Письма в никуда

«Дорогой Лунатик. Мне так жаль. Меня только что посадили в камеру и захлопнули дверь. Не думаю, что когда-нибудь выберусь отсюда. Мне так жаль. Я не… Я хочу объяснить… Я хочу рассказать тебе о Джеймсе… но… Мне так жаль. С любовью, Бродяга». *** «Сириус. Я… Как ты мог это сделать? Ремус». *** «Дорогой Лунатик, Прошла уже неделя с тех пор, как меня заперли здесь. Я знаю, ведь я отмечаю дни – высекаю их на стене. Иначе я бы не знал. Будто целая вечность прошла. Ничего не происходит. Время идет, но ничто не меняется. За дверью постоянно караулят дементоры. Я хочу начать все сначала. Всю жизнь. Хочу, чтобы ты знал, как я сожалею. Иногда мне кажется, что, если я буду думать об этом очень громко, ты меня услышишь. Но здесь трудно о чем-то думать, ведь у меня в голове все время находятся дементоры… Я их слышу… И не могу поделиться с тобой своими мыслями. Это слишком больно. Но мне по-прежнему очень жаль, я знаю, что ты не услышишь, но хочу, чтобы ты знал. Боже, как же я хочу, чтобы ты знал, что мне безумно жаль. С любовью, Бродяга». *** «Сириус. Прошло уже две недели. Может, теперь я созрел, чтобы поговорить с тобой. Я просто лежу на кровати несколько дней, точно не знаю, сколько. Солнце за окном восходит и заходит, а я все смотрю в одну точку на потолке. Не знаю, сколько минуло закатов и восходов. На штукатурке трещина. Не помню, когда в последний раз ел. Живот сводит от голода, но не могу заставить себя что-то съесть. Встать – значит продолжить… двигаться дальше. А я не готов. Поэтому я просто лежу, смотрю на трещину в потолке и думаю об одном и том же: как ты мог так поступить? Как ты мог, Сириус? С Джеймсом. С Лили. С Гарри. С Питером. Со мной. Как ты мог это сделать? Ремус». *** «Дорогой Лунатик. Здесь все серое. Небо. Море. Стены… Я тоже будто стал серым. Внутри и снаружи. Дементоры опять у моей двери. Забирают то немногое хорошее, что осталось. Я вновь их слышу… Прошло… сорок два дня. Теперь на стене так много отметин, что их не сразу удается сосчитать. Идет снег. Наверное, сейчас середина декабря. Скоро Рождество. Ты помнишь прошлый год, когда… … Прости. Дементоры… Тот, что за моей дверью, только что хрипло вздохнул. Во мне все замёрзло, и я забыл, что говорил. Здесь так холодно. И мне всё еще очень жаль. Всегда с любовью, Бродяга». *** «Сириус, Я тебя ненавижу. Никого в жизни я не ненавидел сильнее. Я никогда не испытывал такой злости. И такой пустоты. Я никогда не был так одинок. И всё это из-за тебя. Сегодня Рождество. И я один. Теперь я навсегда один. И я всегда буду ненавидеть тебя за это. Как ты мог сотворить это со мной? Как ты мог оставить меня совсем одного? Сириус… Ремус». *** «Дорогой Лунатик, Прошло уже шестьдесят семь дней. Наверное, сегодня новый год. Джеймс погиб в прошлом году. Настоящая точка невозврата – мы живем в году, который никогда не увидит Джеймс. Ведь он погиб… безвозвратно погиб. А я здесь. Навсегда. И это неизменно. Мне начинает казаться, что я совершил ошибку. Только говорить об этом тебе слишком больно. Я могу об этом думать потому, что это ранит. А дементоры не забирают болезненные воспоминания или вредоносные мысли. Я мог бы целыми днями думать об этой ошибке, но, боюсь, это сведет меня с ума. Я стараюсь отвлекаться на другое… но для меня многое теперь утрачено. Столько всего происходит, когда они вторгаются в мой разум. Например: ты помнишь, как в прошлом году, в снегу, мы… … Прости, оно ушло. Сейчас идет снег. Я только что думал о снеге? Кажется, да… но не знаю почему. Я должен был рассказать тебе о совершенной ошибке. Я все еще не готов. Но в моем распоряжении вечность. А сейчас я просто свернусь калачиком и притворюсь, что мне тепло. Хотя мне больше никогда не будет тепло. Я скучаю по теплу. Я скучаю по Джеймсу. Я скучаю по тебе, Лунатик, и хотел бы знать: скучаешь ли ты по мне хоть когда-нибудь? С любовью навсегда, Бродяга». *** «Дорогой Сириус, Прошло уже полгода. Война окончена, испытания остались позади, жизнь возвращается в нормальное русло. Но мы никогда не знали нормального русла, и, если это оно, то я не хочу его знать. Я без конца спрашиваю себя: как ты мог так поступить? Почему ты это сделал? Сколь долго я бы об этом ни размышлял, никак не могу понять. Ты предал меня, наших друзей, все наши идеалы, я никогда не смогу этого понять. Какая-то частичка внутри меня не хочет это принимать. А другая отчаянно хочет понять. Может, если я пойму, оно перестанет так ранить? Я хочу спросить, было ли это все ложью? Всегда? Ты никогда не любил нас, Сириус? Был ли ты хоть когда-то нашим другом? Может, ты перешел на другую сторону под влиянием обстоятельств… или все, что я о тебе знал, с самого начала было ложью? Был ли ты всегда тем, кем стал сейчас? Честно говоря, я не знаю, какой бы ответ предпочел. Я думал, ты любил меня… думал, я любим. Несмотря на то, что я такое. Думал, что нашел того, кто меня принимал, кто не осуждал, кому все равно и кто любил меня при любых обстоятельствах. Это было ложью? Я часами пытаюсь определиться: что больнее? То, что ты никогда меня не любил… или же все-таки любил и меня, и Джеймса… А потом однажды разлюбил. Что больнее: никогда не быть любимым или быть до одного рокового дня? Я без конца думаю об этом. Теперь я совсем один, у меня больше не осталось друзей. Теперь я просто оборотень, нежеланный изгой без будущего и средств к существованию. В эти одинокие часы я думаю о многом. Теперь таковы мои дни и ночи… и все они ужасны. Возможно, я всегда был слишком меланхоличен. Такова уж моя природа. Человеческая и из-за моей болезни. Теперь некому вывести меня из меланхолии. Ты всегда знал, что сказать, чтобы заставить меня улыбаться. Иногда я боюсь, что больше