Между нами, дотерами

Курсед сидел в игровом кресле, раскинув ноги и алгоритмически клацая кнопки и клавишу мыши. На компьютере бегают человечки из доты, мельтеша перед глазами пестрыми пятнами. Наушники, прилегающие к шее, порядком подзаебали также, как и бесконечные катки. Сколько они так сидели, играя друг с другом по связи? Гнили и умирали на игровых стульях около компьютеров уже несколько часов. Самое забавное – единственное, что их разделяло – это стена, делящая большую комнату пополам. Он только приглушено слышал голос Сережи за бетонной преградой, который совершенно отчетливо звучал в наушниках. Им скоро надоест, и они обязательно увидятся. Кир никогда не думал, что идея снимать квартиру на двоих окажется неплохой и даже комфортной. Они с Сережей были чем-то похожи, потому становилось в разы легче избегать бытовых конфликтов. Хоть они и могли друг друга раздражать некоторыми чертами поведения, понимать друг друга было легче. Просто понимание дружбы у всех разное. На самом деле он бы, блять, давно уже пришел к Сереже и... И они бы выпили или поговорили на отвлеченные темы, а потом, возможно, Курсед поставил бы его на колени и говорил бы только он. Или Кир сам в порыве кусал бы чужие плечи и царапал бледную спину короткими ногтями, оставляя красные полосы. ...— На хуй иди, — голос Акумы вырывает из раздумий. — Завали ебальник, бля! — он клацает звучно кнопку. Слышит вся команда, и Кир действительно угарает втихомолку, потому что все их тиммейты не в курсе, что с Сережей они хуесосят друг друга любовно и хорошо знакомы в реальной жизни. — Оффай, долбаеб, — говорит Акума, и Курсед чувствует невербально чужую улыбку и вырывающийся наружу смех. — Ты это мне сказал? — проговорил Кир, понижая интонацию голоса. Конечно, он не злился. Оскорбления в их случае – проявления искренней мужской любви. Курсед ждал ответа от Сереги, одновременно все еще щелкая кнопками клавиатуры и пытаясь уже закончить эту подзаебавшую игру, потому что от голоса Аку на другом конце связи, Кир заводился и его начинало вести. Ещё чуть-чуть, еще секунда провокаций, и он реально встанет с теплого, насиженного места и пойдет в соседнюю комнату. — Да, это тебе, хуесос, — звучит в микрофоне мягкого большого наушника, и губы Курседа расплываются в ухмылке. — Выйди нахуй из комнаты, долбаеб, — отвечает Сереже, забывая, что тот сидит по ту сторону. — Ты совсем? Мы в разных комнатах, — откровенно уже начинает ржать Аку, понимая, что эту катку они не затащат вообще никак. — Я тебя сейчас в ебало выебу, — говорит Кир с припиздинкой наигранной злости. — Че, блять? Вытри сперму под губой для начала. Пацаны в тиме нелепо вклиниваются в разговор, и сплитованый уебок затыкает в войсе: — Ебать... Я... Ладно, парни, я ща, я разберусь. Встает с кресла, снимая задолбавшие еще больше за время этого нелепого голосового чата, наушники. Только мысль о том, как приятно он сейчас нагнет Сережу, заставляла сердце вновь и вновь с упоением качать кровь по венам и артериям, и пульсу глухо отдаваться в ушах. В войсе Курсед плохо, но слышит прилетевшую через лежащие на столе наушники тупую донельзя фразу: «Как? С кем разберешься?». — С парнем своим, — Кир не уверен, что его расслышали правильно, но ему некогда. Всего лишь каких-то пару шагов, и сплитованое пугало уже бесцеремонно входит в чужое личное пространство, проворачивая ручку двери. Акума сидит за своим игровым столом и продолжает рубиться в игрульку, но реагирует на звук чужих шагов и скрип открывающейся двери, чуть снимая наушники и сдвигая их на шею. — Ау. Что? — обращается к Курседу, не отвлекаясь от экрана. Кир не отвечает, берет за подмышки и с силой вытаскивает. Сережа вахуи, еле успевает быстро положить «уши» на стол. — Ты че? Игра продолжается без них. Сережа не успел выйти, а Курсед даже не позаботился об этом, физически доминируя и вжимая темноволосого парня в его стол. Бледные худые бедра болезненно упираются в деревянный край, а чужие упираются во внутреннюю часть колен этих самых худых ног. И