Мальчик с кожаной плеткой

      Когда-то близ города Кемпера жил крестьянин, у него было два сына. Тогда был такой обычай: все богатство доставалось в наследство старшему сыну. И когда отец собрался умирать, он позвал к себе обоих сыновей, Ригаля и Персоника, и обратился к старшему, Ригалю:       — Тебе я даю мое благословение и все, что у меня есть, кроме кожаной плетки. А тебе, — сказал он младшему брату, — я даю свое благословение и мою кожаную плетку.       Казалось, он хотел добавить что-то еще, но смерть схватила его за горло и унесла с собой.

Из Бретонской легенды «Мальчик с кожаной плеткой»

***

      Миша, развернувшись, шел по дороге спиной вперед. Он рисовался, и улыбка на лице сверкала подстать делу — самохвальная и хмельная.       — Мих, — одернул Андрей, заметив, что тот споткнулся уже в третий или пятый раз, — Мих, хорош.       — А че я? — невинно отозвался тот. — Я, как лист, лечу лицом к ветру, — тут он сунул палец в рот, вытащил его, обслюнявленный, и победно продемонстрировал, наверное, убедившись, что ветер по-прежнему дует ему в лицо.       Андрею казалось, что его собственное положение с ветром в спину куда удобнее. Непогода, заставшая их у Кемпера, так никуда и не делась. Его серый плащ из тонкой шерсти мокрой тряпкой хлестал по сапогам, отсырев от дорожной грязи. Небо было серым и клубистым, как заплутавшая овца. И, казалось, снова собирался дождь.       — Лист, он че? — тем временем продолжал Миха. — Он летит, куда ветер дует, а потом падает.       — Я и боюсь… — начал было Андрей, когда его обнадеживающе перебили:       — И нас щас куда-нибудь принесет.       Если бы. Позволь озябшие, подернувшиеся складками от влаги пальцы бегать по струнам, Андрей сыграл бы и в хлеву — да хоть перед самими чертями за похлебку и глоток пива.       Миха вдруг потянулся к его поясу и рывком дернул кожаный ремешок, на котором болталась почти приконченная фляжка с кислючим вином. Свою он допил еще часов шесть назад.       — Эй, ну Мих!       Но возражать было поздно: закинув голову к небу, Миша разом докончил содержимое.       — Да че ты трусишь, — сказал он следом. — Сгинем, что ли?       Ни за что сгинем, поправил в голове Андрей. В Кемпере у них было свое место на полу у очага — завидное, на свежей соломе. Была баранина, свинина и паренная репа с общего стола. И был бы еще целый серебряный — если б их не погнали в шею. Угораздило же Миху на похоронах запеть скабрезное:       Он по натуре был не злой, любил он вшей своих.       Но кончен час его земной — куда-то он без них.       До битв он тоже жаден был — об этом каждый знал:       Жене, бывало, промеж глаз он оставлял фингал.       На брачном ложе кроток был, подстать своим годам,       А где нажил двоих детей — гадать оставлю вам.       Петь дальше ему не дали: вдова заверещала, как резаная свинья, и вот Миху с Андреем кубарем вышвырнули за ворота. Колесная лира полетела следом и приземлилась на кучу уже поросшего травой навоза, лютня и вовсе угодила прямо на землю и стала раскачиваться на своей дутой спине.       Всю ночь и весь день они исполняли поручение «убираться подальше», а новый город — или хоть худая избенка, все никак не попадались. Еды у них не было, а теперь и вино вышло.       — Андрю-юх, — затянул Миха. Его никакие тягости, казалось, не напрягали. — Ну ты правда, что ль, обиделся? Да гад же был этот покойник, ты ж мне сам говорил.       Андрей с неохотой оторвал глаза от грязи под ногами, но вместо положенного ответа вскинул руку и сказал:       — Стой, гляди!       Миха наконец повернулся лицом вперед и, тоже различив торчащий на пригорке, едва заметный издали домик, щербато оскалился.       — Я ж говорил, — подтвердил он. — Я тебе говорил!       Говорил-говорил, это верно. Правда вряд ли эта косая харчевня возникла на выщербленном копытами бугре из-за того, что Миха шел к ней как-то не так — спиной вперед. Да и черт с этим, радости от того, что можно переночевать под крышей, Андрею это не убавило, и он припустил быстрее.       — Здравствуйте, люди добрые, — сказал он, как обычно говорил, если хотел обратить внимание на свою колесную лиру.       — Певцы? — пренебрежительно отозвалась низкая худая женщина в возрасте. Должно быть, хозяйка.       — Нам бы комнату и поесть чего, — без лишних любезностей рассеянно оповестил из-за плеча Миха. А потом, не дождавшись ответа, сделал пару шагов по земляному полу вглубь задымленной комнаты. Там коптил старый кухонный очаг, и пахло печеным тестом и жиром.       Андрей в извинение дернул плечами и проследовал за ним. За столом сидели трое ребят один младше другого и мужчина с трижды обвитой вокруг шеи длинной плетью.       — Певцы? — он сказал это куда радостней хозяйки. — У меня есть для вас история.       — Пожрать сначала дайте, — снова попросил Миха.       — Хозяйка сейчас снесет. Угорь, лосось, головль, — пообещал мужчина.       — Откуда ты взял лосося? — недоверчиво спросил Андрей.       — А это и есть история. Слушай же: отец мой во всю жизнь не расставался с этой плеткой. А как пришла пора умирать, отдал ее мне — и только. Ни дома, ни денег, ни скотины не оставил. Я взял ее и пошел, куда ветер дует, иду и смотрю — ручей. А рукоять сама зашевелилась — и раз ремни в воду. Вынимаю, а на них висят три рыбины.       — От-такущие, — добавил мальчик лет восьми. Он нетерпеливо елозил по лавке, должно быть, не в силах больше терпеть вкусные запахи.       — Я в том ручье за всю жизнь ни на франк не наловил, — продолжил другой мальчик, лет десяти.       — Плетка эта — волшебная, — закончил третий мальчик, самый старший. — Желания исполняет.       Миха тут же без зазрений совести протянул пальцы к груди незнакомца, но тот треснул по ним ладонью.       — Ай блять!       — Не трожь. Лучше песню сложи.       — И на поминках твоих спою, — пообещал Миша.       Он явно собирался объявить, что пел в Кемпере и у его отца, но Андрей что есть мочи пнул его сапогом по голени. Михина коленка тут же взлетела и снизу ударилась в стол, свечи дрогнули.       А там подоспела и хозяйкина стряпня. Рыбина была огромной и жирной, как раскормленный вепрь, — Андрюха никогда таких не видел. Они принялись есть, и скоро усеяли расшитые рубахи вязким, солоноватым соком. А кости, оставшиеся в тарелках, величиной походили скорее на утиные.       Трое сыновей ели жадно и нахваливали. Да и видок у них, как и у женщины, был тощий.       — Еще глоточек, — все увещевала она гостя. — Давай еще подолью — подстать твоему улову, — и говорила она так до тех пор, пока наконец не доканала его окончательно.       Персоник, как представился рыболов, захмелев, уснул, уложив голову на сложенные на столешнице руки. Дети улеглись прямо на конюшне. А хозяйка сопроводила двух певцов наверх.       Оказавшись в предоставленной им комнате, Андрей уселся на край кровати и, покумекав пару минут, взял лютню и начал вполголоса:       На смертном одре бледнолицый отец       Промолвил старчески вредно:       Я старшему сыну свой дом отдаю,       А младшему сыну посмертно       Оставлю лишь плеть из кожи коня       С рукоятью, покрытой тесьмою,       Хладной рукой его благословлю       И расстанусь с жизнью земною.       — Андрюх, харе.       Миша лежал на другой кровати, закинув ноги на стену. Его голова свешивалась к полу. В таком перевернутом виде и так бесноватые глаза смотрелись совсем по-совиному огромными.       Андрей присмотрелся к нему, но продолжил:       Была ночь темна, и полна врагов, но       Сын тронулся в путь свой покорно…       — Заткнись, — вдруг резко втесался Миха. Он перекувырнулся с головы на ноги и в пару шагов преодолел разделявшее их расстояние. — Дай, — потребовал он, потянувшись к лютне. — Дай-дай, говорю.       Нетерпеливо взяв в руки инструмент, он отвернулся к окну, недолго беззвучно повозил губами и начал задорно напевать:       Как-то вечером в харчевне       Хвастался чудак       Плеткою своей волшебный —       Врать он был мастак.       Он сказал, что плетью этой       Может он удить,       И хозяева решили       Чудака убить.       Утром вышли мы в дорогу,       Его след простыл.       Вдалеке сынок хозяйкин       У ручья удил.       Хой!       — Мих, да че тебе все страшилки надо? — недовольно отозвался Андрей. Концовка истории пробирала его странным предчувственным холодком.       