никогда не улыбнусь. У меня ощущение, будто я постарел на сто лет за эти полгода. Мне всего двадцать два, а чувствую я себя на все двести двадцать два. И я так до сих пор не знаю ответа на вопрос «почему». Не знаю, было ли случившееся неизбежно или же все могло быть по-другому. Может, я мог бы все изменить, если бы вовремя обратил внимание на тревожные знаки? Есть ли хоть один шанс, что я мог бы тебя спасти? Всех нас спасти… Я ежедневно терзаю себя этой мыслью. Интересно, терзает ли она тебя теперь, когда ты взаперти с дементорами. Мысль о раскаянии за содеянное. Или ты совсем не жалеешь о том, что сделал? Пытают ли дементоры Пожирателей Смерти? Может ли вам причинить боль хоть что-то? Хочу ли я, чтобы тебе было больно? Признаюсь честно: я не знаю. Я просто хочу перестать терзаться… и в то же время не могу отказаться от нашей истории. От нас четверых. Говорят, время лечит любые раны, но я не знаю, хочу ли вылечиться. Ремус». *** «Дорогой Лунатик, Сегодня я считал отметки… Их так много. Подсчет занимает не менее десяти минут. Понимаешь, какое дело: дементоры мешают сосредоточиться. И я ежедневно трачу десять минут на подсчет отметок. А потом еще десять, считая шаги от двери до окна и от стены до стены. После пройдет двадцать три часа и сорок минут, и все повторится сначала. Вообще-то… Я же что-то говорил… Ах, да… Отметки. Я считал. Их было триста шестьдесят пять. Я здесь год. Прошел год. Джеймса и Лили не стало год назад. Не надо было тебе говорить, тебя это расстроит, но одна из кошмарных мыслей, которую не отняли у меня дементоры: как они сейчас выглядят? Сильно ли разложились их тела? Может, они уже стали просто скелетами, как ты думаешь? Интересно, как ты провел прошедший год? Я волнуюсь, что ты совсем один. Волнуюсь, как ты себя обеспечиваешь. Я могу о тебе волноваться, даже если не помню… …прости, я не помню, что говорил. Год. За год я замёрз. Стал серым. Почти разучился двигаться… Я не могу стоять в камере с прямой спиной. А Джеймса нет целый год. Стоит дементорам вдохнуть, они высасывают из меня жизнь, мои легкие стынут, я чувствую, будто меня душат, душат изнутри. Но когда я вспоминаю о Джеймсе… о том, что его нет… Мне не нужны дементоры. Я задыхаюсь от горя, от стыда… и от чувства вины. Я никогда не рассказывал тебе, что чувствую себя виноватым, да, Лунатик? Я говорил, что мне жаль, безумно жаль, но никогда не рассказывал почему. Я расскажу. Но не сейчас. Я пока не готов. Спустя год. Я скучаю по тебе, Лунатик. Сегодня даже сильнее, чем в тот день, когда меня заточили здесь. Понимаешь, ты к этому никогда не привыкнешь, никогда не приспособишься. Становится лишь тяжелее. И я так сильно по тебе скучаю, что задыхаюсь. Всегда с любовью, Бродяга». *** «Дорогой Сириус, Итак, вновь наступило Рождество. Кажется, я немного пьян. В этом году я отмечаю его с отцом, хотя сомневаюсь, что составлю ему хорошую компанию. Быть в отцовском доме… Я помню, как умерла мама… и я вернулся в Хогвартс. Вы все были слегка взвинчены, будто не знали что сказать, боялись сказать что-то не то. Вы хотели меня подбодрить, поддержать, но не знали, как. А потом, помню, я лежал без сна, уставившись в потолок (о, как я к этому привык за последний год), и вдруг услышал твои шаги. Ты отодвинул балдахин, лег ко мне в постель, обнял и просто дал выплакаться. Просто держал в объятиях, а я плакал, пока Джеймс и Питер спали. И теперь я не знаю, а был ли тот мальчик? Или и это было ложью? Но тогда мне это и было нужно. А сейчас мне нужно это воспоминание. Мне все воспоминания нужны. В том числе и воспоминания о наших полнолунных приключениях. Воспоминания о наших ночах в гостиной, наши уроки, отработки… и как мы их получали. Это были лучшие дни моей жизни, я знаю: я никогда больше не буду так счастлив. И я не могу от них отказаться. Мальчик, который обнимал меня после смерти моей матери, никогда бы нас не предал. Никогда бы не предал Джеймса. Не убил бы Питера. Никого бы не убил. Маленький мальчик, державший меня в объятиях после смерти моей матери, никогда бы не оставил меня одного. И… спустя столько времени я решил: этот мальчик умер. Он мертв. Совсем как Джеймс, как Питер. Еще одна жертва войны. Я любил этого мальчика… и сейчас люблю, но он погиб, как другие. И я скорблю о нем вместе с остальными. Человек, который гниет в Азкабане, не был и никогда не станет Сириусом Блэком. Его я ненавижу. А тебя люблю. Счастливого Рождества, Бродяга. С любовью, Ремус». *** «Дорогой Лунатик, Теперь мне нужно почти полчаса, чтобы сосчитать отметки. И кое-что случилось. Всего стало слишком много… боли, страданий, чувства вины. Я вижу Джеймса – он лежит там, в коридоре, его дом разрушен, глаза широко распахнуты. Я слышал плач Гарри, не понимавшего, что произошло, что он только что осиротел. Я слышал… Мне невыносимо думать о том, что еще я мог услышать. Но это было слишком, и я просто… превратился. Прямо здесь, в камере. Обратился в пса… и всё стало проще. Чувства значительно притупились. Всё стало казаться проще. И мне стало тепло! По крайней мере, теплее. Теперь я еженощно превращаюсь. И почти каждый день. Не знаю, в курсе ли ты, но у дементоров нет глаз, они не видят, что я пёс. Так что это безопасно. Думаю, скоро смогу тебе рассказать, почему я испытываю чувство вины. А до тех пор всегда с любовью, Сириус». *** «Дорогой Сириус, Сегодня третий день рождения Гарри. Я часто вспоминаю о нем. Единственный выживший член нашей маленькой семьи. Надеюсь, он не так одинок, как я, но боюсь, что вряд ли. Дамблдор забрал его… спрятал в мире магглов с семьей Лили и сказал мне: будет лучше, если до поры до времени он не будет ничего знать о нашем мире. Мне не разрешают его навещать. По-моему, Дамблдор