крепкая фигура расслабленно растеклась по древу скамьи, поседевшая голова откинулась назад, повисла, как воздушный шарик. На синей спецовке плясали лучики света и резные тени ивовых ветвей.       — Я ее понимаю, — проговорил Андрей, фыркнув. — Соседский пес тоже с ума сошел, полночи горланил. Хотелось вместе с ним выть и когтями все вокруг драть.       Вася хмыкнул, затянулся, не открывая век. Андрей оторвался от ствола, пятерней прошелся по затылку и, выбросив окурок в стеклянную банку со сколотым горлышком, служившую импровизированной пепельницей, присел на край скамейки. Неподалеку от них Евгений Карлович со стоическим терпением вырезал из кустовых роз мудреную аппликацию.       — А помнится, лет эдак двадцать пять назад, когда я был таким же молодым, как ты, буря разгулялась в здешних местах, какой раньше не видали, — Васька бормотал будто сквозь сон, даже не пошелохнулся. Дымок от сигареты, зажатой в его заскорузлых пальцах, столбом тянулся ввысь. — Я в те годы еще копачом работал на Восточном, так кладбище от ливня затопило будь здоров. Земля — одна глина, мягкая и скользкая, по щиколотку в ней проваливались, а воду из ям ведрами черпали, чтоб прибывших покойников схоронить. А кладбище ведь старинное, там захоронения аж с девятнадцатого века имелись. Так вот, у тех старых могилок земля просела до того, что гробы на свету-то и обнажались во всей красе. Был один парнишка средь нас, Валик мы его звали, ну, от Валентина, так он когда черепушку увидал — там останки были без гроба даже закопаны, как потом выяснилось, — так побелел весь, глаза по пять копеек и сказать ничего не может, только рот раззявил да трясется весь. Бедняга, первый день работал и сразу такое потрясение.       В голосе — ирония неприкрытая, с нотками сочувствия перемеживавшаяся. Андрей к безликому Валику жалости нисколько не испытывал, однако ж приличия ради дальнейшей судьбой оного поинтересовался:       — И как Валик? Справился?       Васька заливисто фыркнул.       — Мы его тем же вечером водкой отпаивали, стресс, так сказать, снимали. Годок все ж таки проработал после этого, — с кряхтением выпрямившись, он размял шею и плечи, окурок зажал в зубах. — К спиртяге, правда, со временем пристрастился, да так и загнулся через пару лет, — Вася задумчиво пожевал фильтр сигареты и нахмурился.       К поминальной зоне, слегка пошатываясь, проковыляла старушка, морщинистая и спекшаяся, в замшелом тулупе. В крючковатых руках белел букет пушистых ромашек. У входа в колумбарий она замерла, посмотрела наверх, пошевелила квадратной челюстью, перекрестилась и стала будто бы еще меньше и суше. Андрей проводил ее взглядом, а вслух сказал лишь:       — Закономерный итог.       Окурок угодил ровнехонько в банку, Васька почесал бровь.       — Итог-то может и закономерный, а все равно жалко. Молодой еще был, жить бы да жить. Но вот мягкий слишком головой оказался. Не для того дела заточен, в которое угодил.       — Что ж он на кладбище пошел, если нежный такой?       Хриплая усмешка, лишенная всякого веселья, коротко мазнула по воздуху.       — Время было такое, когда люди не церемонились особенно — жрать все хотели, поэтому и вертелись, как могли. Валик этот музыкантом хотел быть, на гитаре играл, а голосил так, что не наслушаться. Мужики наши потом частенько его просили что-нибудь исполнить. А до того он в столицу поехал, да чей-то там не срослось, вернулся. А в нашем-то неимущем городишке разве построишь великую карьеру да еще и в те годы? И мать, знаю, у него пожилая была, немощная, жить надо было на что-то. Вот и пошел Валик в могильщики, деньги хоть небольшие, но постоянно были, работы-то не уменьшалось, а то и вовсе приумножалось, сам понимаешь. А он парень, вот как сейчас помню, был высокий, крепенький. Телом выносливый, а вот головой…       Андрей поморщился. История Валика по-прежнему не трогала ни на йоту, но воображение, вопреки воле, начало черты его оживлять. Отчего-то рисовалось лицо — молодое и вытянутое, с крепким подбородком и бледным румянцем на округлых щеках, прямым носом и большими глазами. Вот Валик с утра до вечера копает глинистую землю, возится в пыли и грязи, таскает тяжелые гробы, надрывает руки с длинными музыкальными пальцами, на которых, как пить дать, красовались болезненные мозоли, вот по просьбе своих товарищей в перерывах между подходами исполняет всякий излюбленный на тот момент шлягер, голосисто и душевно, как, верно, мог только он, а вот в тишине облезлой комнаты, смертельно усталый и загнанный, в попытке заглушить тоскливый вой в груди, прикладывается к бутылке, опрокидывая в себя стопку одну за другой. Верил ли он, что было в том истинное спасение от гнетущего бытия? Наверняка. Осознавал ли, какой ценой та пагубная страсть вскорости обернется? Вряд ли.       А, впрочем, каков спрос с человека, лежавшего в гробу больше двух десятков лет?       — Значит, судьба его такая.       Свисавший с упругой ветви косматый хвост воинственно дернулся. Евгений Карлович, только-только мельтешивший поблизости, исчез из поля зрения резко — словно и не бывало. Одним словом — мышь.       — И то правда, — Жданов провел ладонью по ткани спецовки, смахивая невидимые пылинки. — Водяру у нас глушили многие, но спивались не все, кто-то и вовсе до самой старости так по бутылке и высасывал. И хоть бы хны. Вот уж точно, — он посмотрел Андрею в глаза, и уголки его губ едва заметно дрогнули, — у смерти на каждого свои планы.       Молчание, липкое и многозначительное, на несколько минут повисло над ними. Андрей взгляд тот выдержал, но почувствовать успел, как внутри все сникло, в ком сжалось, скрутилось узлом. Васю он ценил за непринужденность и легковесность, за возможность оставаться рядом в тени без лишних мытарств и обиняков. И впрямь: Жданов в душу за минувшие три года не то что не лез — без спроса не постучал даже. Но порой разговоры их, со стороны житейские и небрежные, в ту самую степь заходили, из которой драпать хотелось поскорее и подальше. Андрей верить не хотел, но будто шкурой чуял — Вася его с самого начала как книгу открытую читал без всякого труда. Только виду ни разу не подавал. И было в том что-то потаенное, сдержанное и всецело к себе против всякого желания располагавшее.       Две знакомые фигуры медленно проплыли мимо, внимание на себя перетянув. Женщина держала мужчину под локоть, ее губы что-то шептали, и Андрей, конечно, не мог разобрать ни единого слова, но отчего-то был уверен в необъятной важности сказанного. Вася тоже на них отвлекся — вытянул шею, скосил глаза в удалявшиеся спины, словно пытался в них вгрызться в попытке узнать что-то знакомое, потом мигом расслабился, шмыгнул носом.       — Рановато они сегодня. Обычно после полудня всегда приходили.       — Знаешь их?       Жданов кивнул, к пачке, лежавшей рядом на скамье, потянулся.       — Дочурка у них здесь. Лет семь уж как. Помню, они тогда спрашивали, можно ли в гроб к ней конфеты кокосовые положить напоследок. Уж больно она их любила, — Васино лицо потемнело на считаные мгновения. — Сегодня пятнадцатое же? — спросил он и щелкнул затвором зажигалки, по новой прикуривая. — Ну вот. Годовщина. Они всегда в этот день приходят. И конфеты приносят. Ее любимые.       Зашелестел ветер, облизнул обнаженные по локоть руки. Андрей поежился, рукава ветровки натянул по самые пальцы. Очертания тех двоих теряли линии и цвета, тускнели и размывались.       — И как ты только их запоминаешь, — проговорил Андрей с толикой любопытства. — Семь лет, говоришь, прошло.       — Да само как-то откладывается, — Вася пожал плечами. — Я об этом не задумываюсь даже.       Ответ не удовлетворил, напротив, разжег неуместную и такую несвойственную пытливость.       — Да тебе на какую плиту пальцем не укажи, ты всякого покойника вспомнишь. — Кривой смешок едва удалось спрятать в сигаретном дыму. — А вместе с ними — их истории, их боль… Зачем тебе такие воспоминания? Какой в них смысл? Нежели тебе не хотелось хоть раз забыть все это? — выпалил Андрей с той откровенностью, которой не ожидал от самого себя.       Жданов заинтересованно вскинул бровь. Смотрел долго, будто изучающе. А потом улыбнулся — широко, по-отечески. Так, как, должно быть, улыбаются неразумному ребенку, задающему немыслимо странные вопросы.       — Хотелось. Конечно, хотелось. Только вот я соткан из этих воспоминаний, Андрюш. Это не мой выбор, так уж сложилось, — он продолжал улыбаться, а в голосе, обычно грубоватом и свистящем, растеклась удивительная мягкость. — Но если бы мы только могли выбирать, что хранить в памяти, как в сокровенном ларце, а что изничтожить и выбросить, как ненужный мусор, разве не был бы каждый человек самым счастливым на этом свете?       Ответа Вася не ждал — Андрей то осознал с кристальной ясностью. И размышлял в эти мгновения он явно не для себя. Запротивило вдруг все: свербевший в ушах птичий гомон, дразнивший волосы ветер и правота, от которой не отмахнуться, не замуровать меж каменных плит. Лежала она на поверхности, и Андрей все никак не решался коснуться ее, то ли брезговал, то ли боялся до жути, в том себе, конечно, ни за что не признаваясь.       Васька его затишье, видно, истолковал по-своему. Его тяжелая ладонь дважды хлопнула по плечу.       — Память — это дар человеческий, — отчеканил он тихо и твердо. — Что бы там ни было — и хорошее, и плохое нужно помнить. Помнить и нести до самого конца. Пока память жива, живо то, что больше в этом мире не повторится. И тот, кто в него больше не придет. А что с воспоминаниями теми делать — пусть каждый сам для себя решает.       Он затушил окурок, будто жирную точку в их беседе ставя, со скамьи поднялся. Ровно в тот момент со стороны главного двора донесся рев мотора и короткий гудок — подъехавший катафалк дожидался, когда охрана откроет ворота и пропустит на территорию.       — Вот и приемка подоспела, — Жданов коротко зевнул с невозмутимым видом, — погнали. Эй, обормот, — гаркнул он, голову вверх задрав. — Остаешься?       Амур, впрочем, и вниманием не удостоил. Прозябать на любимой ветке он мог часами, укутавшись в пригревавшие лучи весеннего солнца и забыв, кажется, обо всем остальном мире. Потому Жданов лишь рукой махнул и, под Андреев смешок, направился к служебной двери, ведшей в правое крыло здания. Миновав его, можно было выйти к воротам, не попадаясь на глаза многочисленным посетителям.       Андрей вздохнул, направился за Васькой следом. Разговор их оставил привкус вяжущий, хоть лимоном закусывай. Обаче сам виноват. Язык развязался некстати, сам собой. А если подумать, только Васька и мог до того довести, усилий особых не прикладывая, вопросов лишних не задавая. Мастак он, коих свет не видывал. Сделалось отчего-то смешно.       Коридор пустовал. В правом крыле здания помимо нескольких небольших комнат отдыха располагались подсобные помещения, хранившие за своими лакированными дверями самый различный инвентарь, — от уборочных швабр до запасных гидравлических тележек — оттого практически всегда здесь было удивительно тихо. Впрочем, даже рабочий процесс в большинстве своем происходил под вуалью безмолвия. Если рассудить, иначе сложиться и не могло. Крематорий — место глухого затишья, впитавшегося, казалось, в каждую прохладную поверхность.       Как там старики в деревне молвили-то? Покойники тишиной разговаривают?       То на то и выходило.       В стенах этих правила смерть, велевшая быть кротким и смиренным, равнодушным и немым. Немым к чужому горю, к чужим потерям, к чужой боли. По-другому живым здесь было не продержаться.       Заглянул в их комнатушку — куртку оставить да глоток воды перехватить. Серые стены, беленый потолок, диван и деревянный столик с двумя стульями. Вид аскетичный и приевшийся. Шкаф и небольшой комод, в себе хранивший всевозможные безделушки. Одна из них — механические часы с инкрустацией. Месяца три назад их притащила сюда Вера Степановна: торжественно поставила механизм на протертую крышку, упомянув, что это раритет, отыскавшийся в недрах выходной барахолки, и что место ему теперь здесь, мол, подходяще вписывался в интерьер. Андрей тогда бровь изогнул и, ноток иронии не скрывая, спросил, почему бы ей столь ценную реликвию не оставить себе. Васька подначку поддержал и в свою очередь с кривой ухмылкой заметил, что часы дарить — скверная примета. «К болезням, говорят. А то и к смерти. Избавиться от нас удумала, Верунь?», — прищурившись, сказал он тогда. Вера Степановна на то лишь фыркнула, окрестила дураками и часы уже намеревалась забрать, но Вася остановил, задумчиво пробормотав что-то о том, что смотрятся они здесь действительно неплохо и как будто бы даже уютно.       С того момента старинный аппарат так и стоял, никем из них не тронутым, и в последнем для Андрея по-прежнему была некая загадка. Возможно, часы эти были заколдованными и навевали чары на каждого, кто хоть раз их увидел. А может, им с Васькой просто-напросто не хотелось расстраивать добродушную Веру Степановну, имевшую в загашнике необъяснимую тягу к различного рода хламу.       Истина, как известно, распласталась где-то посередине.       Звякнув стеклянным стаканом о столешницу, поспешил вниз. Сейчас он минует коридор, повернет направо, подойдет к одному из выходов, у которого уже стоит катафалк. Нужно будет принять гроб, поставить его на тележку и отвезти в зал прощания, в котором всегда пахнет медовым воском и людской болью.       А через час все повторится в кремационном зале: белые, безжизненные лица близких за стеклянной стенкой, десять минут на погрузку гроба и настройку режимов, до двух часов — в жерле печи под столпами раскаленного газа. Еще около двадцати минут уйдет на работу кремулятора.       Все будет как и всегда — отточенные действия, чистая механика.       И главное — никаких эмоций.

