Гувер

«Только что созданная Лига Наций избрала местом своей первой ассамблеи Часовой зал и отсюда возвестила человечеству начало новой эры — эры счастья».

1920

Париж, Франция

🩰

В бедном парижском квартале не видно даже облезлых стен домов, скрытых под молочно-серой пенкой густого тумана. После долгого ночного ливня дороги развязало грязью, что разносили колеса мчащихся кэбов, оставлявшие за собой тонкие ровные полосы и следы лошадиных копыт, а также автомобили, проезжавшие здесь крайне редко, лишь для того, чтобы сократить путь. Толстая серая крыса намывала мордочку, сидя около глубокой лужи из лошадиного следа, как вдруг обернулась на звук рычащего двигателя, успев выскочить из-под автомобиля в последнюю секунду. Черный лимузин остановился подле старого общежития. Из салона вышел мужчина, слишком хорошо одетый для таких мест. Туда, где ступила его нога в ботинке с маленьким квадратным каблуком и звонкой набойкой, опустилась, увязнув в грязи, трость, набалдашник которой обхватила крупная ладонь в черной перчатке. Это был зрелый француз, маркиз Лакруа де Голль, сорокасемилетний бывший артист французского балета, носящий первое имя — Чонгук. Мужчина огляделся, прищурившись, дабы высмотреть в плотном тумане едва проглядывающуюся деревянную дверцу, покрытую потрескавшимся старым лаком, ведущую в многоквартирный дом. Прежде чем зайти, мужчина брезгливо стряхнул грязь с трости и три раза постучал по поверхности двери костяшками пальцев, не сняв перчатки. Здешние узкие улочки насквозь пропахли крысами и болотом, отсыревшей штукатуркой и едой, приготовленной на старом масле, а также протухшим мясом. Здесь жили бедняки, отщепенцы, художники-передвижники и артисты театра, но большую часть составляли пьянь и рабочие на фабриках. Квартал до сих пор не опустел благодаря изрядному количеству питейных заведений, одного до смешного отвратительного кабаре с ярко накрашенными омегами, легкими на передок, и единственной школы, где обучались отребья рабочего класса. Однако в большей мере этот район переполняли проститутки, откуда они распространялись по всему Парижу, будто чума. Одну из таких маркиз Чонгук Лакруа де Голль намеревался посетить сегодня лично. Дверь открыла хозяйка — тучный низкорослый омега со злобным лицом, маленькими руками, но живыми, быстрыми движениями. Он оценивающе оглядел маркиза, скривив губы, заранее зная, за чем следовал такой визит. Всем своим видом демонстрируя осуждение в сторону той проститутки, к которой пожаловал знатный человек, омега пригласил маркиза войти, горделиво вскинув при этом свой маленький круглый подбородок. Его черты разгладились, глаза были манерно прикрыты, а нарочито плавные движения выказывали аристократу излишнее почтение. Овдовевший омега, достигший бальзаковского возраста около девяти лет назад, сам был не прочь привлечь к своей терпкой натуре почтенного богатого человека. Хозяйка, носящая звучное имя Агнес, поспешил умаслить аристократа, схватившись обтереть собственным подолом грязь на его трости. Цепкий взгляд черных глаз, принадлежащий статному французу, прожег в омеге зияющую дыру, но мужчине удалось сохранить невозмутимость в лице. Чужое отвращение и легкий приступ гнева выдавал лишь едва заметно дернувшийся вниз уголок губы. — Он в своей комнате, — любезно оповестил Агнес, медовым взглядом обмазав аристократа. От недавнего высокомерия не осталось и следа. — Извольте, господин Ла, — «Ла» — так нежно называл Агнес француза, не постеснявшись прислонить к плотной ткани черного пиджака свою крошечную ладонь с короткими пухлыми пальцами, — что насчет вина? Оно согреет вас после уличного холода. — В другой раз, — низкий, бархатный голос маркиза Лакруа эхом отскочил от старых стен, где дыры были закрыты