Сережа втрихуи пытается вывернуться из рук Кира, который сделал замок на чужих запястьях, сжимая их вместе. — Блять, давай хотя бы доиграем, — просит Сережа, пока Курсед взглядом пожирает чужую шею и уже мысленно мучительно впивается в ключицы, игриво торчащие из под широкого ворота полосатой кофты. — Похуй, — говорит. — Да не похуй. Последняя катка, — Акума на страх и риск нагибается над столом, отодвигая нахуй мешающее кресло. На те же страх и риск его задница теперь упиралась в чужой член, Сергей дрожащими от напряжения из-за неудобной позы руками клацает мышкой и зажимает комбинацию. Он подтягивает к себе наушники с подключенным проводом, чтобы быстро проговорить в встроенный динамик левому уебищу: — Соси мой хуй, долбаеб. Курсед только улыбается. Все как-то лучше некуда идет. — Кто кому еще сосать будет, — шепчет прямо в чужое ухо. Из-за горячего, щекочущего, низкого голоса, который обдал жаром закругленный хрящ ушной раковины, Сережа потерялся на мгновение, шумно втянув воздух, но уперто продолжал доигрывать. Кир забрался под футболку, слегка сжал бока худыми пальцами и вначале еле ощутимо выдохнул куда-то в затылок, касаясь носом черных коротких волос. Улыбнулся, оголив белый ряд зубов, когда увидел, что Аку поддался, чуть наклонив голову так, что позвонки проглядывали через бледную кожу – и на каждом хотелось оставить укус до отвратительного, мерзкого хруста то ли кости, то ли собственной сомкнутой челюсти. Кир только немного прикусывает парочку выпирающих и широко лижет худую шею. — Блять, пиздец, — шипит негромко Сережа. Дыхание сбилось, участилось. — Не затащишь, долбаеб, — снова улыбка трогает курседовские губы, когда глаза смотрят на красные от смущения уши сожителя. — На хуй лети, — кусает себя за губу Акума, почти застонав, когда пальцы так охуенно сжали где-то около тазовых косточек; он только смог замереть и не дышать, толкнувшись по инерции назад: в чужой член буквально. На секунду Сережа опускает голову, когда горячие ладони проезжаются по ребрам, пересчитывая. На секунду теряет контроль, когда пальцы Кира скручивают соски почти болезненно, не просто ощутимо. Он оттягивает их вниз, издеваясь. Еще одна жалкая миллисекунда, и Акумов нарушит эту интимную атмосферу игры в доту, но он чисто из принципа снова возвращается, поднимая уже нетрезвый взгляд на монитор. Хотя что-то уже получается плохо ебашить вражескую тиму, и Акума прекрасно понимает, что это все, конец – никак не затащить. Просто нихуяшеньки. Видел бы Курсед эти зеленые глаза с широкими зрачками сейчас, то обязательно бы унизил, сжав своей рукой чужую челюсть, заставляя смотреть на себя и называя шлюхой, которая жаждет быть поставленной раком и быть отъебанной во все щели, но Сереже бы вообще-то понравилось. Чуть-чуть, но понравилось бы. Но он никогда не признал бы, что подобное доводило до стояка, нестерпимо упирающегося в натянутую ткань штанов. Широкая ладонь с длинными пальцами заставляет прогнуться в пояснице. Штаны ебано слетают до колен, и он слышит, что Кир спускает свои спортивные джоггеры тоже – слышно неприкрытое шуршание одежды о кожу. Ебанi жизнь, как доиграть? — Бля, я прошу тебя... не грубо... — сипит Сережа, слыша характерный звук нажатия на дозатор смазки. — А пожалуйста? — приторно ухмыляется Курсед, растирая жижу между фаланг. — Пожалуйста. Сереже кажется, что даже спина горит от стыда, как и шея, щеки, уши. Не требовалась какая-то невъебенная растяжка, потому что секс был еще с утра. Курсед просто на всякий случай проверил и смазал изнутри еще раз, хоть Аку был и так мокрым, и растянутым с прошлого, бодрого, доброго траха. — Ебать, ты сука, — срывается у Курседа пошло и грязно, прямо как пальцы, которые сразу и до упора прошли внутрь. Все три, на все три фаланги. Сережа сжался рефлекторно. Чужие губы успокаивающе коснулись плеча, пока пальцы совершали фрикции внутри такого податливого горячего Сережи: раздвигали и двигались, проникая глубже, заставляли тихо выстанывать нечленораздельные фразы и сильнее