***

      Саня — коренастый, смуглый охранник с ежиком рыжих волос и задорными ямочками в уголках тонких губ — ленно отсалютовал кружкой в ответ на прощание и вновь уставился в монитор старенького телевизора. На экране, судя по мелькавшим картинкам и доносившимся до слуха репликам, шла очередная слащавая мелодрама.       Андрей усмехнулся. Увлечения своего Саша никогда не стыдился, лишь склабился ехидно на все беззлобные колкости своих коллег со временем, впрочем, и вовсе на нет сошедшие. Всякий раз Андрей вспоминал одухотворенное и посветлевшее лицо Веры Степановны, заполучившей в свои руки очередную диковинную вещицу, а следом, словно вдогонку, звучал голос Васьки, сказавшего лишь единожды с редкой серьезностью: у каждого найдутся свои потаенные слабости, в объяснениях зачастую не нуждавшиеся. На том и порешили.       Неспешно спустившись по ступенькам, Андрей замер. Сделал глубокий вдох, обжигая легкие свежим вечерним воздухом. Рваные облака окончательно расступились перед закатным небом, а потому полыхавшая солнечным огнем алая полоса, простиравшаяся по всей линии горизонта, предстала в эти мгновения во всей красе. Тем ярче на ее фоне смотрелась высокая фигура мраморного ангела. Величественный и скорбящий, он встречал и провожал каждого, кто так или иначе оказывался здесь. Расправив крылья, ангел моляще простирал руки к небосводу, но сам, слегка склонив голову вбок, смотрел вниз, на людей. Андрей под этим каменным взглядом всегда чувствовал себя ничтожно крохотным. А потом думал, что так, верно, и должно было быть. Ведь он, как и всякий человек — лишь песчинка в паутине мироздания; в любой момент он мог исчезнуть, раствориться, не оставив от себя ни следа, ни воспоминания, в то время как и небо, и земля останутся на своих местах.       За спиной что-то бухнуло — Васька с привычной мощью хлопнул дверью, наверняка доведя тем Саню до нервного скрежетания зубов, и едва ли не в один прыжок преодолел лестницу.              — Ты чего тут? — спросил он, приблизившись.       — Да вот, — Андрей неопределенно мотнул головой, указывая на горизонт. Впервые за три года ему подумалось вдруг, что лучшего места для их объекта было бы не сыскать. Здесь, на окраине города, тишина была особенно потрясающей. Перед крематорием — длинная дорога, по обе стороны от которой простирался лесной массив. За самим зданием лежал пустырь, а в паре километров левее среди сосен и елей спряталось дикое озеро, диковинное и гладкое, как зеркало, о котором знали лишь редкие старожилы — Васька как-то ему поведал.              В такие минуты Андрей явственно чувствовал чье-то дыхание.              Дыхание живой природы, звучавшее среди монотонных каменных джунглей.              — Да, хорошее место Володя в свое время выбрал, — чуть погодя промолвил Жданов, словно прочитав Андреевы мысли. — Тихо, спокойно. На моих глазах, считай, наша махина строилась, — он обернулся в сторону здания, — сколько лет уж минуло, мать честная.              Иногда на Васю накатывала ностальгия: вспоминал он свою молодость, по собственным словам, пылкую и глупую, вспоминал, как впервые связался с ритуальщиками, как Владимир Георгиевич, их директор и основатель крематория, хитро и ловко привлек его к своему рождавшемуся на закате девяностых детищу. Вспоминал и недоверие простого люда, косые взгляды и ходившие между горожанами слухи о том, что появилось у них место, где «тела их будут тлеть в адских печах, как в сороковых». И от воспоминаний тех заливался Жданов басистым хохотом, и в глазах его лихорадочно блестели искры неведомого счастья, коих Андрей доселе не замечал.              С минуту стояли в тиши, приятной и утомляющей. Мраморные крылья напоминали защитный купол и подсвечивались пунцовыми всполохами.              — Весна в этом году хорошая пришла, — проговорил Василий с налетом задумчивости. — Чуешь, воздух какой пахучий стал? А ведь только середина месяца. Красота.              Андрей незаметно повел носом. Ничего особенного он, конечно, не чуял, но делиться тем не спешил, — Васька всегда знал и видел больше него самого — а потому лишь кивнул.              — Ты домой?              — Куда ж еще.              — Эх ты, оболтус, — цокнул Вася. — Вам, молодым и красивым, жизнь надо в постоянном движении проводить. А ты что? Из дома до работы, от работы до дома. Скука какая.              — Кому надо, пусть так свою жизнь и живет. Меня все устраивает.              Вася головой покачал, ухмыльнулся размашисто, без злобы.              — Ладно уж, не бурчи так. Влюбишься однажды — и поймешь, что значит по-настоящему жизнь жить, — и прежде, чем Андрей успел закатить глаза, протянул руку. — Давай, до завтра.              Грубые, но словно огнем незримым полыхавшие пальцы мазнули по прохладной ладони в крепком рукопожатии — Васька всегда был горячим, словно чугунная печь. Жданов поправил сползший с плеча ремешок рабочей сумки и неспешно побрел к воротам.              Андрей смотрел ему вслед и представлял: вот Вася, окруженный вечерней тишиной, спускается по дороге вниз, затем ныряет в узкий переулок, ведущий к укрытому от обывательских глаз частному сектору, и в скором времени оказывается у высокого металлического забора. У собственного дома. Там, припадая к земле и рьяно мельтеша коротким хвостом, его встречает счастливая Альма, истово успевшая соскучиться по хозяину за день его отсутствия. Он обязательно громко окликнет ее, приласкает, досыта накормит, а потом под тихое бормотание радиоприемника устроится в плетенном кресле на веранде с очередной сигаретой меж пальцев, пока Альма будет тихонько посапывать, свернувшись калачиком в его ногах.              Так происходило каждый раз, и, Андрей был уверен, будет происходить всегда. Васька слыл убежденным холостяком, и если разговор ненароком заходил, лишь отшучивался, твердил, что с возрастом понял — оказался он неспособным на создание чего-то крепкого и внушительного. Однако ж, Андрей готов был поспорить, в такие моменты Васино лицо искажала почти незаметная тень. Андрей с распросами никогда не донимал — не его это дело. Но про себя догадывался: если уж и имела место там какая-то история, то была она, верно, столь личная и сокровенная, что о таком никому подавно не рассказывают.              — Плетнёв, ты чего там, корни пустил?              Санин звонкий голос — словно гром средь ясного неба. Краснов материализовался на крыльце с пачкой сигарет в руке и вопросом во взгляде. Дернул подбородком, явно ожидая ответа. Пришлось лишь головой покачать и ладонью махнуть, мол, в порядке все. А потом вновь взглянуть на немого ангела, как делал это всегда напоследок и двинуться давно уж выверенной дорогой к остановке.              В центр от них ходила старенькая маршрутка под номером пять, среди местных именуемая не иначе, как пятачком. Сегодня пятачок задерживался. Андрей успел выкурить три сигареты, посчитать между делом, сколько раз очнувшаяся кукушка бросит свой клич, скуки ради воззвав к просьбе накуковать остаток отведенных лет, — после сорока затею эту с сомнением бросил — и прозябнуть до мелкой дрожи в коленях. Минут через сорок маршрутка с ноющим скрежетом все же остановилась возле него. В салоне разило бензином и апельсинами. Водитель, мосластый и горбоносый, посмотрел криво, небрежно сунул сдачу и резко ударил по газам. Пятачок заурчал, с кряхтением, будто отнюдь того не желая, тронулся с места.              Сумерки мягко окутывали город, редкие звезды мелькали на небе, точно россыпь жемчужных бусин. Люди постепенно прибывали, заполняли мертвый салон дыханием, звуками и суетой. Андрей устало прислонился лбом к холодному стеклу. Сколько б он ни кичился собственной выдержкой, а каждый день завершался одинаково — плечи внезапно наливались свинцом, голова становилась донельзя весомой, а внутри было пусто. Работа претила и выкручивала кости, вытряхивала силы, петлей затягивалась на шее. И была единственным местом, где он чувствал себя своим. Удивительное дело — смерть с самого начала оказалась к нему куда ближе. И как ни старался Андрей за существование свое не столь долгое найти в том ясность — из раза в раз терпел поражение, безропотно покоряясь уготованной участи.              