пояснил мне это сразу после… Но я почти ничего не помню о первых нескольких днях. Стыдно признаться, но лишь спустя месяцы я вспомнил о Гарри и спросил о его судьбе. Я был слишком погружен в собственное горе. Но этот год выдался лучше. Скорбь – моя постоянная спутница, я с ней сроднился, это боль в сердце, благодаря которой я, по крайней мере, до сих пор жив. Жестоко, что все, кого я любил, умерли такими молодыми. Я должен быть благодарен за то, что живу. Хотя я меньше всех достоин жизни. Но все же я жив, и, если бы я отказался воспользоваться этим шансом, это было бы оскорблением памяти всех троих – и Лили. А еще я работал в этом году. Работа помогала отвлечься. У одной милой старушки в угольном подвале притаился боггарт. Должен признаться, я испугался, когда столкнулся с ним. Конечно, не самого боггарта, а того облика, который он может принять. Я боялся того, чем обернется мой худший страх. Бродяга, я боялся, что он станет тобой. Но это была всего лишь луна, как всегда. А старушка не поняла, в чем дело. Она заплатила десять галлеонов и посоветовала мои услуги пожилым друзьям. Чувствую себя слегка виноватым. Она понятия не имела, кто я, а я этим воспользовался. Она впустила меня в свой дом, хотя наверняка бы не сделала этого, знай она о моей истинной природе. Но я сохранил свой секрет, взял у неё деньги и благодаря ей получил еще больше работы. С тех пор я очистил от красношапов старую шахту, которую один волшебник хотел снова открыть. Избавился от фонарника, доставлявшего немало хлопот на болоте в Норфолке. За это мне заплатили даже больше, чем за боггарта. Деньги не повредят, хотя тратить их нужно экономно. С тех пор, как закончилась война, были времена, когда я не каждый день мог позволить себе поесть. Моя мантия выглядит слегка поношенной и потрепанной. Приходится учиться штопать, чтобы сохранить респектабельный вид. Никто из нас не представлял, как сложится жизнь. Но это моя жизнь, и я должен её прожить. С вечной любовью, Ремус». *** «Дорогой Лунатик, Сегодня на стене у меня тысяча девяносто две зарубки. Теперь подсчет занимает намного больше времени. И надо перепроверить, ведь обсчитаться так легко. На это уходят часы. Но я за это благодарен. Ведь заняться больше нечем. Количество шагов в камере всегда остается тем же, но число отметок меняется. Но больше ничего не меняется. Серость. Тишина. Ледяной туман. Крики других заключенных, когда они от безысходности сходят с ума. Я не кричу, меня спасает возможность превратиться. И мысль о моей невиновности. Я тебе еще об этом не рассказывал? Я еще не совсем готов. Но, будучи Бродягой, я могу контролировать эмоции и помнить о том, что я невиновен, что я Мародер… Я могу поддерживать некое подобие себя. В любом случае, я держусь лучше многих. Многие из них перестают есть. Они просто лежат и ждут смерти. Я всегда чувствую приближение смерти. Дементоры очень возбуждаются. Они снова за моей дверью… Я скоро превращусь, и будет не так больно. Я просто хочу сперва дописать тебе. Прошлой ночью было полнолуние. Хотя я уверен, ты это знаешь. Я смотрел на луну всю ночь и думал о тебе, волновался. Где ты превращаешься теперь, Лунатик? Глядя на луну, я вспоминал наши ночи в лесу… запах земли, деревьев, Сохатого, скачущего с этими дурацкими оленьими рогами, пока мы все… … Я потерял нить мысли. И снова замёрз. Дементоры вдруг оказываются прямо за дверью, и мне трудно дышать. Я хотел сказать кое-что еще. У меня перед глазами твое лицо, только… Я не помню. Не помню, что хотел тебе сказать. Мне нужно превратиться. Я снова напишу, когда восстановлюсь. Всегда с любовью, Сириус». *** «Сириус, Прошлой ночью было полнолуние. Утром я проснулся замерзший, одинокий и разбитый. И я вспомнил яснее, чем когда-либо за прошедшие годы, утро после того полнолуния на пятом курсе. После так называемого «розыгрыша». Я лежу, весь в синяках и царапинах после прошлой ночи, и вспоминаю: каково мне было, когда меня затащили в кабинет Дамблдора и сказали, что я едва не убил человека. Каково было услышать, что одному из моих врагов теперь известна моя тайна. Что я теперь полностью завишу от прихоти Снейпа. Что я был на волосок от того, чтобы стать убийцей. Если бы не Джеймс, сегодня в Азкабане был бы я. Не ты. Я попал бы туда в юности. Благодаря тебе. Я помню, как ты просил прощения, как прокрался ко мне в постель. В ту ночь плакал уже ты. А я наблюдал за тобой и поверить не мог, что это все взаправду. Что кто-то и впрямь готов умолять, лишь бы добиться моего прощения и дружбы. Что кто-то любил меня и принимал настолько, что потеря моего расположения причиняла настоящую боль. В ту ночь я понял: больше никто и никогда меня так не полюбит. Никто и никогда не будет умолять меня остаться другом. Это было единственное мгновение. Этим человеком был ты. Потому я подавил злость, проглотил боль и стыд и заставил себя тебя простить. И вот к чему это привело. А ведь в ту ночь ты проявил себя, Сириус. Ты пытался убить Снейпа. Предал меня. И я закрыл на это глаза. А теперь ты гниёшь в тюрьме. Ты всегда был таким. А я слишком хотел быть любимым, чтобы это признать. Что ж, теперь меня никто не любит, и я вижу, что ты такое, достаточно ясно. Больше я не напишу. Ремус. *** «Дорогой Лунатик, Сегодня я высек на стене свою двухтысячную отметку. Подсчитал в уме – это примерно пять с половиной лет. Пять лет и шесть месяцев. И, может, еще плюс несколько дней. Но я никогда не испытывал большего потрясения. Кажется, сейчас апрель 1987 года. Гарри шесть лет. Мне двадцать семь. Кажется, пару недель назад у тебя был день рождения, так что тебе теперь столько же. Я гадаю, на что теперь похож мир за этими стенами. Каким он стал после стольких лет