прогибать спину, подставляясь под размеренные глубокие толчки. Аку очень голодно смотрит помутневшим взглядом из-за плеча, заскулив, когда длинные пальцы были вынуты, оставляя неприятную пустоту. Курсед обтер руку от смазки о свою кофту и проехался голым членом меж ягодиц, отчего внутри все дернулось у обоих в остром сладком желании, которое взрывоопасно также, как спичка, небрежно кинутая в бензобак: саморазрушающееся из-за эмоций, вытекающих за край; тянущее, как патока внизу живота; въедающееся рьяно под кожу вязким приторным вином. Хочется все и сразу, но Курсед держится, напряженно раскатывает презерватив по члену, хотя хочется иного: тупую быструю долбежку; просто трахать; одной рукой за шею, другой редко шлепая по заднице, чтобы Сережа с жалобным кротким стоном каждый раз до охуения сжимался. Катка слита, и Кума роняет голову на поверхность игрового стола, протяжно ахнув, когда у корней отросших волос вплетаются курседовские пальцы и тянут жестко на себя. Кир одновременно с этим входит до упора: сильно, размашисто, почти до конца. Немного без расчетов. — Блять, я сказал!... — хотел Акума что-то сказать, жаль не успел также, как и катку затащить нормально. Голос срывается на тихий скулеж, он уже не так бойко пиздит: тупо ничего не разобрать из его пояснений, когда Кир привыкнуть, конечно же, не дает, двигая бедрами коротко, но сильно настолько, что слышатся пошлые шлепки кожи о кожу. — Еще раз, — приподнимает лицо Сережи за эти милые черные волосы. — Б-больше всего мне жаль проебанную катку, — вымученно отвечает Акума, слегка запинаясь, потому что от волнительного предвкушения слова просто-напросто стали забываться. Он тихо замычал, когда его отпустили. Ну, как отпустили. Рука все еще ерошила затылок; почти что нежно. Иногда пальцы сжимались в кулак, вновь наматывая непослушные пряди, заставляя чему-то приятному стягивающими узлами скапливаться внизу живота и мурашками бежать от шеи до лопаток, по спине и ногам; иногда хаотично расжимались, ослабевая хватку. — Как же ты мой член принимаешь, охуеть. Реально, как сука, — кусает себя за нижнюю губу Курсед, даже не растягивая губы в очередной пиздахмылке. Акума поджимает пальцы ног из-за сказанной хуйни, играя желваками и чуть приподнимаясь над столом, цепляется руками за верхние невысоко прикрученные полки. Хоть бы не отвалились. Эта грязь кружит ему голову, и Сережа бы занял эту глотку своим членом, чтобы заткнуть нахуй, но образ фантазии расплывается в голове рассредоточенной, как только новый толчок возвращает чувство заполненности. Курсед целует спину. Очень больно, до хриплых стонов и шипения со стороны Акумы кусает загривок и около лопаток. Он рефлекторно кладет свою руку на тыльную сторону Акуминой ладони, а другой за торс притягивает ближе, чтобы ощущения от прикосновений вспотелой до невозможного горячей кожи отдавали в голову как можно жарче и острее. — Быстрей, — сипло просит Сережа, облизывая сомкнутые сухие губы и снова лбом упирается в руки. — Ебало, сука, оффни, — отстраняется от него Курсед, давая лишнее пространство, чтобы пялить было пиздато и размашисто. Оглаживает бедро, заставляя Сережу вздрогнуть в ожидании удара. — Че дергаешься? Я еще даже ничего не сделал, — дразнит. Внезапно шлепает. Легонько. Негромко. Пока член не вышел до конца. Но Акума в напряге выдыхает судорожно через нос, потому что обычно на бедрах и ягодицах оставались красные следы чужих ладоней. Они неприятно горели и пылали: были выжжены клеймом на светлой коже. Сережа уверен, если Курседа подъебать как следует, то он и ремня не пожалеет. Кир гладит место, на которое пришелся легкий шлепок, сжимает мышцу бедра, пока рука медленно ползет выше. Блядовитая ухмылка сама налезла на лицо, пока карий взгляд прожигал на бледной спине точечные, будто сигаретные, ожоги. Он мечется по позвоночнику, впивается в сведеные подлопатки и опустившуюся на стол сережину руку, опускается вниз на напряженные мышцы, на поясницу и крестец. Язык проходится по губам. Хочется оставить