Старуха с косой доказывала наглядно: против нее он был бессилен. Но по какой-то неведомой причине однажды выбрала именно его.              И он уже не надеялся узнать, с какой целью.              Пятачок взвизгнул, круто затормозил, всколыхнув пассажиров. По салону пронесся сдавленный гул.              — Да что ж это делается! Что за нервный тип сидит за рулем, Валерик? Нас же здесь скоро всех перемелет, как в мясорубке!              — Да будет тебе, Ларочка…              — Не дрова везет, в конце концов!              Андрей по обыкновению в окружавшую его толпу старался не всматриваться. Но сейчас отчего-то на писклявый голос неугомонной Ларочки машинально обернулся. И пожалел о том мгновенно, до прикусанной изнутри щеки.              В правом ряду от него сидела та самая Ларочка — пышная, розовощекая, с грудью навыкат. Рядом с ней Валерик — как моль бледный, сбитый и скукоженный. Он держал свою ненаглядную за ладонь, наглаживал пухлые пальцы, чтобы пламенную Ларочку, наверное, остудить, и вид при этом имел хилый и страдальческий. Кажется, он хмурил свои тонкие брови и что-то нашептывал ей на ухо, но Андрей на то внимания уже подавно не обращал. Потому что видел он в эти минуты отнюдь не Валерика. Видел он нечто иное. То, что не под силу было объяснить ни одной науке и ни одному мирскому закону.              Он знал — черная тень не исчезнет, не растворится в пропитанном весенней свежестью воздухе. Плотная темная дымка, вуалью окутавшая мужскую голову, предрекала лишь один исход. Печальный для самого Валерика и его близких. И даже для вездесущей Ларочки, что, враз выдохшись, вдруг любовно припала к плечу своего спутника.                     Пятачок свернул на проспект — его остановка следующая. Андрей поднялся со своего места, настойчиво проталкиваясь среди кучки стоявших в проходе людей. Хотелось поскорее выйти на воздух. Ларочка, кажется, продолжала что-то лепетать — обрывки ее голоса доносились до него даже с другого конца салона. Андрей тряхнул головой, от тех отголосков стремясь отмахнуться. Это не его дело. Чужие судьбы с витиеватыми путями, каждому из которых суждено привести к своему предопределенному исходу, его не касались. Все одно — он не в силах помешать.       Последнее, что услышал, выскочив из маршрутки, — залихватский женский хохот.              Аромат вечерней свежести, густой, как патока, царапнул горло. Холодок сразу пробрался под рукава ветровки. Людская гурьба неизменно спешила куда-то по своим делам, и никто из них наверняка не думал о том, что для кого-то этот вечер и грядущая ночь могут стать последними в жизни.       В черте города звезд уже было не разглядеть.              На подходе к дому Андрей заприметил невысокую, худощавую фигурку — в свете фонаря мелькнула красным пятном знакомая куртка. Миша Сироткин, живший этажом выше, по привычному расписанию выгуливал своего Марса — дружелюбную и взбалмошную таксу. Стоило приблизиться, и пес, остервенело закрутив хвостом, кинулся в ноги.              — Ну привет, возмутитель спокойствия, — Андрей хмыкнул и протянул соседу руку. — Здорово, Мишка.              — Привет, дядя Андрей, — Мишка хлопнул по ладони, сжав пальцы удивительно крепко, и спрятал подбородок в вороте куртки.              — Как дела?              В ответ плечами пожали.              — Нормально, без приключений. А, ну, — Мишка мельком обернулся в сторону подъезда и понизил голос, едва ли на шепот не перейдя. — Дед Ефим сегодня… — Покрутив пальцем у виска, он скосил глаза и высунул кончик языка.              Андрей вздохнул. Ефим Осипович прожил в этом доме почти семьдесят лет и, по скромному мнению местных жильцов, давно заслужил просторную палату в психлечебнице. Андрей помнил его еще поджарым и энергичным: бывший атлет ежедневно выходил на пробежку в ярком спортивном костюме и едва не сиявших от идеальной чистоты белоснежных кроссовках. Его высокая плотная фигура проносилась мимо Плетнева считай что каждое утро. Сначала по пути в школу, потом — в институт и на работу. Андрей пребывал в уверенности, что это константа, то, что в жизни будет происходить всегда и при любых обстоятельствах. Но одним утром сосед на пробежку не вышел.              Инсульт, как позже выяснилось, разбил Ефима Осиповича в щепки. Упорно пыталась выходить его единственная дочь — просветление некое, к удивлению общественности, наступило уже через пару месяцев. Ефим Осипович снова стал ходить, осиливал простенькие слова и вид в целом вернул себе крайне пристойный. Только вот осталось нечто — то, что излечению в итоге ни единому не поддалось, на лоскуты крошило старческий разум и снедало спокойствие всех окружающих.              Андрей как помнил: первый приступ постинсультного психоза у соседа проявился ровнехонько через год. Тогда старик решил вдруг на скорую руку избавиться от собственного имущества, выбросив оное с седьмого этажа прямо через окно. Летали вещи, куртки, рубашки, даже шерстяные рейтузы, потом кроссовки — те самые, белоснежные — и замыленный спортивный костюм; следом — картины, фарфоровая ваза, хрустальный сервиз и даже едва дышавший патефон. Лишь чудом никому то богатство по темечку не угодило.       С тех пор маниакальные всплески преследовали Ефима Осиповича все чаще. Вадим, их участковый, наведывался в подъезд с завидной регулярностью, с закрытыми дверями из раза в раз целуясь, — старик стал дюже мнительным и пугливым, никого в свою обитель не пускал — и лишь руками разводил: деда, мол, в специализированное учреждение так просто не засунуть. А дочь его со временем и того невесть куда испарилась — поговаривали, за границу сбежала, подальше от причуд отцовских. Было ли то правдой, Андрей судить не решался. А если и было — понял бы без укора.              — И что вытворял сегодня наш дед Ефим? — так же тихо спросил Андрей, глядя на развалившегося у ног Марса.              — Опять орал на весь двор, что в нашем подъезде бесы живут, — Мишка ухмыльнулся и легонько дернул поводок, — потом пошел водой все стены поливать. Святой вроде. На твою дверь, ну… прям много вылил. — Он стушевался и уставился большими круглыми глазенками снизу вверх.       Обессиленно выдохнув, Андрей махнул рукой.       — Ну и Бог с ним. Ты сам-то как?       — Нормально. Сегодня на уроке труда показал фигурку, которую мы с тобой вырезали. Ребятам понравилось, даже Степан Олегович заценил!       На детских щеках расцвел трогательный румянец. Андрей улыбнулся, потрепал Мишку по макушке, не удержавшись, — было в той детской непосредственности что-то приятное — и задумчиво посмотрел на фонарный столб.       — Если хочешь, как-нибудь можем собраться, еще повырезать…       — Очень, очень хочу!       Мишка замотал головой истово — благо что не отвалилась. Андрей приглушенно рассмеялся.       — Как-нибудь обязательно. Ладно, давай, не загуливайся, — он еще раз пожал холодную маленькую ручонку и помахал на прощание Марсу.       В подъезде пахло краской и сыростью. На пятый этаж поднимался пешком — лифт неделю как не фурычил. Пока шел, рассматривал ступени и лестничные пролеты — кое-где темнели еще влажные пятна. У собственной квартиры затормозил. Стены и дверь были в разводах. Андрей почесал подбородок — дед Ефим постарался на славу. Цокнув, полез в сумку за ключами. За спиной вдруг раздался едва различимый шорох.       — Вот и лярва пожаловала.       