войны? Кажется, я готов рассказать тебе о своем чувстве вины. Спустя столько лет. Хотя мне страшно. Ты меня возненавидишь, и я этого не вынесу. Но я должен рассказать тебе правду. Итак, слушай. Это я виноват в том, что Джеймс и Лили погибли. Все дело в том, что я предал тебя. Я не буду просить прощения, как не стану оскорблять тебя, пытаясь объяснить или отстоять свою точку зрения. Я был неправ, и теперь я это знаю. У меня было две тысячи дней, чтобы всё обдумать. Я думал, шпион – это ты, дорогой Лунатик. Когда стало известно, что кто-то из ближайшего окружения Джеймса передавал информацию Волдеморту… я подумал, что это ты. Должен заверить: Джеймс не разделял моих опасений. Он доверял тебе до конца и был абсолютно прав. Но я предал тебя. Подвел, так же, как на пятом курсе. Потом я умолял о прощении, и ты был так великодушен, что простил меня. На этот раз я не буду просить меня простить. Не потому, что не чувствую себя виноватым или не нуждаюсь в прощении. Не потому, что мне наплевать или я больше не люблю тебя. Люблю, конечно. Дело в том, что я просто не заслуживаю твоего прощения. И знаю это. Хотя я знаю: я никак не могу всё исправить, я хочу, чтобы ты понял, почему я, будучи невиновным, допустил, чтобы меня посадили в Азкабан и почему я даже не попытался рассказать тебе правду. Подозревая, что ты шпион, я был уверен: ты расскажешь Лорду Волдеморту, что я – Хранитель Тайны. Я знал, что Волдеморт выждет, пока я не скажу тебе, где прячутся Лили и Джеймс. И тогда хранителями станут все, кому известен секрет. Включая тебя, Лунатик. Ты бы выдал его Волдеморту, и это убило бы Джеймса и Лили. Но что, если я не был Хранителем Тайны, что, если я обманул всех? А тайну тебе выдал Питер, принявший мое обличье. Тогда я бы погиб, а Джеймс был бы защищен. От тебя. Потому что кто заподозрит, что никчемному маленькому Питеру поручили нечто столь важное? И они погибли… потому, что я настоял на кандидатуре Питера. Потому, что я тебе не доверял. Азкабан – это моя кара. А то, что ты – настоящий ты – веришь, что я шпион, и ненавидишь меня – это мое искупление. У тебя есть право меня ненавидеть, Лунатик, я сам тебе его даю. Хотя я боюсь, это была ошибка. Попасть сюда было ошибкой. С тех пор я ощущаю холод и нескончаемое страдание. Тихо придя в тюрьму, я поддался им, сгорая от ярости, горя и вины. Я сгорал от желания быть наказанным за то, что я допустил. С тех пор, как я чем-то горел, прошло много времени. Остался холод… Я думал, что, расплачиваясь собственной жизнью за жизнь Джеймса, поступаю правильно. Я думал, что заслужил это. Возможно, заслужил. Но самое место здесь Питеру. Не мне. Пусть он мертв, но о его преступлениях должно быть известно. Я считал, ты имеешь право думать обо мне. Но теперь уверен: ты заслуживаешь права на правду… но я никогда не смогу рассказать ее тебе вслух. Поэтому говорю сейчас… думаю так громко, как могу, в надежде, что ты меня услышишь. Я знаю: ты меня возненавидишь, если узнаешь правду. Я знаю: ты ненавидишь меня за ложь. Но у тебя вечно будет Моя любовь, Сириус». *** «Дорогой Бродяга, Прости, что мое последнее письмо было таким грубым (и это еще мягко сказано). Было полнолуние, я страдал от боли и был не в духе… Ты же знаешь, как оно бывает. Теперь я чувствую себя лучше. И помню все хорошее. Я знаю, что ты – больше, чем просто одна роковая ошибка и что ты искренне раскаивался в том, что натворил. Я знаю, что – кто бы ни был тот человек в Азкабане – это не ты. Старушка с боггартом умерла, я ходил на похороны. Было приятно для разнообразия побывать на похоронах пожилого человека. Кого-то, кто прожил своё. Так или иначе, я пообщался с волшебником, которого избавил от красношапов в шахте, он был назначен управляющим имуществом милой старушки… Это долгая и утомительная история, исход таков: он предложил мне её коттедж. Так что теперь у меня есть собственный дом! Он довольный старенький. Подозреваю, тот боггарт в подвале был не единственным. Но это мой дом, в полнолуние я могу просто запереть окна и двери и быть в безопасности. Здесь есть небольшой сад с несколькими яблонями – пригодятся, когда у меня не будет денег на еду. (Для человека в моем положении времена становятся трудными. Видел бы ты, во что превратилась моя одежда… Я не слишком искусен в штопке, но стараюсь). Почти весь прошлый год я провел, разливая пиво за стойкой бара «Королевский нос» в Аппер-Флэгли. Платили не слишком хорошо, но я справлялся. К сожалению, некоторые волшебные обитатели обратили внимания на мои отлучки и темные круги под глазами… и я уволился, пока не выгнали. Но Аберфорт иногда подкидывает мне несколько смен в «Кабаньей голове». Но аппарирую я прямо туда. Не хочу видеть Хогсмид. И мысль о школе тоже невыносима. И от старых знакомых время от времени подворачивается работенка с темными существами. По-моему, они начинают подозревать, кто я, но мы знакомы много лет и я им полезен. Думаю, они вежливо притворяются, что ничего не замечают. Меня это устраивает. Сейчас мне больше нечего тебе сказать. Бэгнольд ушла в отставку с поста министра. На её место пришел некий Корнелиус Фадж. Дамблдор вновь отказался от должности. Иногда, по эгоистичным причинам, мне хочется, чтобы он согласился. Я знаю, что при нем таким, как я, жилось бы лучше, а сейчас максимум всё останется по-прежнему. И все же я опять ною. Хотя я единственный из нашей четверки, кто жив и находится на свободе. Не думаю, что Джеймс бы одобрил мою слезливую рефлексию. Любой из вас был бы счастлив, очутившись на моем месте. У меня есть шанс прожить свою жизнь, и я не должен позволять моей меланхоличной натуре дать мне об этом забыть. Пойду погуляю, пока светит солнце, а потом пошлю сову мадам