отметины от зубов от лилового до багрового расцвета, эстетически субъективно красивых. Или наоборот – чтобы Сережа прошелся языком по татуировке на шее, придушил и искусал, пока пенистая слюна из Кировского ебальника не пойдет. Блять, до одури и головокружения. Он теряется в своих желаниях и двигает тазом сильнее, более порывисто, шлепает отрывистее, попадая точно по левой ягодице, слушая Акумин стон. — Меняемся, — сквозь зубы говорит Курсед – просто Аку пиздец сжал его член. — Что? — вначале не врубился Серега, поворачиваясь лицом через плечо. — Что слышал. Я хочу по-другому, — язык автоматически сам нервозно проходится по губам. Сережа неприкрыто глухо стонет, когда Кир резко выходит из него. Он не дал ему кончить, сука. Слышится чвокающий липкий звук смазки. Это заставляет внутри чему-то поджаться. Акумов отдышаться не успевает; уперся руками о несчастный стол, развернувшись полностью к Киру и снимая окончательно штаны, чтобы не мешали. — Хочешь, чтобы я тебя? — у него мутный взгляд; сексуально давит; Курседа затопило в ту же секунду, как он посмотрел в эти глаза, давая ответ на все существующие вопросы. Ему не нужно говорить «да». Акума сразу его понял. Они всегда очень хорошо понимали друг друга. Кир всасывает кожу на шее. Сережа почти тоже самое делает в отместку: где-то над ключицей. Болезненно настолько, что после этого последовало приятное тянущее тепло. Руки аккуратно снимают презерватив со стоящего члена. Кир берет крепкой хваткой за челюсти и нетерпеливо чмокает, оттягивая нижнюю Сережину губу. Гандон небрежно скинут на пол, не связанный в аккуратный узел. — Если будешь слушаться, я подумаю. А то борзый слишком, — улыбается Кума. — Да бляать. Но несмотря на недовольство, когда Серега говорит сесть на кровать, он реально это делает. Ластится под чужую руку без выебов потому что всё это его заводит: голос Акумы в такие моменты и его взгляд – такой, который говорил «я тебя сейчас за волосы твои сплитованые и трахать до смерти». — Смотри мне в глаза, пока будешь сосать... шлюха, — достаточно отчетливо проговорил Аку, нежно заправляя пряди Киру за уши. И Курседов вполне мог бы переспросить, и Сережа просто-напросто не смог бы повторить только что сказанную фразу по причине стеснения и собственной скованности. Он не такой человек. Лицо стало бы смущенным, и он отвернулся бы, только по макушке погладив грубовато. Но сейчас итак катка в Доте проебана... Пусть хоть какая-то радость будет. Кир молчит, а Сережа прикрывает расслабленно глаза, когда невербально просит сделать любимый глубокий – тычет членом в чужую щеку, кладет головку на высунутый язык Курседа, который чуть улыбается, чувствуя тяжесть и солонность. Он перехватывает у основания, втягивая в рот. И взгляд не в пол, а прямо глаза в глаза – Акуме в душу заглядывает своими карими глазами-впадинами, которые сейчас – две темные выколотые точки. Такие же глубокие, как и его глотка. Сережин член мягко утыкается в небо, а затем в слизистую стенку горла. Кума закрывает глаза в наслаждении и страстном нетерпении толкается вглубь до, блять, невозможного, пока его твердое возбуждение не скользит дальше. Жажда разрядки побеждала разум и затмевало сознание настолько, что никаких мыслей в голове и даже отдаленно чего-то похожего. Это было круто, но Сережу это одновременно немного пугало. Он крепко вплел свои пальцы в крашенные наполовину волосы, контролируя любые движения снизу. В голову ударил жар. Сережа почувствовал выступающий на собственной коже пот. Не хотелось особо жестко ебать этого хуесоса в рот. Акума позволил двигаться в своем темпе, но не давал возможности играть и доводить себя до дрожи, например, невзначай выпущенными зубами, которые игриво намеренно задевали крайнюю плоть, заставляя напрячь каждую мышцу в теле. Карие глаза снизу вверх пялили, пока Кир мерно втягивал в себя Сережин член. У самого основания небольшие голубые вены: они отдавались пульсацией в костистые длинные пальцы, которые держали кольцом. Курсед промычал рефлекторно, когда