обоями в узкую полоску, на углах и на стыках сырыми, посеревшими от плесени. Во входной группе стоял густой запах прелого тела и табака, перебитый вонью затхлой мебели и пыли. Мужчина слегка стукнул омегу по его ладони пальцами, вынудив убрать руку со своего предплечья. Агнес пристыженно одернул ладонь и сунул ее себе за спину, искривив пухлые губы в не скрытом раздражении. — Как пожелаете, господин Лакруа, — Агнес намеренно звучал так, чтобы продемонстрировать равнодушному аристократу свою глубочайшую обиду, — ох, прошу учесть, что у Гувера уже были гости сегодня с утра! Да, были! — соврал омега, развернувшись к аристократу спиной. Агнес сделал вид, будто занят делом — начал перекладывать вещи постояльцев, брошенные в проходе, с места на место резкими, нервными движениями. Чонгук де Голль кинул на омегу бесстрастный взгляд и направился к лестнице, сильно хромая на правую ногу. Ступая дорогой обувью по старому ворсу протертого ковра, мужчина неспешно поднялся на второй этаж, остановившись перед небольшой дверцей, ведущей в комнату к малютке Гуверу. Дверь тотчас открылась. Его ждали. Перед статной высокой фигурой мужчины возник тонкий подвижный силуэт молодого омеги, принадлежавший никому иному, как переселившемуся в Париж чуть менее полугода назад коренному американцу — двадцатилетнему Тэхену Гуверу. Чонгук оглядел омегу, вскинувшего свою золотоволосую головку, дабы встретиться взглядом небесно-голубых глаз с густо черными, будто два омута, глазами, в коих не отличить зрачок от радужки. Заметно нервно дрогнул изгиб пухлых влажных губ, отличившихся благородной естественностью нежного алого цвета. Под нижней мужчина высмотрел любимую родинку — маленькую темную точку — точно такая же умилительно украшала круглый кончик прямого носа, чуть дернувшегося, когда омега вдохнул густой запах парфюма и мужчины, посетившего его сегодня. Еще одна деловито подчеркивала изысканность бледной кожи, расположившись на щеке, и последняя — самая заметная — спряталась под ворохом густых светлых ресниц, окаймив яркую голубизну лисьих глаз. — Доброе утро, господин Лакруа, — приглушенно, едва слышно отозвался американец, подав низкий для омеги голос, который делал это создание еще более интересным на фоне идентичного высшего общества Парижа. Гувер потупил взгляд, поведя тонкими плечами, чем выдал свою легкую досаду. Чонгук, не дождавшись разрешения войти, переступил порог, отчего американец столкнулся с его широкой грудью и поспешно попятился. — Я не ждал вас, — признался омега, не осмелев оторвать взгляд от чужих кожаных ботинок и трости с металлической набойкой, — погода сегодня скверная. — Париж привык к дождям и туману, малютка, — голос француза звучал особо терпко на американском английском, отчего по спине Гувера пробежала крупная дрожь и он напряг плечи. — Ты должен был уже привыкнуть, — с этими словами Лакруа снял перчатки, спрятав их в кармане пиджака. Небольшая комнатка, которую снимал Тэхен в общежитии, насквозь промерзла, так, что тончайший слой инея покрыл стекла маленького окна, завешанного кисейными занавесками, одна из которых была чуть приоткрыта — Гувер соврал, сказав, что не ждал мужчину. Все это время он рассматривал туманную улицу, ожидая с боязливым трепетом появление черного лимузина. Чонгук осмотрел забавляющую его бедность, постепенно останавливая взгляд на предметах мебели: в левом углу подле двери стоял большой вместительный шкаф, наполовину заставленный вещами хозяйки, где, несмотря на то, что он занимал половину комнаты, места для Тэхена оставалось мало, отчего вещи забили свободные полки до отказа. Дверь на поломанных петлях не закрывалась до конца. Чуть дальше от шкафа стояла койка с железным изножьем с изображением металлической