Марш. Надо справиться, как её здоровье и не беспокоят ли её больше гриндилоу в садовом пруду (может, стоит открыть собственное дело?). Еще раз прости за то, что в прошлый раз был не в духе. Скоро я опять напишу. Всегда с любовью, Ремус». *** «Дорогой Лунатик, Знаю, я давно не писал. Не хотел тебя тревожить после своего признания. У тебя своя жизнь, я не должен тебя приковывать к ставшему невыносимым прошлому. Но я скучаю по тебе. Разве это не смешно? Конечно, по настоящему тебе, это постоянная боль моего сердца. Я не могу хранить воспоминания о тебе или Джеймсе, дементоры их тут же отберут. Я больше не вижу ваши лица, не слышу ваш смех. Я прекрасно понимаю, что нельзя воссоздавать в памяти образ нас троих в школе или в полнолуние. Но скучать по тебе мне позволено. Мне оставили боль. Вот так я держусь за тебя. Боль от нашей разлуки – все, что у меня осталось, и я никогда её не отпущу. Но я скучаю по тебе, веду с тобой мысленные беседы. Скучаю по тем временам, когда мне было с кем говорить, ты же такой хороший и терпеливый слушатель. Потому, пусть у меня и нет на это права, я тебя еще раз побеспокою. Лунатик, здесь так скучно! У меня защипало в глазах, едва я взглянул на стену. Из окна не на что смотреть. У меня аж тело ломит, ведь в камере я даже в полный рост встать не могу. Я проделал дыру в матрасе и достал пучок соломы. Бросил его в унитаз тупо чтобы увидеть, как соломинки упадут в воду, и подсчитать, скоро ли их смоет. Но потом пришлось остановиться, ведь, если я выброшу в унитаз всю солому, матраса у меня не будет, а я сомневаюсь, что смогу раздобыть новый. Я все больше и больше времени провожу в облике пса. Не из-за дементоров, просто у пса мысли проще, существование не так отупляет. Я пересчитал камни на всех стенах. Как делал это уже сотни раз. Продолжаю считать свои отметки. Игра с самим собой в «Я вижу вокруг…», как правило, заканчивается довольно быстро: слова одни и те же – скалы, море, решетка. Боже, совершенно нечем заняться. Ты же знаешь. Я никогда не мог оставаться один дольше десяти минут, а теперь я полностью предоставлен самому себе. А я это хреновая компания. Не знаю, почему ты когда-то был моим другом. Скука – это пытка. Невозможность выпрямиться в полный рост – это пытка. Я слушаю крики других заключенных, когда они сходят с ума, и думаю, что им, возможно, повезло. Ведь это тоже какое-то занятие. Но я не схожу с ума. Я погружаюсь в себя. Отгоняю страдания, напоминаю себе о том, что не виновен. Не позволяю себе предаваться счастливым или невыносимым воспоминаниям. Я сижу и охраняю их. А когда серый свет падает на пол камеры, я начинаю считать. Возможно, я все же спятил. Это звучит довольно безумно. Но тогда безумие – это тоже скучно. Интересно, как ты проводишь дни, Лунатик, пока я пялюсь в стены и считаю. Надеюсь, ты счастлив. И любим. Надеюсь, ты нашел новых друзей, которые полюбят тебя просто за то, какой ты удивительный… … Прости. Дементоры приходили. Здесь нет места надежде. Недопустимо надеяться даже на тебя. Сейчас я превращусь в Бродягу, чтобы вспомнить, что невиновен, и скоротать еще несколько часов унылой вечности. Всегда с любовью, Бродяга». *** «Мой дорогой Бродяга, Я осознал, что сегодня твой тридцатый день рождения. А мой наступит через несколько месяцев. Тридцать лет кажутся очень зрелым возрастом. Таким старым! А потом я вспомнил: тебя арестовали за день до твоего рождения. Другого тебя. Того, о котором я избегаю вспоминать. Что произошло с нашими жизнями, Бродяга? Как так вышло, что они превратились в это? Ведь когда-то мы были так молоды и полны надежд. Есть кое-что, о чем я тебе никогда не рассказывал. Это случилось восемь лет назад. Сегодня исполнилось восемь лет. Именно тогда я услышал новости. Ну, ты же знаешь, сколь глубоко я ушел в подполье, когда шпионил за оборотнями для Ордена. Я неделями не мылся. Вас не видел подолгу. Я был грязный, голодный и плохо спал… Однако новости проникли даже в волчью стаю. Волдеморт пал. У меня поначалу аж сердце чуть не выскочило из груди! Война окончена! Я смогу вернуться домой, вот семья порадуется, и начать жить нормальной жизнью. Больше не придется сражаться, не придется бояться. Помнишь, мы хотели снять квартиру на двоих? Я так ясно видел эту мечту. Почти чувствовал на вкус. А потом я услышал о смерти Лили и Джеймса. Я был разбит… Как это могло случиться? И сердце у меня в груди застыло, ведь теперь и ты для меня умер. Кто еще мог их предать? Должно быть, Волдеморт заставил себя рассказать, а потом убил. Все тогда было как в тумане, кроме боли… и знания, что я нужен Питеру. Знания, что мы двое – это все, что от нас осталось. Вскоре я услышал и о гибели Питера. И о том, что это твоих рук дело. Я не верил, не мог поверить… Не помню, как добрался домой. Я хотел добраться до Дамблдора и упросить его сказать, что это всё неправда, что у меня по-прежнему осталась моя семья. Но когда я открыл входную дверь, меня ждали. Люди из Министерства. Ну, ты понимаешь – я оборотень и лучший друг знаменитого массового убийцы Сириуса Блэка. В тот день уйти мне не дали. У них были вопросы. Меня заковали в наручники. Даже принять ванну и побриться не дали. Я воплощал худшие людские представления об оборотнях. Меня отвели в Министерство и заперли в темнице. Министерство, конечно, находится под землей, а подземелья в самом низу. Там царила кромешная тьма. Не знаю, сколько я там пробыл. Меня привели на допрос. Я помню, каким ярким казался свет после того, как я столько времени провел в темноте. Они добивались от меня подробностей, но я ничего не знал. Я лишь умолял их сказать мне, что всё это неправда. Мне было нечего им предложить. Я вызывал у них отвращение. Ведь я был