Sincerely

Он не чувствовал тепла на своих руках. Лас-Невадас плыл по течению; Квакити занимался подписью очередных документов, которые ему порядком надоели, пока закатное солнце все с большей скоростью скрывалось за линией горизонта, унося за собой последние яркие лучи вместе с теплотой вечера, погружая улицы в приятную темную прохладу. Дверь открылась без предварительного стука и президент знал только одного человека, позволяющего себе так беспардонно заявляться в пентхаус, мешая своим присутствием. На вычищенном до блеска полу тут же оставались следы грязных ботинок, пока человек в длинном поношенном плаще продолжал подходить к столу. Квакити даже не нужно было поднимать взгляд, чтобы удостовериться: это был Уилбур Сут. Кудрявый юноша, молодой лишь на вид, ведь тринадцать лет проведенных на гнилой станции метро не отразились на внешнем облике, за исключением поседевшей пряди в волосах, обошел рабочий стол из красного дерева, который так и кричал о своем богатом виде. Квакити откинул голову на спинку кожаного кресла, позволяя алому взгляду встретиться с собственным. — Ну и какими судьбами? — Кью было далеко не обязательно задавать этот вопрос, ведь ответ на него он и так знал. — Уверен, ты уже привык к моим визитам и знаешь, что нет смысла задавать глупые вопросы, — ядовитая ухмылка расцвела на лице Уилбура, пока его руки в непривычно мягкой для него манере опустились на плечи парня. Квакити лишь усмехнулся и повернулся в кресле, чтобы в полной мере видеть своего гостя, попутно сталкивая руки со своих плеч. — Знаю я, где ты шляешься, испачкаешь мне новую рубашку своими грязными руками, — его конечно не волновало, испачкается ли рубашка, ведь в шкафу висело еще около сотни таких же и менять их президент мог хоть каждый день. Квакити поднялся и направился к своему небольшому, но довольно неплохо наполненному бару с кучей дорогущего алкоголя. — Тебе как обычно, или сегодня что-нибудь полегче? Могу предложить вино. — Какой ты сегодня гостеприимный. Тащи и то, и то, потом разберемся, — Уилбур уже по-хозяйски расположился на кожаном диване и сверлил взглядом картину на стене, названия которой не знал. Так происходило практически всегда: Сут никогда не приходил по делам, по причине их отсутствия, поэтому оба парня уже заранее знали, чем закончится очередной визит: совместным разорением алкогольного составляющего бара Кью, или раскуриванием сигарет на стеклянном балконе, с видом на погружающегося во тьму Лас-Невадаса. Зачастую обоим нравилось полуразлечься на довольно широком диване для посетителей и в обнимку, от пьяного угара, безудержно смеяться с каких-то глупых рассказов друг друга о том, как например Квакити наорал на своего же бармена в казино из-за разбавленного виски, или как в фургоне Уилбура чуть не сгорела кухня, пока Ранбу пытался приготовить котлеты для бургера по уилбуровскому рецепту. Сут в такие моменты часто любил брать теплую ладонь Квакити, обдавая ее холодом своих рук. — Кью, а ты веришь в гадания? — А ты решил зарабатывать новым способом и поставить под моим окном палатку с надписью «Гадаю на судьбу»? — Алекс рассмеялся от собственной шутки, хотя не исключено, что в этом был виноват седьмой бокал вина. — Неплохая идея, возьму на заметку, — Уилбур усмехнулся в ответ и перевернул ладонь Квакити. — Вот видишь, это линия любви. — Это ты только что придумал? Ну давай, погадай мне на счастливую любовь, у меня три развода за спиной. Уилбур лишь пьяно рассмеялся, а вскоре к его смеху присоединился и Квакити, не в силах удержаться от такого выражения лица своего собутыльника. И будто бы не было вечных споров о бизнесе, политике и прочих делах. Будто бы завтра они не столкнуться в споре о территории и событиях за прошедшие годы. Но сегодня Квакити не чувствовал тепла на своих руках. Не чувствовал присутствия чужого, но такого близкого тела рядом. По комнате не разлетались очередные подколы и шутки. На кухне не стоял второй бокал из-под виски. Но зато Квакити чувствовал жгучую обиду. Парень узнал от Томми, что брат того уехал на свою родину, в какую-то там Юту, о которой президент слышал впервые. Все бы ничего, но на глазах мальчика, и без того потрепаного жизнью, без конца выступали соленые капли. После нескольких попыток расспроса, Квакити узнал, что Уилбур уехал не просто так. Он уехал навсегда. Кью сначала не понял. Сут ведь выбрался из чертового лимбо, где пробыл целых тринадцать лет, он буквально восстал из мёртвых, а теперь просто свалил? Ему было глубоко плевать, что это за Юта, было абсолютно все равно на то, что Уилбур оказался американцем, его волновало лишь одно: он просто взял и свалил? Квакити не получил ни объяснений, ни письма, ни даже записки от самого Сута. Ему просто вылили факт, что Уил уехал с концами и возвращаться не собирался. Внутри все будто горело адским пламенем. Некоторое время Квакити вовсе не покидал пентхауса. Навязчивые мысли заполняли его голову настолько, что парню начинало казаться, будто у него на плечах не череп, а шар для боулинга. Он привык, что его бросали, одиночество сопровождало его всю жизнь, но ему казалось, что с Уилбуром всё было иначе. С ним не было попыток построить отношения, не было просьб на ласку и доброту. Парни были почти что заклятыми врагами, вечно ругались, подшучивали друг над другом, всячески стреляли ядовитыми оскорблениями в словесных перепалках. Но уровень их понимания был другой. Их просто бесконечно тянуло друг к другу, и это не требовало никаких объяснений и обязательств. Они были свободны в обществе самих себя, будто оба освобождали друг друга от сковывающих цепей, в которых проводили всю свою осознанную жизнь. И сейчас Квакити сидел за своим столом, уже приевшегося оттенка красного дерева, а ручка замерла над листом бумаги. Он многим хотел оставить письма не то с извинениями, не то со словами принятия сложившихся отношений. Как бы сложно ни было, но он уже написал похожее для Техноблейда, хоть тот и оставил на глазу Кью шрам, который отныне будет сопровождать его всю жизнь. Он смог отбросить в сторону всю злость и неприязнь, смог превзойти это и постичь великое человеческое умение прощать. Но с Уилбуром было куда сложнее. Было бы гораздо проще, если бы они просто утопали в вечной ненависти друг к другу и не пересекались, если бы затаившаяся обида так и осталась в уголках сознания и не восставала. Но восстал Уилбур — восстали и чувства. Времена Погтопии у Квакити оставались в памяти чем-то приятным, обжигающе теплым, как пламя костра, который грел мрачные ледяные стены пещер, в которых укрывались все жители инициативы восстания. Приятная мелодия струн, перебираемых мозолистыми пальцами Уилбура и посиделки до предполагаемого рассвета. Отбросить это было куда сложнее.