Акума внезапно снова толкнулся навстречу, все еще придерживая за затылок рукой и не давая отстраниться. От легкой вибрации Сережа откидывает голову назад, сжимая челюсти и подавляя стон. Кир жамкнул его за заднюю часть бедра, прося не сдерживаться и продолжать смотреть на него. Аку, конечно, постарается, но не обещает. Хотя взгляд вновь возвращается к знакомым глазам, в которых на этот раз была нотка мольбы – видимо у Кира просто начинал затекать рот и безбожно не хватало кислорода. — Блять, и кто из нас сучка? — прохрипел Акумов, с оттягом сжимая волосы у корней, делая размеренные толчки в тесное скользкое пространство. Он на пределе. Буквально еще пару минут, и Серега кончает; тупо растягивает удовольствие: член все еще обволакивает жаркое нутро. Акума сам снова отводит взгляд и тяжело дышит, прикрываясь тыльной стороной ладони. Кир делает также, но для того, чтобы вытереть губы и прервать пошлую ниточку слюны, перемешанную с естественной смазкой и спермой. — Открой рот, — отчасти чисто ради интереса, отчасти ради удовольствия – наслаждение от того, что Курсед слушается. И Кир действительно выполняет приказ просьбу, показывая белую мутную жижу, которая тянется от верхнего неба до языка дрожащей линией. Брови надломились домиком, дрожащие ресницы прикрывали темные радужки, где утопились зрачки. Сережины пальцы подхватывают за подбородок, приподнимая чуть выше, чтобы эта невероятно грязная картинка отпечаталась надолго в памяти. У Кира горят губы и немного побаливает горло из-за только что сделанного отсоса. Но собственный стояк мешал почти болезненно, и это было в ультраприоритете. Он сплевывает сгусток на пол. Похуй – все равно потом уберут. — Мог бы и проглотить ради приличия, — посмеивается Акумов. — Да трахни меня уже, — капризничает сплитованый дебик, тычась куда-то в блядскую дорожку под пупком и обнимая двумя руками. — Ладно, ща. — Сережа отстраняется при этих словах и берет со стола новые гандоны и дозатор. — Быстрее, — передразнивает Курсед, улыбаясь. Аку намек на свои же слова понял. Застеснялся, но хватку не растерял. — Э, нихуя себе. Еще че расскажешь, бро? — Могу рассказать как бы я тебе подрочил. — Кир так сладко тянет чеширскую лыбу, что у Сереги хуй дергается – не шутит. — Можешь и показать, — запал не теряет. Курсед до сладких спазмов внизу живота вылизывает чужое горло, задевая кадык влажным горячим языком, оставляет очень болезненный укус в соединение между плечом и шеей от несдержанных эмоций, продавливая зубами мышцы. Он надрачивает грубовато, медленно, сухой ладонью, надеясь больше на послеоргазменную чувствительность Сережи. Акума цепляется за его кисти, с усилием делая мелкие вдохи, его будто со всех сторон обступил удушливый жар возбуждения. — А, бля, хватит... — это слишком много для Аку, правда. У него пиздец дрожат ноги. Ощущение, что он сейчас умрет, если так скоро кончит второй раз. Кир отпускает, но нетерпеливо сжимает чужие бока. — Ну погоди, все равно тебя вначале подготовить надо, — Сережа разворачивается, мажет губами по курседовской шее. Они окончательно валятся на кровать. Вот Кир всегда такой – просит трахнуть, но драконит в итоге лично сам. Его обычно всегда бывает сложно расслабить и подмять – выебываться тот любит часто. Акума вгрызается в шею, ровно в тот момент, когда его смазанные пальцы вталкиваются в чужую тесноту. У Кира мило дрожат разведенные бедра, когда он расслабляется во время укуса и выстанывает чужое имя, впуская Сережу в себя глубже. Он чувствует зубы на своей шее и медленные толчки снизу: как пальцы аккуратно разводятся в стороны в нем, вырывая мычание и подавленные собственной рукой стоны. Кружит голову. Он пытается за плечо чуть-чуть отстранить Серегу, но тот лишь прикусывает хрящик уха и цепляется в горло рукой, жестко вдавливая в простыни. — Спорим, что только от пальцев сможешь кончить? — ухмыляется с приблядью Кума, сдерживая зрительный контакт. — На хуй спорить? Так и есть, — хрипит Кир, пытаясь схватить хоть какую-то порцию воздуха ртом. Аку