А голос — ну точно из преисподней. Скрипучий, надтреснутый, змеиное шипение напоминавший. Словно не человеческий вовсе. Андрей в хищной ухмылке губы растянул и в сторону лестницы обернулся.       — Здрасьте, Ефим Осипович.       Старик стоял в пролете — в сморщенной, как печеное яблоко, ладони держал замызганный сотейник. Глаза-щелочки, обезумевшие и мутные, горели ненавистью, рот подрагивал, плечи ходуном ходили. На груди болтался большой нательный крест.       — Ну ничего, недолго тебе, лярвушка, осталось. Сгинешь скоро, сгинешь, дрянь! — И весь забился в судорогах, подобно лихорадочному.       Андрей, взгляда не отводя и оскал не пряча, сделал шаг в его сторону. Ефим Осипович, напротив, отступил, широко распахивая веки и едва не роняя сотейник. Свободной рукой он схватился за крест.       — Изыди, нечисть, изыди! Отправляйся туда, откуда пришел! — затрещал он, словно в дурмане, и, стоило Андрею еще на полшага приблизиться, с криками, едва держа равновесие, рванул к себе на этаж — громкий лязг металлической двери разнесся по подъезду. И мигом все стихло.       Андрей взглянул на зажатую в пальцах связку ключей. Хотелось верить, что на какое-то, пусть и короткое время он старого отвадил и покушаться тот на его жилище покамест не будет.       А то смешно это, правда — с поехавшим дедом в салочки играть.       Воздух в квартире был спертым. Андрей поспешил открыть окно. Духоту он не переносил, равно как и яркий свет, поэтому по вечерам в гостиной включал лишь тусклый ночник, от бабушки еще доставшийся. Вся квартира, впрочем, по наследству и перешла — вместе с босоногим детством, овощными закрутками и запахом лаванды. Эка штука — бабушки не было вот уж больше двух лет, а запах ее духов любимых витал едва ли не в каждом закутке. Или же начинал Андрей с ума сходить, и вскоре вздумается ему дурниной орать и по подъездам шарохаться в поисках сил нечистых.       Прав все же дед Ефим. Сам он и был нежитью черной. Даром что сердце продолжало биться.       На кухне нудно гудел холодильник. Есть не хотелось, никотином, разве что, подышать. Устроился на подоконнике, подтянул поближе пепельницу, форточку приоткрыл. За стенкой чирикал телевизор — тетя Глаша из двадцать пятой благоговеяла перед экраном, врубив вечерние новости на полную громкость. Даже вслушиваться нужды не было — ведущий запалисто балакал про индексацию пенсии и предстоящие выборы городского управления. Репортаж под стать восхищенной публике, однако.       За окном в сонливом мерцании тлел город. Дома, точно спичечные коробки, поблескивали в свете фонарных огней, крышами тонули в полотне бездонного неба. Мишка все топтался во дворе, пока Марс круги наворачивал по площадке. Только сейчас Андрей заметил, что кое-где на сгрудившихся у подъезда акациях уже проклюнулись первые цветки — весна в этом году и впрямь в права свои вступала раньше положенного.       Взгляд зацепился за стопку фотоальбомов, в углу стола кучей сваленных. Не сразу сообразил, как они здесь оказались, потом вспомнил: в пьяном мареве сам их достал и на кухню уволок, да так и не смог открыть. Духу не хватило. Было это позавчера. В мамин день рождения. Он сдуру наклюкался, чего обычно не позволял себе никогда, но в тот момент ощущалось это жизненно необходимым — одиночество накрыло медным тазом и хотелось тяжесть его хоть немного разбавить. В итоге разбавлял градусом весь вечер едва ли не до помутнения рассудка.       А все же глупость это несусветная. Блажь и сумосбродство, коего допускать больше нельзя. Не хватало еще, как тот Валик юродивый, от алкашки постыдно загнуться.       Чертыхнувшись, Андрей сигарету резким движением затушил и с подоконника слетел, у стола вмиг оказавшись. Пальцы ощутимо покалывало. Фотографии обычно на свет не доставались, уже который год хранились они безвылазно в недрах старенького комода. И сейчас стоило вернуть их на законное место. В тень задвинуть, в самый дальний угол.              Подальше от себя и своих демонов.       Из схваченного было альбома, под завязку набитого и по краям потертого, выпал снимок и с хрустом спикировал прямо к ногам. Андрей, на мгновение поколебавшись, его поднял — фотокарточка тыльной стороной вверх лежала. И мог бы он сунуть ее обратно меж картонных листов, так и не узнав, кто и когда на ней запечатлен, но руки не послушались. К горлу подкатил вязкий ком.       В кадр попали трое. Четверо, если быть точным. Мама, нежная, как чайная роза, держала его, смешливого и круглощекого, на коленях. Ее глаза даже на выцветшей с годами фотографии полыхали озорным огневом. Рядом сидела бабушка, моложавая и статная, с крепкими плечами, выверенной осанкой и мягким прищуром. Завершал их ватагу Бублик — пес бабушкин, в деревне неизменно обитавший, взлохмоченный и лопоухий. Сидели они всем скопом на летней веранде, окутанной лозой виноградника. Андрей гадать не брался, но фото, по видимости, дед его делал, Николай Федорович — с юности заимелась у него любительская камера, каждый значимый момент их семьи сохранившая, оттого и альбомы переполненные оказались до краев. Николая Федоровича в силу возраста Андрей узнать не успел — отправился тот в мир иной, стоило внуку три года справить, — а камера, вот же дело, после смерти его через пару лет и вовсе включаться перестала, и никто в толк не мог взять, ни один специалист, как агрегат сей починить. Болталась потом эта семейная реликвия на полке в их деревенском домишке, и, будучи мальчуганом еще, любил Андрей ее в руках крутить и подолгу рассматривать.       Жар вдруг разлился по затылку. Лица на снимке счастливые, безмятежные, бед от судьбы не чаявшие, а сам он, шкет сопливый, и знать не мог, что жизнь — иль смерть во плоти — ему на будущее уготовила.       А ведь и началось-то все именно там, в этой самой деревне, почти двадцать лет назад…       Лето в ту пору выдалось до безобразия знойным. Солнце пекло макушку, безжалостно съедало бледную кожу и дурманило сознание своей силой. Приехавший к бабушке шестилетний Андрюша изводился духотой и бездельем. Развлечений в деревне их — с гулькин нос. Задружиться в особенности не с кем — ребята в округе куда взрослее его были и в компанию свою дошкольника малолетнего принимать не желали. Даже на речку самому не сходить — мама одного не пускала, твердила, что опасно, хотя сама нет-нет, да бегала втихушку на отлогий берег и возвращалась оттуда всегда посвежевшая и румяная. Оставалось только с Бубликом в догонялки играть да крапиву палкой бередить — маета эта, впрочем, наскучила уже на второй день.       А через неделю — вот же удача неслыханная — в деревню вместе со своей семьей приехал Сенька Воробьев. Ему было одиннадцать, он окончил пятый класс и оттого имел в глазах маленького Андрея особый авторитет. Несмотря на разницу в возрасте, Сенька относился к нему как к равному себе — уважительно и по-доброму. Их мамы часто собирались на кухне в доме Плетнёвых, пекли вкусные пироги с вишней, заваривали чай с малиной и разговаривали, казалось, обо всем на свете, пока их неугомонные сыновья пропадали в палисаднике и на пыльных улицах едва ли не до самого заката.       