розы, старым прохудившимся матрасом, накрытая застиранным белым постельным бельем из хлопка. Чонгук втянул носом воздух, ощутив легкий сладковатый аромат тела и пряности кожи, принадлежавший омеге; запах его волос, вымытых с грубым мылом, отчего те сушились на кончиках и придавали американцу вид прелестной небрежности. Однако вместе с приятным ароматом, принадлежавшим Гуверу, в комнате витал застоявшийся запах сырости от стен; вонь улицы, проникающая в помещение через сквозные дыры от деревянного окна, неплотно прилегающего к кирпичной кладке; резкий запах мыла — Чонгук перевел взгляд на таз, стоящий около ножки кровати, с молочно-серой водой, куда было брошено полотенце, коим омега умывал лицо. Из шкафа тем временем выглядывало старое, куда более потрепанное, полотенце для тела с рыхлыми нитками, торчащими с краев; в противоположном углу стоял еще один шкаф, наглухо закрытый хозяйкой и запрещенный для использования, а также маленький столик, заставленный антиквариатом и просто барахлом, покрытым толстым слоем пыли, кое, опять же, входило в собственность деспотичной Агнес. Наконец, взгляд аристократа остановился на чудной фигурке малютки Гувера, переминавшегося с ноги на ногу на маленьком захиревшем коврике. Его босые ступни порозовели от холода, пальчики ног сминали жесткий ворс, пытаясь сохранить тепло. Омеге как никогда хотелось вернуться под хлопковое одеяло, замотав предварительно плечи тонким шерстяным платком, в который Гувер кутался по ночам. Взгляд француза начал оценивать омегу с ног, поднявшись на тонкие изящные щиколотки с соблазнительно выпирающей косточкой, на плавный изгиб обнаженных, гладко выбритых голеней. Чонгук облизал сухие губы, когда взор коснулся подвижных круглых коленок, коими Гувер шевелил, стараясь незаметно для мужчины согреться. На левой коленке умилительно белел шрам, полученный в детстве. Выше… прелести соблазнительных чресел скрывала ткань хлопкового ночного платья, скрывавшего чужое тело от острого мужского взгляда. Уголки губ мужчины насмешливо дернулись вверх, когда он завидел порванную ткань под мышками и ряд маленьких дырочек на подоле, оставшихся от попыток омеги зашить свое платье белыми нитками, одна из которых небрежно торчала, свисая до самых коленей. Грудная клетка омеги часто вздымалась и опускалась — тот дышал через приоткрытые губы в попытках успокоить страх, поселившийся в сердце и болезненно его сжимавший в цепкие тиски. Омега вскинул подбородок в нетерпеливом ожидании, отведя взгляд в сторону, на старый, набитый до отказа шкаф. Тонкие руки американца спрятались за спиной, отчего молодая грудка вопрошающе выпятилась вперед. Окрепшие от холода соски и набухшие ареолы чуть натянули тонкую ткань платья, заставив мужчину ощутить жар в собственном паху. Чонгук сделал шаг вперед — трость глухо стукнулась о пол. Старая травма бывшего балетмейстера давала о себе знать даже спустя двадцать лет, ни на день не позволяя забыться. Тэхен, будто очнувшись ото сна, дрогнул и инстинктивно отодвинулся. Испуганный взгляд лисьих глаз впился в лицо мужчины своей удивительной голубизной — парижское небо редко бывало столь же ясным, как эти очаровательные радужки. Чонгук глядел на омегу безотрывно, словно хищник, загнавший жертву в угол. Тэхен издал забавный булькающий звук, прежде чем сухая крупная ладонь схватила его тонкое предплечье и выдернула из-за спины. Гувер тихо вскрикнул, пошатнувшись, когда запястье, с намерением удержать, стиснули шершавые пальцы мужчины. Тэхен вскинул вторую руку, но ту альфе удалось поймать с той же грубой быстротой, что и в первый раз. Омега в страхе забился в цепкой хватке француза, попытавшись вырваться. На столе, помимо хозяйского барахла, стояла крупная золотая клетка, слишком большая