В ответ Миха только сплюнул и пронесся обратно к своей кровати.       — Спи, — хрипло попросил он, завалившись лицом к стенке. И Андрей, недовольно вздохнув, послушался.       Около полудня они сошли по лестнице вниз и спустились во двор. На первый взгляд людей видно не было, да и обстановка казалась некстати примолкшей. Пройдя пару-тройку метров по уже подсохшей грязи, Миха, насупившись, остановился и легонько подтолкнул Андрея в бок.       — Не смотри, — грубовато предупредил он и, спрыгнув, проскользил ногами по скату канавы, на дне которой, как вчера заметил Андрей, валялся всякий негодный хлам.       Но как только Миша вытащил из ножен обломок меча, Андрей вылупился во все глаза и подошел ближе. На дне рва, уперевшись рукой в изломанное колесо телеги, лежал Персоник. Растрепанные волосы прилипли к грязной ране на его виске, и можно было бы сказать, что он мертв — но губы, казалось, шевелились.       Андрей только успел прикинуть, о чем это тот шепчет, как Миха резким движением вогнал свой меч… — оказал умирающему последнюю услугу, тут и правда пришлось отвернуться. Послышались звуки пузырящейся в горле крови, но через пару мгновений все стихло.       Андрей протянул руку, чтобы помочь другу взобраться обратно на пригорок, и, озираясь, сказал:       — Давай живее. Уходим.       Миха кивнул и потупился. Они снова двинулись в путь.       Вдоль дороги, испещренной огромными лужами, потянулся жидкий лесок. Андрей шел, упираясь глазами в спину полосатой шутовской рубахи. Миха не оборачивался и выкурил, должно быть, полпачки до того, как произнести:       — Я его — прям того.       — Я б не смог, — признался Андрей. — А откуда ты все знал? Еще вчера.       — Так волшебная плетка, голодные дети — очевидно ж. Ток я ему не спел — а обещал.       — Думаю, он не в обиде, — покосившись, рассудил Андрей.       Он брел, подволакивая ненавистный двуручный меч, и думал, что им самим бы пригодилась волшебная плетка. Где-то сегодня придется ночевать, чем ужинать?       Еще через четверть часа они сделали первый привал, остановившись у небольшого, но шумного ключа, выбирающегося из-под земли и по мелкому желобку стекающему вдоль оголенных корней дерева. Миха встал на колени, набрал воды, чтобы умыть лицо и шею, потом вдоволь напился. А Андрей в это время всматривался в далекий горизонт:       — Бежит кто-то, — наконец сказал он. — По дороге. Женщина.       На лице Михи расцвела дикая улыбка, он облизнул губы и утер их тыльной стороной ладони.       — Ты чего это?       — Ща увидишь.       Он весь будто притаился в ожидании, как звери сжимаются перед броском. И как только хозяйка харчевни — это была она — поравнялась с ними, обессиленно облокотившись руками на колени, он издевательским тоном произнес:       — Здорова, мать. Куда так несешься?       — Помоги! — взмолилась она. — Забери ее! — слезы проложили по ее запыленным от дороги щекам белые дорожки.       — А что стряслось? — поинтересовался Андрей.       — Перик, мой младший, пошел гнать коров и взял с собой плетку. Была у нас коровка-красавица, и, говорит, тут же она замертво и упала, как только он плеткой-то ее — околела… Потом мой средний сынок пошел пасти лошадей. И был у нас один жеребенок — четыреста франков, четыреста франков бы за такого на ярмарке дали, — тут женщина снова залилась слезами. — Мой средненький и саданул его по крупу плеткой, жеребенок-то тут же и окочурился. А старший мой сынок тогда возьми и скажи: «Надо эту плетку изрубить». Господи! Бедный мой сынок! На поленнице начал он ее рубить. А мы стоим и видим, как три ремешка эти чертовы разом поднялись в воздух и сцапали шею моего сынка, кровинушки. И оба брата ему на помощь… Но не тут-то было! Как есть задушила его плетка! А потом сама распуталась, как змея, и пошла плясать по двору. Мы — бежать, как полоумные. Помогите же!       — Нет, — отрезал Андрей. Умирать ему в тот день не хотелось. Но Миха уже вскочил на ноги.       — Идем! — убеждающе крикнул он.       — Чтоб и нас порешали?       — Я секрет знаю, не боись, идем.       — Да какой еще секрет?       — Идем-идем.       