оборотнем. Грязным. Ведь я рыдал не прекращая. Меня бросили обратно в темницу. Не знаю, надолго ли. Это повторялось вновь и вновь. Допросы… Меня оскорбляли и избивали, когда я говорил, что ничего не знаю, и снова запирали. День за днем. В конце концов, должно быть, об этом стало известно Дамблдору. Он пришел за мной. Поручился за меня. Вытащил оттуда, отвез домой, рассказал о случившемся… Наверное. Точно я не помню. Потом на протяжении следующих десяти дней я лежал на кровати и тупо смотрел в трещину на потолке. Мне было слишком плохо, чтобы шевелиться. Я не хотел шевелиться, будто любое движение означало желание жить дальше. Даже поесть и принять ванну казалось предательством, символом того, что жизнь продолжается. Как будто я отдаляюсь от всех, кого любил, кто навсегда остался там, в прошлом. И вот я очутился в будущем, до которого не дожил никто из моих близких, и задаюсь вопросом, зачем до него дожил я? Прости, Бродяга. Сегодня я сентиментален. Самые счастливые воспоминания кажутся самыми грустными. Их тяжелее всего вынести. У меня слишком много радостных воспоминаний о твоих днях рождения, чтобы я смог от них избавиться. А потом наступает худший день в моей жизни, навсегда запечатленный в сердце. Завтра мне полегчает, когда я вернусь к обычной жизни. На чердак к пожилой ведьме в Шропшире вломились несколько упырей. Во вторник я помогу ей от них избавиться. Она обещает заплатить двадцать галлеонов. Надеюсь, заплатит. Мне нужно купить другую одежду. Подержанную, конечно, но ходить в этих обносках уже невозможно. Так или иначе, надеюсь, в следующий раз, когда сяду писать, я буду повеселее. Всегда люблю, Лунатик». *** «Мой дорогой Лунатик. Сегодня на стене появилась три тысячи триста пятидесятая отметка. Трудно угадать, ведь здесь всегда серо и холодно, но мне кажется, сейчас лето. Июль, наверное. Гарри в этом году исполнится одиннадцать. Он получит свое письмо. Джеймс был бы так горд… У меня сердце болит при мысли, что Джеймс до этого не дожил. Ведь он бы так хотел это увидеть, отправить своего сына в Хогвартс. Хорошо, что эта мысль причиняет боль, значит, её мне разрешили оставить в памяти. Разрешили помнить. Интересно, где и как Гарри провел первые десять лет своей жизни. Когда-то я воображал другой мир – мир, в котором не совершал ошибок. Там я не погнался за Питером, а рассказал Дамблдору правду. Знаешь, Лунатик, в том мире мы взяли Гарри к себе (один, без твоей поддержки, я не смог бы быть хорошим отцом). Поначалу у меня сердце болело от одной этой мысли. Щипали глаза, внутри аж сжималось всё. А потом я представил, как бы мы учили его летать на метле, ходили просить конфеты на Хэллоуин, украшали вместе ёлку на Рождество и… Дементоры опять приходили. Они чуют, когда я вспоминаю нечто радостное, возникают из ниоткуда и тут же забирают эти мысли. При мне остаются только боль и страдания, таким я им нравлюсь. Обычно я осторожнее. Моя невиновность помогает оставаться в здравом уме. Пока я знаю, что невиновен, им меня не сломить. Ведь до сих пор им не удалось, а ведь прошло уже почти десять лет. Не знаю, почему цепляюсь за свое здравомыслие. Зачем мне помнить, кто я и хранить эти воспоминания. Ведь было бы намного проще сдаться и начать орать во всю глотку, как остальные. Ведь, в конце концов, надежды на освобождение нет. На спасение. Я здесь до самой смерти, чего я стремлюсь достичь, упорно оберегая разум от зияющей бездной скуки и бесконечной серости? Наверное, дело в том, что я верю: скоро я увижу Джеймса. Я истощен и изможден, уверен, до преклонного возраста я попросту не доживу, как ни упрямься. Но я невиновен, так что после смерти я увижу Джеймса и воссоединюсь с ним. И смогу сказать, что заплатил за его жизнь своей. Я хочу быть собой, когда встречусь с ним лицом к лицу и попрошу прощения. Я предпочитаю верить, что ты хорошо живешь. В безопасности и здоров. Потому я доберусь до Джеймса первым. Но там я буду ждать тебя. Столько, сколько потребуется. Тогда, возможно, я осмелюсь попросить прощения и у тебя. Когда все закончится. Когда вся эта история останется в прошлом. Тогда я смогу посмотреть тебе в глаза и признаться в том, что предал тебя. Потому я так цепляюсь за свою невиновность и за остатки здравомыслия. Но эти серые стены, решетки… они проникают мне в душу. Десять лет в этой клетке. Я знаю, что я не сумасшедший. Но это неточно. И все же, сейчас июль 1991 года. Гарри отправится в Хогвартс. Его изгнание окончено, я и за это благодарен. Представляю, как Джеймс бы отмахивался от него на платформе 9 ¾, ведь это почти невыносимо видеть. Горько-сладкий момент. И если я сосредоточусь на горечи, возможно, дементоры проглядят сладость. С любовью – за прошедшие и будущие десять лет − Бродяга». *** «Дорогой Бродяга, Сейчас первое сентября, одиннадцать часов утра. Должно быть, Гарри только что уехал с Кингс-Кросс на Хогвартс-Экспрессе. Интересно, что он чувствует? Его первое сентября должно было быть совсем другим. Его должны были растить Джеймс и Лили, обнять перед отъездом, он должен был узнать о нашем мире и Хогвартсе от нас, у него должны были родиться младшие братья и сестры, и они бы зеленели от зависти, наблюдая, как он уезжает. Но жизнь уготовила ему другой путь. И он уезжает в Хогвартс из маггловского мира. Я не знаю, чего он ждет и на что надеется. Могу лишь надеяться, что его пребывание в школе станет таким же чудесным, каким было наше. Ведь сегодня двадцатая годовщина того дня, когда мы впервые сели в Хогвартс-Экспресс. Я помню, как садился в одну и ту же лодчонку, как переплывал через озеро с тобой и Джеймсом, как вы обливали друг друга – и меня! И как раскачивали лодку. Я вас ненавидел за это! (Ведь до полнолуния оставалось