***

Жаркое солнце вновь взошло над пустыней, покрытой вечными песками Лас-Невадаса. Совсем недалеко от границ страны, позади небольшого леса, неподвижно стоял парень в своей излюбленной шапке-бинни, и вглядывался в бескрайнее море. С этого импровизированного причала, по словам Томми, как раз и отъехал Уилбур. Перед Квакити стоял небольшой сундук, а в руках лежало письмо, которому не суждено было быть прочитанным никем, кроме самого автора. Наконец оторвав взгляд от блестящей водной глади, Кью положил исписанную бумагу в сундук, закрывая его обратно. Ветер играл с непослушными черными прядями волос, неспрятанными под шапкой, пока листва деревьев тихонько шумела где-то позади, а лёгкие волны бережно перекатывались на влажный у берега песок. Квакити возвращался в свой город, небоскребы которого, казалось, можно было увидеть даже за пару километров от него. По щеке быстро скатилась обжигающая соленая слеза. «Мой дорогой друг, Знаю, мое письмо может показаться неожиданным. Возможно, ты подумаешь, что это просто демонстрация своей власти, а может ты воспримешь это как предстоящий удар, но я со всей искренностью в сердце хочу заверить, что оставляю нашу прошлую вражду позади. Я хочу сказать лишь одно: ни один человек не учится на своих постоянных достижениях, ибо путь к мудрости — это извилистая тропа. В жизни мы склонны блистать победами и таить обиды на тех, кто преподает нам самые жестокие уроки. Некоторые оставляют душевные шрамы, в то время как другие оставляют физические. Но я знаю, что возмездие не делает меня мудрее, а только разрушает мою душу, наполняя ее ненавистью и кромешной темнотой. Было бы глупо прояснять причины нашей вражды, так что я просто хочу, чтоб ты знал: где бы ты ни был, я благодарен тебе за твое участие в моем постижении мудрости и очень хотел бы, чтобы ты стал его частью еще раз, оставив все наши разногласия позади. От чистого сердца, Квакити из Лас-Невадаса.»