Сенька шустрый был, прыткий, как кузнечик. Умел он по деревьям лазить, бабочек ловить и звезды читать — прям как отец его, астроном. Стоило небу только-только потемнеть, а первым искоркам проклюнуться сквозь вечернюю гладь, Сенька тыкал пальцем куда-то наверх и названия твердил дюже странные. Вот, мол, Вега — самая яркая в созвездии Лиры. А вот здесь Альтаир из созвездия Орла. Андрей слов тех заковыристых не понимал, но казались они ему удивительно красивыми, почти что волшебными. И трещал что-то Сенька про звезды и планеты, про галактику и черные дыры, и сидели они подолгу на дощатых мостках, вглядываясь в бесконечный небосвод, пока кто-нибудь из взрослых не разгонял их настойчиво по домам.       Так и лип Андрюша к Сеньке листом банным — уж больно весело с ним оказалось. И вот однажды после полудня вопреки материнским запретам хвостиком увязался за другом на речку. Сенька ему до того не отказывал, но вдруг отчего-то запротивился, спровадить прочь хотел, да не вышло с упрямством детским совладать, взбрыкнул Андрей, что было мочи. Тогда Сенька горестно вздохнул, с участью своей нелегкой смирившись, склонился над ним таинственно и слово взял, мужское и честное, что Андрей молчать будет и никому из взрослых не расскажет о том, что на речке в тот день увидит. А Андрей болтуном себя никогда и не считал, даже обиделся малость, что мнить его таковым вздумали — насупившись, пожал он Сенькину руку и твердо поклялся молчание хранить до гробовой доски, на что получил одобрительный кивок.       Сенька рысцой привел его к реке — широкой и волнительной. От одного вида на бегущую воду у Андрея дух захватило. Шли они долго по берегу, давно уже миновали бухту, где местные обычно купались, дальше — бесконечная синь. Приятель все оглядывался, оглядывался, а потом поманил рукой к длиннющему толстокожему вязу, стоявшему в отдалении у самой плескающейся кромки. Стоило приблизиться, и Андрей различил на когтистой ветви плетью свисавший канат с деревяшкой на конце. Он озадаченно воззрился на Сеньку. Тот щеку почесал и нехотя поведал: с тарзанки, мол, в воду прыгать здорово, особенно в жаркий день, будоражит до косточек, но родители против таких развлечений и если узнают, то мало ему не покажется. Поэтому и боялся Андрея с собой тащить — мало ли тот по случаю сболтнет лишнего. А прыгать здесь — одно удовольствие. Местные сюда обычно не доходят да и течение куда слабее, считай, безопасно. Андрей и сообразить не успел, как Сенька скинул с себя футболку, схватил перекладину, канат натянул и резво оттолкнулся от земли, громко плюхаясь в воду. Через пару секунд его голова поплавком замаячила на поверхности. Он был мокрым, взъерошенным и абсолютно счастливым.       Разошлись в тот день рано, солнце даже к горизонту толком ползти не начало — тетя Аля, мама Сенькина, для дел каких-то сыну наказала появиться. Перед уходом Сенька еще дважды настырно попросил язык за зубами держать и помалкивать, что бы не случилось. Андрей кивал и кивал, как пружинистый болванчик. К дому побрел медленно, задумчиво, на полпути замер и обернулся — Сенькина макушка уже скрылась за поворотом. В голове вдруг мысль щелкнула. Неправильная, безумная. Неукротимая. Ноги сами развернули обратно и потащили по каменистым дорожкам уже известным путем.       А путь весь — словно в тумане. Как оказался он опять у той реки, толком не помнил, как до вяза доковылял — тоже. Ощущал он тогда только тягу неведомую. И желание счастье то испытать хоть на дольку. Недолго думая, одежку скинул, с трудом в деревяшку в прыжке вцепился — Сенька ведь, будучи на голову выше, под себя тарзанку ваял, — раскачался как смог, а дальше…       Вода оказалась холодной. А тело — тяжелым и непослушным. Дно тянуло к себе, не отпускало на поверхность. Перед глазами что-то проносилось, плясало и блестело, а небо и река словно бы и вовсе местами поменялись. Кожу иглами закололо, в груди жгло и распирало. Страх, дикий и пронзительный, сдавил горло, душил медленно и мучительно. Андрей бился в агонии, вялыми пальцами тщетно мутил воду, словно вцепиться в нее пытаясь. И вмиг все кончилось — темнота поглотила все краски. Успокоила. И в темноте той завис Андрей, как в невесомости. Внутри нее оказалось совсем не больно.       Он не знал, сколько времени так провел. Но в темноту его вдруг ворвался осколок света. Совсем тоненький и блеклый. Становился он все ярче и ярче, потом появились звуки — приглушенные и обравчатые. И лица — не лица даже, пятна. Перед глазами вновь замелькала цветная карусель. Кто-то подхватил его, тащил в спешке, кричал неразборчиво и надрывно. Показалось даже, что мамин голос ненароком различил. Но мамы здесь быть не могло. Ведь осталась она там, на свету, под солнцем. Или?..              Телевизор в соседской квартире умолк. Андрей привалился бедром с краю стола. Очнулся он тогда в маленькой палате фельдшерской станции. Помнилось, что стены были белоснежными, койка твердой и скрипучей, а заплаканная мать вполне реальной и осязаемой. Чуть позже она, сквозь смех рыдая, расскажет: спас его местный житель, смурной здоровенный мужик, Петром, кажется, звавшийся. Петр этот в деревне их появился весной того же года, домишко прикупил на самой окраине; на людях появлялся редко, и никто из сельчан толком не знал, откуда он взялся.       Болтали разное: одни твердили, что был Петр уголовником с темными прошлым и в местности здешней прятался от преследования, а то и вовсе не Петр его имечко, другие — что он ученый, то ли биолог, то ли химик, приехавший эксперименты тайные ставить, а третьи и вовсе уверяли, что новый житель самым что ни на есть настоящий колдун — якобы видел кто-то, как он на кладбищенской земле травки неизвестные тайком в сумерках собирал. Что из того правдой было, и было ли вообще, Андрей не ведал, одно лишь подлинным оказалось: невесть откуда именно Петр очутился в тот день на левом берегу реки и прыжок злополучный своими глазами издали увидел. На помощь, было, кинулся, да пока добежал, Андрей воды уж сполна нахлебался — достал его Петр синюшного и считай что мертвого. Как выдернул он мальца с той стороны, никто так и не понял, а сам спаситель от расспросов лишь отбивался, мол, парнишка, главное, в себя пришел и будет. Бабушка потом, конечно, окольными путями выведала, что Петр — моряк бывший, и как утопленников откачивать, знал наверняка лучше, чем кто-либо другой. На знании том и успокоились.       А Сеньку он тогда не выдал.       Из открытого окна тянуло прохладой. Прозрачный тюль мягко трепыхался по воздуху. Андрей стоял, на подоконник облокотившись, и с грустью палисадник их оглядывал. Через два дня они вернутся в город — первый учебный год не за горами. Из больницы его выписали неделю назад: мама шептала, что все хорошо, прижимала к себе крепче обычного, перед тем, правда, в кабинете, где женщина в белом халате с видом умным и в очках квадратных сидела, дольше ожидаемого задержавшись. О чем разговор там шел, его, разумеется, посвящать никто не собирался, но мама птичкой выпорхнула оттуда с какими-то листками в руках и вымученной улыбкой на лице.       Без ругани, правда, в эти дни не обошлось. Долго мама бранилась, в слезах вытянуть пыталась, кто его с тарзанки прыгать надоумил и как вообще он ее там отыскал. Уверена была, что без Сеньки здесь не обошлось, и злилась оттого еще пуще. Андрей ее такую, чего душой кривить, побаивался, но помнил про клятву, другу данную, и упрямо повторял одно — сам он материнского запрета ослушался и пошел на речку гулять в одиночестве, когда они с Сенькой расстались, а на тарзанку набрел случайно, и вспомнил, как видел однажды ребят, весело с нее прыгавших, и решил повторить точно так же. Маме ответ его, само собой, правдивым нисколечко не казался и, пободавшись еще немного, она распорядилась — больше без ведома ее никуда не убегать и с Сенькой остаток каникул видеться только у них дома. Бабушка на то лишь головой качала и порой за сердце хваталась. Но вслух ничего не говорила.       