Хозяйка передвигалась почти бегом, Миха шел за ней крупными размашистыми шагами, а Андрей волочился в хвосте, отставая на добрых сто метров. Стволы деревьев, которые они проходили с утра, мелькали теперь в обратную сторону. Черт бы побрал и эту хозяйку, и эту плетку, думал Андрей. Если Миха — опять — выдумал какую-то хрень, если Миха — опять — проебется, как его спасать? От волшебства-то.       Недавно оставленный двор харчевни встретил их гвалтом домашней птицы и ревом скотины. По соломенной крыше сарая, как живая, на трех ремешках скакала плеть. На змею она не походила — скорее на треногого паука.       — Чу-у, — протянул Миша, как будто хлопотал над конем.       А когда плетка успокоилась и, словно ручной зверек, опустилась рукоятью в его ладонь, обернулся на Андрея с дурковатым победным выражением лица.       — Слава богу! — завопила хозяйка, обмякше рухнув на колени — прямо в слякоть.       — И как? — настороженно спросил Андрей. — Она тебя слушается?       Миха пожал плечами и, сделав пару шагов, тронул ремешками мертвую несушку — та поначалу обездвиженно заквохтала, а потом и вовсе вскочила на лапы. Следом встал и жеребенок, и бычок. Миха расхаживал по двору и притрагивался к ним с видом фокусника-шарлатана — театрально и с выкрутасами. В конце концов, они вошли в дом, и точно таким же маневром он поднял на ноги хозяйкиного сына.       — Ну нихуя себе, — восторженно прошептал Миха под благодарный плач женщины, будто сам этого не ожидал. — Все желания исполняет.       Он вдруг резко обернулся и с удальцой стегнул Андрея по ладони — в ней тут же очутился стаканчик пива.       — Нихуя себе, — подтвердил тот. Пиво на вкус было совсем настоящим.       — Это я че, получается, бессмертным могу стать?       Глаза у Михи загорелись, брови поднялись, и он с особым удовольствием хлестко залепил плетью себе по колену.       — Чувствуешь что-то? — спросил Андрей, когда, пригибаясь, выходил из чужого дома.       — Не-а. А ты попробуй — попробуй меня убить.       — Да щас.       — Ну ты че? Проверить надо.       — Блять, Мих!       — А если я правда сдохну, тогда плетка твоя станет, только тебя слушаться будет, — Горшок будто и правда пытался его этим подкупить, — мне так этот сказал — Персо-как-его-там, короче. Давай! Она твоя станет, и ты меня воскресишь.       — Да не могу я тебя убить! — неожиданно для себя Андрей почти взвизгнул. Что за глупые мысли, думал он, лезут в чужую голову? Что еще за «убить»? — И не буду.       — А че так?       — Ну как я — тебя и «убить»? Не, поищи другого дурака.       От одной мысли об этом в сердце что-то сжималось: вдруг не сработает, вдруг что-то пойдет не так. Да и как можно своей рукой?..       Миха сначала поджал губы, но очень скоро расправил довольную улыбку. Они выбрались на дорогу и какое-то время молча шли по ней бок о бок. Но надолго Горшка не хватило: он стегнул по земле, и из-под нее выскочил автомат с газировкой, потом, спустя пару метров, ящик пива, еще немного погодя — несколько мерчовых футболок Misfits.       — Давай машину, — предложил Андрей, — быстрее доберемся.       Миха кивнул, повернулся и легонько замахнулся ремнями в сторону его груди. Но что-то пошло не так — никакой машины не появилось. Только Андрей, не чувствуя ног, вдруг притиснулся к Михе вплотную. Их носы кое-как разминулись по сторонам, а губы слепились. Андрей вылупил глаза, пытаясь дернуться назад, а когда все-таки отпрянул, тут же выпалил:       — Мих, ты че, ты этого хочешь, что ли?       — Да плетка, блять, какая-то порченая, — отозвался тот и, замахнувшись, зашвырнул ее в непролазные, колючие с виду кусты. Затем он попытался напялить на себя привычную улыбку, но она вышла какой-то то ли искусственной, то ли испуганной.       — А машина? — напомнил Андрей, очертив взглядом дугу, по которой улетела волшебная вещица.       — Нахуй машину. Я лист, — сказал Миша, — а лист че? Правильно, летит по ветру и где-то да падает.       Он развернулся и пошел перед Андреем спиной вперед, лицом к нему. А тот был готов поклясться, что ветер дует совсем в другую сторону. От испытывающего взгляда больших темных глаз отчего-то становилось не по себе.