не дает этого сделать, впиваясь жарким поцелуем в губы так, чтобы чужой взгляд совсем размазался, и Курсед почувствовал пульс, судорожно бешено бьющийся в ушах, в артериях и венах; он эхом отдавался в черепной коробке. Сережа умеет душить: знает, как сделать эйфорично, знает, как сделать размытый слезящийся карий взгляд и хриплые стоны. Знает, как сделать так, чтобы Курсед извивался под ним, пытаясь вдохнуть после ослабления хватки. Кума отпускает и снова сжимает одной рукой попеременно, чтобы Кир смотрел на него просительно и с приторной похотью, разливающейся внутри организма до кончиков пальцев ног. Чужой член напряженно изливал смазку на живот; Курсед упирается ладонями Сереже в грудь и плечи, пытаясь отстраниться, но каждая мышца отзывалась лишь предоргазменными судорогами в теле. Скользкие пальцы вытащены прямо в момент, когда еще бы немного и Курсед закатил бы глаза в исступлении, сжав что-либо под собой и хрипло обессиленно простонав. — Бля, Сереж, — он тихо сипло зовет по имени, пока Акума успокаивающе целует в ключицы, в шею и немного вспотевшую чужую щеку. Это грубо, липко. Они растворяются в этой грязи, когда Сережа затыкает его. Они целуются, пока Аку сжимает его за тазовые кости, придвигая к себе ближе и притираясь членами; смешивает их похоть и жар. Они мерзко долбятся в десна, пока дрожащая от напряжения рука раскатывает презерватив. Кума разворачивает его боком и закидывает длинную чужую ногу себе на плечо, чтобы было легче войти. Мягко гладит по круглой коленке. Курсед все еще не может расслабиться нормально; весь на взводе мечется под Сережей, не в силах остыть и успокоиться. Он все еще узкий, тесный, и внутри все упруго и пиздец туго сжимает – и это Акума вульгарно шепчет в чужое ухо, щекоча дыханием; прикусывает хрящик на верхушке, слыша слабый стон, что у самого аж снова хуй дергается в нетерпении обладать и по-животному ебать. — Да блять, сука, расслабься. — Сережа толкается на меньше половины, но уже чувствует, что дальше просто не может. — Закройся, блять, — рычит Кир, до побелевших костяшек стискивая простыни в руках, и правда стараясь для этого долбаеба. Сережа не ценит просто, он считает. Аку замер, взяв за челюсть и развернув к себе, снова затащил в мокрый глубокий поцелуй, хоть это на него и не похоже – просто сейчас подходящий момент и эмоции. Толкается бедрами, придерживая Курседа за ногу, чтобы не отползал по инерции и не ерзал, тварь. Кир мычит в губы, откидывает голову назад, задыхаясь в блядском надрывном стоне, когда Сережа чуть грубее вталкивает в тесное тело член, входя до упора – до касания внутренней части бедра пахом. — Блять, Сереж, — стонет Кир, выгибаясь в спине. Акумов залипает на него такого: охуеного и пиздатого, податливого в кои-то веки и трогательного... Он его душит настолько сильно, что Курседов несдержанно царапает его ключицы и грудь, захлебывается в слюнях и приглушенных вскриках, когда Сережа и правда очень размашисто вбивается в него, несмотря на то, что не берет быстрый темп. С чувством, с толком, понимаете? Кир закрыл глаза, жмурясь. Из-за кислородного голодания мелькали и плыли перед глазами яркие звезды. Ногтями проехался по чужому предплечью и схватил около запястья. Чувствует ощутимый шлепок по ноге, злиться, что Сережа использует его приемы, но непреднамеренно скулит и елозит, двигаясь навстречу. Акума только кривую улыбку давит, сам держась из последних сил. Он бы посадил Кира себе на бедра, чтобы тот попрыгал на нем самостоятельно и стервозно смотрел бы ему в глаза, но вместо этого только раздвигает чужие дрожащие ноги шире. Делает последние толчки, вжимается лбом в лоб Курседа и тоже начинает ловить дрожь – видимо общую, одну на двоих. ...Второй использованный гандон летит на пол. — Ну че? На этот раз нормально сыгранем? Трахать – это не только, когда вы ебетесь и хуесосите друг друга с любовью и уважением. Трахать – это, когда вместо очередного раунда в постели, предлагаете въебать очередную катку в доте, не взирая на прошлые проебы.