всего четыре дня, если я правильно помню. Я был не в лучшем расположении духа. Ты знаешь, каково это). Тогда я понятия не имел, кем вы двое станете для меня. Мои первые друзья, которые полюбили меня и не отреклись, даже узнав, что я такое. Я на такое никогда даже надеяться не смел. По сей день я благодарен судьбе за это, несмотря на то, что все закончилось такой ужасной трагедией. Быть любимым – это высшее счастье, и я никогда не забуду, что в моей жизни оно было. В этот Хэллоуин исполнится десять лет с тех пор, как все развалилось. С тех пор, как я потерял все, что имело значение, когда жизнь разбилась на миллиарды осколков. Десять лет спустя я собрал все по кусочкам. Конечно, разбитое никогда по-настоящему не склеить. Я одинок в большей степени, нежели когда-либо. Но моя жизнь больше не невыносима, сегодня она лучше, чем когда-то я опасался. Большую часть дней занимает коттедж. Он розового, почти малинового цвета, без конца протекает, требует ремонта. Я не против. Хорошо, когда есть чем заняться. В маленьком саду растут яблоки, куры неплохо несутся, так что даже в периоды отчаянного безденежья я больше не голодаю. Старички по-прежнему зовут меня, если им докучают боггарты или гриндилоу. Один сад я очищаю от гномов несколько раз в год. Сильно подозреваю, что некоторые вполне в состоянии справиться с существами низшего уровня, и зовут меня просто из жалости. К сожалению, я не в том положении, чтобы проявлять гордость, и с благодарностью принимаю их акты милосердия. Они часто дают мне с собой не только гонорары, но и пирожные и домашние рагу. Мне кажется, они вполне представляют, кто я и как живу, и заботятся обо мне. К счастью. Поскольку любая более-менее стабильная или хотя бы безопасная работа по-прежнему не для меня. Меня увольняли бессчётное число раз. Я всегда откликаюсь на предложения о работе низшего уровня – в баре, магазине, общепите, но едва работодатели улавливают, кто я, как на дверь указывают весьма решительно. Сегодня я работал в стольких волшебных заведениях, что меня уже знают. И многим знакомо мое имя еще до собеседования. Аберфорт по-прежнему подкидывает мне иногда несколько смен. Ну, ты знаешь Аберфорта – ему безразлично, если ты не козел, так что предубеждений ко мне не больше, чем к любому другому волшебнику. И он не потерпит, чтобы клиенты со мной плохо обращались. Он привык вышвыривать завсегдатаев, и охотно делает это, если мне требуется помощь. Обычно я остаюсь после работы пропустить с ним несколько стаканчиков огневиски. Он мало говорит, впрочем, он всегда был молчалив. Но он и его старые приятели – единственная моя компания. Я слишком долго был один. Это худшее в моей жизни. Но остальное вполне сносно, вероятно, даже лучше, чем я заслуживаю. Десять лет назад – когда горе и боль были сильны – я не верил, что жизнь когда-нибудь станет такой. Это… хорошо, в этом есть своеобразное спокойствие. И я счастлив, по-своему, конечно, предаваясь меланхолии и жалея себя, но все же. Возможно, когда жизнь закончится, я смогу встретиться с Джеймсом и Питером и сказать, что не упустил шанс, который отняли у них. Прожить хорошую жизнью и порадоваться своей участи. Но надеюсь, что этого дня еще далеко. Моя жизнь, может, тихая и незаметная, но моя, и отказываться от неё я не хочу. Скоро поговорим. С любовью, Лунатик». *** «Лунатик! Дорогой Лунатик! Кое-что произошло. На стене уже четыре тысячи двести восемьдесят отметин и, наконец, кое-что произошло. Я не могу остановиться, мозги не на месте, я будто не в себе… По-моему, я на грани истерики. Но я должен держать себя в руках. Потому что это важно. Даже опасно. И только я знаю правду. А раз так, то только я и могу что-то сделать. Хотя меня трясет от одной мысли о том, что я должен сделать. Я провел двенадцать лет в этой камере. Ненавидя здесь всё каждый миг. Я считал дни, все четыре тысячи двести восемьдесят. И теперь, когда я так близок к побегу, я боюсь! Я так долго не видел мир. Был заточен в ловушку собственного разума. Привык контролировать эмоции. Жизнь извне меня ошеломит, мне придется справляться с непривычным приливом чувств, пока за мной будут охотиться. Мне становится не по себе от мысли, что за мной будут охотиться. Здесь я в безопасности, ведь обо мне забыли. Я несу наказание, и в мире обо мне уже никто не помнит. Кроме, быть может, тебя, дорогой Лунатик. Когда я сбегу, обо мне снова вспомнят. А ведь все, чего я уже давно хочу, – просто исчезнуть, слиться со стенами камеры, превратиться в камень… Стать ничем и никем и просто ждать встречи с Джеймсом. Но я не могу, я должен сбежать. Сейчас. Ну… не сейчас… мне нужно тщательно подготовиться, все обдумать. Но меньше, чем через неделю. Лунатик, меньше, чем через неделю ты вновь услышишь обо мне и… Мне жаль, поскольку я знаю, как ты отреагируешь. Ты же, без сомнения, сейчас вступаешь в уютный зрелый возраст. И вовсе не жаждешь возвращения трагедии своей юности. А она должна вернуться. Питер жив! Был жив все эти годы. Столько лет я был уверен, что коварный крысеныш подорвал себя. Вот почему я тогда хохотал, стоя в окружении смерти и хаоса на улице. Я думал, он потянулся за палочкой, чтобы убить меня, а вместо этого взорвал себя. Никчемный ублюдок. Но он взял надо мной верх. Отрезал себе палец, превратился в крысу и сбежал в канализацию вместе с остальными крысами. Так он живет вот уже двенадцать лет. Теперь я говорю это вслух. Может, я спятил. Звучит как бред сумасшедшего, да? Но я его видел. Я позаимствовал газету и увидел крысеныша на плече у какого-то подростка. А мальчишка возвращается в Хогвартс. К Гарри! Все эти годы Питер был рядом с Гарри. Когда я выследил его – тогда, двенадцать лет назад – мной двигала месть. Но