для попугая, но слишком маленькая для птички, что в ней обитала. Белый королевский голубь, подаренный Гуверу Лакруа несколькими месяцами ранее, как знак своего фавора, начал судорожно метаться по ней. Тэхен рывком дернул руки вниз, но Чонгук легко вернул их наверх, заставив тело омеги вытянуться в струнку, прогнув изящную соблазнительную спинку. Гувер вздернул округлый подбородок с целью посмотреть мужчине в лицо — голубую ясность затянула пелена. Как бы Тэхен не жаждал не плакать, у него не получалось. Заведомая реакция не заставила себя ждать — при виде слез мужчина напрягся. Тело его отвердело, как и хватка на тончайших запястьях, запах загустел, стал терпким и горьким. Носик омеги, увенчанный маленькой родинкой, забавно дернулся, когда тот ощутил пряный аромат мужского естества и густой запах предсемени. Слезы хлынули из глаз бурным потоком, а с губ слетел тихий, тонкий, боязливый стон боли, вызвавший у Чонгука Лакруа страстную жажду опорочить прелестную невинность. — Господин!.. — Тэхен шумно задышал через рот, жалобно взмолившись к мужчине. Однако его взгляд стал острее, крылья носа начали раздуваться, а многократно искусанные алые губы были искривлены в порыве гнева. Ненависть к французу охватила его, но разум кричал об обратном — о необходимости подчиниться жажде маркиза овладеть им сегодня. Ведь все встречи, те долгие вечера, те вожделенные взгляды, стоны, срывавшиеся с пытливых губ, юркий острый язычок, исследующий достоинство француза с особым тщанием — все это не должно было пройти даром. На кону, за унизительное подчинение, за раболепное послушание, за громкие стоны и мокрые простыни, был шанс Тэхена стать артистом балета. «Черный Лебедь» — название балетной труппы, закрепившейся за Чонгуком де Голлем, как его четвертое имя, значил для Гувера куда больше собственного достоинства. От Чонгука не укрылась буря эмоций, различимых на бледном ангельском личике. Тэхен был прекрасен даже в гневе: его густые светлые брови буравили переносицу, слипшиеся от слез ресницы подрагивали, как и дрожали заалевшие губы, пытающиеся удержать внутри глотки рвущиеся наружу всхлипы. Мужчина ощутил прилив особого довольства, когда омега предпринял последнюю попытку дернуться и отвернуть лицо, но его сил не хватило даже на то, чтобы вырвать хотя бы одну руку. Слабость омежьего тела ничто против зрелой силы жаждущего любви мужчины. Тэхен знал, чего ждал от него француз. Переборов себя, омега, сжавшийся под силой чужого взгляда, через дрожащие губы пролепетал: «Мне больно». С сухих губ мужчины сорвался глухой рык. Тот притянул дрожащее от страха и холода омежье тело к себе, обжигая жаром. Тэхен ощутил, как нежную кожу царапают шершавые пальцы и плотная ткань пошитого на заказ костюма. Альфа уткнулся крупным носом с такой же маленькой родинкой на кончике в изгиб тонкой шейки, потираясь о короткие волосы на затылке. Гувер тихо всхлипнул, ощутив, как мужчина ослабил хватку на запястьях, отставил трость на изножье кровати и ухватил второй ладонью тонкую талию, мгновенно ее сжав, так, что после останутся следы гематом. Коленки омеги пробивала крупная дрожь. Плоским животом, в коем он ощущал такую же тревожную дрожь, как и в ногах, омега прочувствовал жар мужской окрепшей плоти, взывающей к его соблазнительной молодости и страстности гибкого тела. Лакруа принялся покрывать сухими горячими поцелуями тончайшую кожу шейки, слегка царапая ту крупными клыками. Под устами кровь била в крупной артерии. Мужчина чувствовал и слышал, как в ужасе неизбежного заходится юное сердце. Пугливый олененок в ладонях хищника вновь зашевелился, попытавшись уйти от мокрых поцелуев, на что француз издал предупреждающий рык. Омега замер, коротко пискнув. Чонгук оторвался от кожи