А Сенька приходил к нему, и тетя Аля иногда заглядывала. Приятель сперва настороженно оглядел с головы до ног, потом за плечи взял бережно, словно навредить боясь, а после обнял так забористо и цепко, что грудь будто треснула. В тот вечер они много смеялись, играли и дурачились, и Сенька все бормотал и бормотал слова благодарности за обещание сдержанное. А Андрей в толк взять не мог — за что его благодарить? Он сделал все так, как должен был.       Полчаса назад друг точно так же укатил к себе домой. Заглянул он всего на пять минуточек, пакет груш притащил, твердых и сладких, прямиком с огорода. Но в этот раз встреча с ним оказалась дюже причудливой.       Андрей увидел не сразу, только когда пригляделся к Сенькиному лицу, вокруг головы мальчишеской шарфом затянувшуюся тень. Темно-серую и подвижную. Глазам своим не поверил сперва. Проморгался, веки пальцами вдавил посильнее, все одно — никуда та тень не исчезла. А Сенька все болтал без умолку, и ничего, по всей видимости, его не смущало.       — Я завтра на речку сбегаю, пару раз искупнусь и к тебе сразу, договор?       — Ага…       — Ты чего, Андрюх, такой кислый? — Сенька шутливо толкнул его в плечо. — Болит, что ли, чего?       — Нет, просто… У тебя тут… — Андрей ладонью покрутил около собственной головы.       Сенька нахмурился, с видом огорошенным подошел к зеркалу и в отражение свое внимательно вгляделся.       — Что у меня?       — Ну… тень какая-то… как… как шапка. Не знаю.       Андрей сдавленно умолк, а Сенька, еще какое-то время в зеркало смотревший, вдруг гоготом разошелся и в ладоши хлопнул.       — Ну и шуточки, у тебя, малой, — он игриво потрепал Андрея по макушке, — тень, скажешь тоже. Все, я побежал, мама ждет. До завтра!       Андрей проводил Сенькину спину вглядом. Внутри отчего-то гадко сделалось и тоскливо. Что-то было не так, но что именно — смекнуть не удавалось. Решил, что завтра, как только друг появится, он отведет того к маме, и тогда Сенька поймет, что ни разу Андрей не шутил.       На следующий день Сенька пропал из его жизни навсегда, равно как из жизни всех своих родных и близких, оставив на память лишь любимый велик с погнутой рамой, коллекцию редких наклеек, собранных с невиданной для взбалмошного мальчишки скрупулезностью, и задорный как звон сотни колокольчиков смех.       Андрей сидел на скамье подле дома и играл с Бубликом, когда встревоженная и запыхавшаяся тетя Аля вломилась к ним во двор, перед тем остервенело распахнув калитку и окинув напряженным взглядом. Она замерла на какие-то секунды, смахнула с лица длинную челку и полным надежды голосом спросила:       — Андрюша, Сеня не у вас случайно?       Андрей ресницами похлопал и решительно головой замотал.       — Не-а. Мы со вчерашнего дня не виделись. Он обещал сегодня забежать, но так и не появился… А что случилось?       Андрей сглотнул. От потемневшего взгляда соседки вмиг стало дурно.       Краем глаза заметил вышедших на веранду маму и бабушку. Те молча глядели на Алю, которая, впрочем, так и продолжала остолбенело стоять и смотрела словно бы сквозь них всех. Только бледными пальцами крепче впилась в деревянную штакетину.       — Аль, что…       Мамин голос оборвался, тишина упала на плечи. Алевтина вдруг сорвалась с места — словно в забытие кинулась прочь по узкой тропинке. Той самой, что вела к их непокорной реке.       Бублик припал к земле, уронив морду в лапы, и тоненько заскулил.       Река их, видно, охоча до крови была — так бабушка после случившегося с болью сказала. Многострадальная тарзанка Сеньку в конечном счете погубила — не выплыл он после прыжка своего, головой вроде ударился да сознание потерял. На сей раз поблизости никого из людей знающих не оказалось. А течение, которого, с Сенькиных слов, там и не было толком, утащило его километра за два от бухты и выплюнуло на берег словно поломанную игрушку. Нашли его только через день — бабушка тогда позвонила, когда они с мамой уже в город вернулись, а Андрей рядом был и все подслушал.       Странно ему в тот момент стало. Горько и необъяснимо. Все догадками терзался, а что с Сенкой бы стало, скажи он тогда правду взрослым. Впрочем, вскоре молчать уже не выходило.       Ведь с тех пор тени начали преследовать его постоянно.       Мама сначала лишь отмахивалась. Она явно не понимала, что сын хотел ей донести, а сам Андрей совсем не знал, как те видения описать. В толпе все чаще он на темные головы взглядом наталкивался, и пугало это до дрожи, а порой и вовсе до молчаливых истерик.       А потом были врачи. Бесконечное множество, как Андрею тогда казалось, но на деле всего трое или четверо — точное количество он уже не помнил. Но зато помнил, что все как один твердили — ты, малыш, абсолютно здоров. Особенно в память врезалось круглое и гладкое лицо последнего из них — как потом оказалось, психиатра. Он забавно пучил огромные глаза, показывал какие-то картинки, разговаривал медленно и нудно. А на прощание с улыбкой вручил барбариску. Мама тогда и слова не проронила. Только смотрела долго и как будто бы малость досадно.       Но вскоре первый класс закружил, окунуться в новый мир заставил. Все больше было забот и все меньше — темных голов. Андрей уж было и думать про них забыл, и мама постепенно расслабилась и даже улыбаться стала как раньше.       — Андрюша.       Тихий оклик заставил оторваться от перекатывания любимой машинки. Мама бесшумной тенью просочилась в комнату — вслед за ней потянулся аромат свежей выпечки и стирального порошка. Она подошла к большому окну, открывавшему вид на их укромный чистый дворик с детской площадкой и аккуратно подстриженными клумбами, и задернула шторы.       — Поздно уже, родной. Спать пора.       Андрюша лишь головой покачал, насупившись.       — Еще пять минуточек.       Мама обернулась, вскинула одну бровь, посмотрела строго. У Андрея от того взгляда всегда мурашки табуном пробегали по спине. Только упрямство привычно заклокотало где-то в груди. Он насупился, поджал губы, но глаз не отводил, и мама, верно, под этим ребяческим напором сдалась: уголки губ дрогнули, морщинка меж бровей разгладилась, а напускная строгость во взгляде сменилась чем-то непривычным. Со вздохом она присела на краешек кровати и похлопала ладонью справа от себя.       — Давай мы лучше эти пять минуточек с тобой поговорим.       Андрей подскочил с пола, чуть ли не с разбега плюхнулся на матрас, чем вызвал тихий смешок. Мама тоже медлить не стала — заключила в объятия моментально, к себе прижала крепко, и не оставалось ничего иного, кроме как обхватить руками ее мягкий стан и уткнуться носом в шею, вдыхая смесь домашних запахов. Мама покачалась из стороны в сторону, словно убаюкивая, и прижалась губами к макушке.       — Ты мне скажи, что у вас с Витей произошло? Почему Анна Сергеевна вас сегодня разнимала?       