также и знание, что он может превратиться и исчезнуть. Теперь он разоблачен. Я знал, что он будет выжидать в крысином обличье, будет строить планы по убийству Гарри. Сам или передаст последнего Поттера Волдеморту. Он будет стараться вернуться к хозяину, ведь когда-то именно он стал причиной его падения. Я знал: пока Питер жив, Гарри в опасности. Знал я и то, что, раз Дамблдор считает Хранителем меня, он скажет это Министерству. Меня бы арестовали. И пока бы я убеждал их в своей невиновности, Питер бы исчез. На это у меня не было времени. Я должен был выследить его сам. И убить. Едва я решил, что он мертв, я тихо ушел, чтобы искупить вину за то, что предал тебя и стал косвенной причиной смерти Джеймса и Лили. Я думал, что Гарри в безопасности, а мне настало время расплатиться за содеянное. А теперь я узнаю, что все это время Питер был жив. А Гарри все эти годы был в опасности. И никто об этом не знает, кроме меня. Да мне никто бы не поверил, кому бы я ни рассказал. Я должен исправить все сам. Я должен вырваться отсюда и вновь выследить Питера. Хотя, признаюсь, меня до сих пор трясет от одной этой мысли. Но я полон решимости. Вскоре ты услышишь, что я вновь на свободе, и я искренне сожалею, Лунатик, но я буду на свободе. Но, если мне удастся найти Питера, ты узнаешь правду. Возможно, все узнают. Все эти годы я считал, что раскрывать его преступления слишком поздно. Но теперь я знаю, что у меня есть шанс, и я хочу им воспользоваться. Возможно, если я сбегу, я смогу вновь увидеть тебя. И осмелюсь попросить прощения. У тебя − за то, что когда-то предал тебя. И у Гарри – за Джеймса и Лили. Возможно, когда ты узнаешь правду, в твоем сердце найдется местечко для меня. Может, однажды мы вновь сможем стать друзьями. Теперь, когда я планирую побег, я могу рассказать тебе, что именно мне навязывают дементоры. Прежде я не мог. Они заставляют меня слышать тебя. Твой вой в ту ночь на пятом курсе. Когда Джеймс оттащил Снейпа… Он видел тебя, а ты – его. Волк увидел, почуял человека, и ему не дали его убить. Твой вой в ту ночь, Лунатик… он потряс весь Хогсмид. Мы слышали тебя даже в замке. Я слышал твою боль и понимал, что ты направляешь её на себя. Что в ту ночь ты ранил себя сильнее, чем когда-либо прежде. Эти завывания… Я слышал их и понимал, как плохо тебе будет утром, сколько времени тебе потребуется, чтобы прийти в себя. И отдавал себе отчет, что виноват в этом я. Это я причинил тебе столько боли. Когда дементоры слишком близки, я слышу твой вой, он потрясает меня до глубины души. Каждый раз. Спустя годы это так же больно, как в ту ночь. Ты никогда не узнаешь, как я в этом раскаиваюсь. И как много для меня значило твое прощение, ведь я знал, что не заслуживаю его. Сейчас тоже, Лунатик. Но я надеюсь, что, когда мы, наконец, встретимся, ты все же найдешь в себе силы меня простить. Если найдешь, возможно, у нас еще есть шанс. Я думаю, ты меня все же простишь, ведь ты всегда был таким добрым. Я не помню твоего лица, Лунатик, но уверен: я тебя узнаю сразу, как увижу. Так, как узнал Питера. Я верю, что смогу все исправить. Верю, что смогу все вернуть на круги своя. Теперь я рад, что все эти годы так упорно цеплялся за свое здравомыслие. Понимаю, путь будет долгим. И ты возненавидишь меня прежде, чем вновь полюбишь, но в конце все же полюбишь. Мы увидимся вновь. И вновь сможем стать Бродягой и Лунатиком. Скоро увидимся, старый друг, а до тех пор, Всегда с любовью, Бродяга». *** «Сириус, Я провел последние годы, обманывая себя. Сколь ни прискорбно это признавать, но это так. Мне были нужны счастливые воспоминания. Мне были нужны мои друзья, пусть они и остались лишь в моем сердце. Потому я обманывал себя о мальчике, которого помнил, и убедил себя в том, что он настоящий. Я сказал себе: он мертв. И не позволял себе вспоминать о его тени – том человеке, что сидит в Азкабане. Мальчик, который поддерживал меня после смерти матери, не мог убить моих друзей. Я твердил себе это на протяжении двенадцати лет. Но это сделал. А я струсил, отвернувшись от этого факта. Ты – человек из Азкабана. И всегда им был. Тот самый, который выдал мою тайну Снейпу и едва не сделал меня убийцей поневоле. Ты не любил меня. Не любил Джеймса и Лили. Не любил Питера. И разрушил наши жизни. В этом году Дамблдор пригласил меня преподавать в Хогвартсе. Знаю, он сделал это лишь для того, чтобы защитить меня от Министерства. Если бы не Дамблдор, меня бы и тогда не выпустили на волю. Не дадут нормально жить и сейчас без его протекции. Не знаю, почему ты сбежал из Азкабана, но твой побег разрушил все, что я смог построить, жизнь, которую мне удалось собрать воедино. Теперь я снова не более чем лучший друг-оборотень массового убийцы. И сейчас – прямо сейчас! – я должен перенестись мысленного к тому самому величайшему обману. К тому периоду, когда ты притворялся моим другом, когда я был так счастлив. Я должен, наконец, взглянуть правде в глаза: все это было ложью. Я никогда не знал тебя, чему очень рад. Я тебя ненавижу. Не знаю, как тебе удалось вырваться. К счастью, я направляюсь в Хогвартс, где буду вне досягаемости Фаджа и его авроров, иначе бы они меня допросили. И мне пришлось бы рассказать все, что я знаю. О Бродяге и обо всех нас. И это погубило бы меня окончательно, еще сильнее, чем это сделал ты. Я сохраню твою тайну, Сириус, но ради себя, а не ради тебя. Не истолковывай мое молчание как дружеский жест. Это вопрос личного выживания, не больше. Не знаю, зачем ты сбежал. Не знаю, почему, спустя столько лет, ты решил вернуться в мир, где ты не нужен, где с радостью забыли о тебе. И не хочу знать. Что бы ты ни планировал – держись от меня подальше. Я больше не буду тебе писать. Ремус».