американца, на мгновение остановившись лишь для того, чтобы полюбоваться тем, как Тэхен раскрыл свои ладони, немеющие от его болезненной хватки. Тонкие изящные пальчики подрагивали, то вытягиваясь, то расслабляясь в такт обеспокоенной дрожи малютки Гувера. Чонгук с упоением перехватил обиженный небесный взгляд, глотая эмоции омеги, словно дорогое вино, лучшее во Франции, самое сладкое и легко опьяняющее разум. — Будь благоразумен, ангел мой, — бархатный голос мужчины забился где-то в черепе омеги вместе с притоком крови, отчего Тэхен зажмурился от боли и страха. Он заскулил — это означало лишь одно — мужчина жаждет овладеть им с минуты на минуту. Пульсация в области чужого паха ощущалась даже более явно, нежели холод, пронизывающий голые ступни, хотя шея и грудь омеги взмокла от жара. Чонгук медленным плавным движением опустил ладонь вниз, по изгибу талии, задев вожделенные подвздошные косточки, а за ними коснувшись бархатной кожи бедер через хлопковую ткань. Мужчина поддел кончиками шершавых пальцев подол платья, запустив под него руку, отчего омега нетерпеливо шевельнул бедрами, боязливо их сжав. Однако это не помешало Лакруа протиснуться между них, задев ослабевший некрупный член со скрытой от глаз подолом розовой головкой и маленькой мошонкой. Француз проник меж упрямо стиснутых бедер — жалкий протест против Чонгука, который того только позабавил. Пальцы коснулись нежнейшей кожи ягодиц, а затем и туго сжатой дырки. Мужчина лишь подразнил сухую звездочку, после чего вытянул руку и вновь подхватил подол. Выпустив из второй руки тонкие запястья, на коих краснели следы от пальцев и их пробирала изнутри колкая боль, Чонгук Лакруа стянул с маленького американца платье, оставив абсолютно обнаженным стройное тело, вмиг охваченное холодом комнатки в старом доме. Француз жадно облизался, завидев напряженные круглые плечи и выпирающие тонкие ключицы, напоминавшие своим оттенком свежее молоко, на вкус столь же сладкие. Грудная клетка омеги вновь вздыбилась с густым вдохом, отчего молодая грудка дрогнула. Заалевшие бусинки сосков косились чуть в стороны, нежно вздернутые и соблазнительно влекущие альфу светлым цветом набухших ареол. Мужчина чуть прищурился, а губы его тронула острая довольная ухмылка. Тэхен шмыгнул носом, вновь покорно спрятав руки за спину. Пальчики на ногах нетерпеливо стиснули ворс ковра. Де Голль приподнял руку, коснувшись согнутым указательным пальцем теплого местечка под грудью, чуть ту вздернув. Омега шумно выдохнул через нос, зажмурившись от пошлого прикосновения. Большим пальцем мужчина накрыл выделяющийся сосок и чуть вдавил в грудку, заставив Гувера забавно пошатнуться, а затем принялся растирать его, чем вызвал у омеги ожидаемо скорую реакцию — извращенное удовольствие, которое ему, вопреки желаниям разума, даровал зрелый опытный мужчина, вынудило Тэхена стиснуть бедра. Аккуратный маленький член чуть дрогнул, а к амбре мерзотнейших ароматов комнаты добавилась сладость омежьего сока, смочившего тугую дырку. — Умница, ангел мой, — мужчина сжал сосок и оттянул его, заставив омегу сдавленно вскрикнуть, а затем слегка шлепнул по груди, призывая к подчинению. Горячая ладонь мужчины быстро остыла к мальчишеским забавам с омежьей грудью и перешла на живот, потратив лишнюю минуту на то, чтобы нежными движениями огладить его, проводя вдоль ребер и пупка, даруя молодому неопытному омеге ласку. Наконец, вдоволь налюбовавшись, француз поднял глаза на испуганное напряженное личико, и вновь улыбка удовольствия растянулась на его маленьких губах. — Открой рот, mon ange. Тэхен тихо всхлипнул, скорее от нервов, нежели от досады, и разомкнул пытливые губы, продемонстрировав мужчине ряд блестящих от слюны ровных нижних зубов и юркий розовый