Андрей поморщился. Витька Елагин цеплялся к нему и к другим ребятам словно колючка, оттого перебранки становились делом уже привычным. До драк, правда, не доходило. И сегодня бы, верно, не дошло. Да только лопнуло что-то внутри, как воздушный шарик, и терпеть стало невмоготу.       — Потому что он противный задира и постоянно пристает ко всем. Сегодня вот Настю за косичку дергал весь урок, потом мой портфель пинал как будто случайно. Но я же знаю, что он все делал нарочно!       — Что бы он ни делал, драться всегда плохо. Если ты считаешь, что кто-то из ребят ведет себя неправильно, нужно с ним поговорить, сказать, что так делать нельзя. А если не помогает, то сразу же подходить к Анне Сергеевне, а не кидаться с кулаками. Понимаешь?       Вновь вспыхнули обида и злоба — на дурака Витьку, на Анну Сергеевну, которая и его, Андрея, пожурила за неподобающее поведение. И даже на маму, не поддержавшую порыва восстановить справедливость.       — Не дуйся, — проговорила мама ласково, будто почувствовав затаившуюся горечь. — Просто я хочу, чтобы ты понял одну важную вещь. Неважно, сколько физической силы у человека. Самым сильным его оружием будет слово. Одним лишь словом можно очень многого добиться.       — А если слово не помогает? — деловито сложив руки на груди, произнес Андрей, прищурившись.       Мама мигом отзеркалила жест, хитро улыбнувшись.       — Значит, ты используешь неправильное слово. Этому тоже надо учиться, и порой долго и кропотливо.       — И тут учиться…       Досады в голосе, верно, было донельзя много — а мамин ответный смех был столь искренним и беззаботным, что Андрей, не удержавшись, сам разразился хохотом. А потом, отсмеявшись, вновь припал к родительскому плечу, вспомнив то, о чем хотел сказать еще с обеда, да все отчего-то боязно было. Как будто наперед осознавал — маме сказанное не понравится.       — А знаешь, Витьку из школы сегодня дедушка забирал…       — Ага, и что?       — Я… я видел… опять…       Ладонь, секунды назад бережно перебиравшая взлохмаченные на макушке пряди, замерла.       — Что видел?       Голос будто затвердел, Андрей сглотнул и прежде, чем договорить, на мгновения зажмурился.       — Ну… тень вокруг головы дедушки… Черную такую.       Мама вздрогнула — так сильно, что Андрей отпрянул, — всмотрелась в лицо. А в глазах без труда читались испуг и растерянность. Губы ее дрожали, как у выброшенной на берег рыбы, пытавшейся воздуха заглотнуть. Враз она сникла, плечи опустила, сгорбилась, глаза под челкой упрятав, и к себе опять притянула.       Какое-то время они сидели в тишине. Чуть погодя мама, разорвав объятия, взъерошила русые пряди и улыбнулась натянуто, словно стремилась за той улыбкой скрыть плескавшуюся во взгляде грусть.       — Я хочу попросить тебя кое о чем, — ее теплая ладонь переместилась на щеку и провела по коже совсем невесомо. — Пообещай, что больше никому и никогда не расскажешь о том, что видишь.       Андрей моргнул оторопело и округлил глаза.       — Так надо.       — Но почему?.. Значит, то, что я вижу, — это правда что-то плохо?       — Да. Плохое. Это может навредить. Прежде всего тебе самому. Понимаешь, родной, — мама подвинулись ближе, и Андрей опустил голову ей на грудь, — наш мир слишком сложный. В нем есть вещи, о которых нельзя никому говорить, как бы ни хотелось.       — Даже тебе нельзя?       Андрей не мог видеть, но слово кожей чувствовал, что мама нахмурилась задумчиво. Чуть помедлив, она и кивнула отрывисто, крепче обхватив за плечи.       — Даже… мне. Когда ты вырастешь, ты поймешь меня, а пока просто доверься. Ты же знаешь, я всегда желаю тебе только добра. Пусть это будет секретом, о котором никто кроме нас с тобой не узнает. Помнишь, тот супергерой из мультфильма тоже имел свой секрет, о котором никому не рассказывал. Ты ведь мой супергерой и наверняка умеешь хранить секреты. Правда, сынок?       Тогда Андрей поспешил закивать яростно, убеждая в собственной надежности. Мама улыбнулась чуть шире, и в глазах ее, впрочем через считаные мгновения растаяв, заплясали смешинки.       — Вот и молодец. Все, укладывайся. Зубы почистил?       Пришлось со вздохом выпутаться из объятий и под строгим сопровождением родительского взгляда кинуться в ванную. Через десять минут он лежал в теплой кровати — мама поцеловала в лоб, поправила край одеяла и, напоследок пожелав сказочных снов, тихо вышла из комнаты.       Но сон не шел. Андрей вертелся с одного бока на другой: казалось, что одеяло вдруг стало слишком тяжелым, а подушка удивительно колючей. Тогда он, вздохнув раздосадованно, подскочил с кровати. Дернул за ручку двери и застыл у образовавшейся щелки, прислушиваясь. Голоса мамы и бабушки, доносившиеся с кухни, едва удалось различить сквозь шум вод, перемеживавшийся со звоном посуды.       — …это неправильно, Наташа. Так нельзя.       — Так будет лучше, мама. Для моего сына так будет лучше.       — Ты должна объяснить, что именно он видит. В конце концов, это дар, который дается не просто так.       Звон посуды стал громче. Андрей коротко вздрогнул.       — Дар? Ты слышишь себя? Это не дар вовсе, а проклятие! Как с этим вообще можно жить? Я не хочу, чтобы от моего сына кидались прочь как от прокаженного. Я не хочу знать, что у того дяди или у той тети какая-то черная тень вокруг головы. Не хочу. Этого не будет. Андрей будет жить обычной жизнью. Он, ты, я — мы все будем молчать и жить обычной жизнью, ты слышишь меня?!       — Тише.       Скрежет ножки стула по паркету. Следом — мягкие шаги. Андрей едва успел отпрянуть от двери и юркнуть под одеяло, когда темноту комнату прорезал тонкий лучик света. Видно, бабушка решила проверить, не разбудил ли его их разговор.       Андрей зажмурился, пытался даже дышать через раз, чтобы не выдать себя, только сердце в груди тумкало яростно. Когда через пару мгновений полоска света исчезла со стены, а дверь закрылась до упора, только выдохнул бесшумно. Оглянулся по сторонам и откинулся на подушку. В потолок глядел долго, все размышлял о маминых словах. И о том, почему она могла быть такой грустной. Получалось, мама грустила из-за того, что он видел, а значит, она права — видел он нечто плохое и опасное. Единственное, чего хотел больше всего на свете, так это не огорчать любимую маму. А потому последнее, что успел сделать перед тем, как сон все-таки окончательно одолел, так это твердо решить, что обещание сдержит и никому и никогда не поведает о своем секрете.       Где-то на лестничной клетке послышался звучный лай — Мишка тянул неугомонного Марса обратно в квартиру. Звук тот отрезвил, в настоящее вернул. Андрей последний раз фото оглядел и резким движением в альбом спрятал. Хватит с него воспоминаний.       Дверца комода жалобно скрипнула. Ночник млел в темноте гостиной. На кухню вернулся, пепельницу с подоконника прибрал. Сегодня Вася утверждал, что память — благо для каждого. Что даже темные воспоминания важность в судьбах людей имели без спору. Андрей на то мог бы ответить. Мог бы с пеной у рта доказывать обратное. Будь воля его, отдал бы многое, если не все, чтобы просто забыть. Но ему нечего было отдавать. Очевидно поэтому приходилось в чертогах памяти хранить всю свою поднаготную, до самой крохотной детали.       За открытой форточкой томилась весна. Март для перемен — так вроде раньше по примете твердили. Андрей покрутил в руках зажигалку и хмыкнул.       Перемены в его жизни могли случиться разве что на смертном одре.