язычок. Аристократ коснулся пальцами нижней губы, чуть надавив на ту, после чего умилительным жестом щелкнул омегу по носу, вынудив забавно поморщиться. Однако после средний палец француза коснулся поверхности языка, проникнув меж раскрытых губ, чуть надавив на его корень и заставив омегу издать булькающий звук. Омега виновато покосился на мужчину исподлобья, когда горло отзывчиво начало сокращаться в попытках побороть рвотный рефлекс. Гуверу удалось удовлетворить француза, сдержавшись. — Соси. Молодой американец обхватил средний палец альфы губами, прижав к нему язык, и принялся обсасывать, глупо глядя на бесстрастное выражение чужого лица. Однако Тэхену удалось различить нотку довольствия на дне чужих глаз и по вздернутым острым уголкам кукольных губ. Чонгук Лакруа де Голль состоял из одних острых черт: острой линии челюсти, густых бровей с острым изломом, вечно поджатых в тонкую полоску острых губ, вплоть до острого взгляда черных глаз. Лишь маленькая родинка на круглом кончике носа придавала мужчине особого очарования и делала его лицо моложе. Тэхен, усердно обсасывая каждую фалангу, разглядывал поседевшие виски, зачесанные черные волосы де Голля, блестящие от лака, на крупный лоб, едва заметные мимические морщины в уголках глаз и губ. Гувер так затерялся в собственных мыслях, что мужчине удалось вытянуть палец из его губ только с легким усилием. Устыдившись, омега потупил взгляд в пол, прокусив нижнюю губу до крови. Чужой стыд лишь сильнее распалил благородного француза. Маркиз вновь притянул к себе омегу, ухватив за тонкую талию. Лакруа оскалился, цепляясь взглядом за пристыженный взгляд блестящих глаз, за подсохшие тонкие дорожки слез на порозовевших щеках, за сомкнутые алые губы с маленькой ранкой, наконец, за очаровательный белый пушок на щеках американца и около ушей, на коих поблескивал вошедший в моду жемчуг, подаренный не кем иным, как Чонгуком Лакруа де Голлем, испытывавшим особую страсть к созерцанию молодости в условиях бедности, страсть к молодому омеге, ставшего для него одного проститутом ради сияющей в белом свете софитом сцены театра. Голубке, по собственной воле оказавшейся в золотой клетке. Ладонь альфы вновь коснулась подвздошных косточек, чуть пощекотав омегу кончиками пальцев, затем прошлась по короткому белому пушку на бедрах и нежной коже внутренней стороны. Мужчина легко обхватил худое бедро ладонью и приподнял чужую ножку, настойчиво выпрямив ее в коленке и, надавив пальцами в области щиколотки, заставив вытянуть носок. Тэхен сбивчиво задышал, схватившись пальцами за дорогую ткань черного пиджака альфы, ставшего для него покровителем. Бывший артист балета, благородный француз, бывавший на передовой в войне за колонии даже после травмы, ныне заведующий лучшей в стране балетной труппой, мог одним взмахом руки пропустить омегу в мир искусства. Американца, что более полугода добирался из Северной Америки в Париж в отсеке для бедных, на оставшиеся сэкономленные деньги нашедшего жилье в захудалом квартале, где цена за комнату повышалась через каждые пару месяцев, вынужденного работать официантом в местном ничтожном кабаре, чтобы прокормить себя. Тэхен, мечтавший об утонченной французской жизни, о парижской славе, об осуществлении собственной мечты попасть в мир балета, получив при этом до смешного никчемное образование в сфере искусства в Америке, о настоящем балете ни черта не сведущей, попал в руки великого мастера, ставшего для него кошмаром и вместе с тем лучом надежды в непроглядной тьме. В руках Тэхена лишь его гибкость, жажда славы и молодость, влекущая влиятельного мужчину. Чонгуку требовался гранд батман. Тэхен вскрикнул, когда его ногу рывком стали подтягивать к его груди, удерживая спину прямой. Мужчина принялся тянуть его, игнорируя слабое сопротивление. Взгляд аристократа был строгим и напряженным. Гувер тяжело задышал, чувствуя, что едва способен удерживать равновесие на правой ноге, пока левую тянули верх грубой, настойчивой мужской силой, силой профессионала, жаждущего увидеть результат. Лакруа каждую их встречу растягивал его тело до рвущихся связок, вынуждая заходиться в криках боли и судорогах. Бесстрастность на лице француза казалась Тэхену куда большей пыткой, чем попытка принять нужную позицию. Мужчину никогда не сломят его слезы. Тэхен издал истошный вскрик, запрокинув голову назад, когда альфе удалось растянуть его, удерживая в крепкой хватке чужую щиколотку. Губы Чонгука шевелились. Он приглушенно отсчитывал секунды, пока тело омеги билось в его руках в крупной дрожи. Наконец, Лакруа плавно отпустил ногу омеги. Не удержав равновесие, маленький американец повалился назад, легко подхваченный поперек спины предплечьем мужчины, пальцы которого сжали тонкую талию. Аристократ склонился над ослабевшим телом омеги, коснувшись кончиком носа широко вздымающейся грудной клетки, и провел им меж нежных грудей, едва касаясь их сухими губами. Гувер обмяк, всецело доверившись хватке своего покровителя. Светлые ресницы чуть подрагивали на прикрытых от усталости глазах, блестящие от слюны губы были разомкнуты, выпуская наружу сиплое дыхание, на бледной шейке и грудке проступили капельки пота. Чонгук жадно слизал самые крупные, оставив на бархатной коже влажные слюнявые дорожки, и со страстью вобрал в рот торчащий в сторону раскрасневшийся сосок. Тэхен завыл, сведя вместе бедра, и пресловутая сладость вновь растеклась по комнате, провоцируя мужчину. — Господин Лакруа… — зашептал омега, жмурясь от выступивших слез, — господин… Нет… Де Голль прикусил нежный сосок и резко оттянул его на себя, отчего Тэхен лишь сдавленно захрипел, вцепившись в плечо альфы и смяв пальчиками плотную ткань пиджака. — Чонгук, — настойчиво потребовал мужчина, обжигая горячим дыханием соблазнительно торчащую грудку. Не удержавшись, альфа лизнул и вторую, теперь обе поблескивали в приглушенном свете единственно горящей над головой лампочки. Тэхен промолчал. Слышно было лишь его прерывистое дрожащее дыхание. — Чонгук, — рыкнул аристократ, и Гувер, сжавшись от страха, инстинктивно напряг бедра, отчего густо пахнущий естественный сок смочил их внутреннюю часть. — Чонгук, — послушался омега, — господин Чонгук Лакруа де Голль, — выдохнул Тэхен, заглянув своим небесным обаянием в черные омуты обезумевшего от довольства и желания мужчины. Мужчина наклонился, опустив Тэхена на пол. Омега уселся на задницу, подтянув к себе ноющие бедра, замыленным взглядом вперившись в ножку собственной койки. Чонгук протянул левую руку и забрал трость, дабы снизить нагрузку на занывшее правое колено. Гувер молча ждал, вслушиваясь в стук собственного сердца. Аристократ тем временем расстегнул брюки, призывно звякнула пряжка ремня, и Тэхен инстинктивно сглотнул собравшуюся во рту слюну. Его ангельский взгляд метнулся на уровень чужого паха, и он завидел, как альфа достает из белья страждущий толстый член с крупной, аппетитно заалевшей головкой, перепачканной в естественном соке. Будто ожидая приказа, Тэхен посмотрел на мужчину снизу верх. Последовал кивок. Гувер поспешно сменил позу, усевшись на коленки, которые колол жесткий ворс узкого ковра. Он приподнял ладони, тонкими пальчиками высвобождая орган аристократа из белья вместе с мошонкой. Чонгук, облокотившись о трость, запустил правую руку в ворох золотистых волос и надавил на затылок, подтолкнув американца к своим бедрам. Омега неуклюже уткнулся носом в густо пахнущую телом, мускусом и по́том мошонку, смешанную с ароматом накрахмаленного белья и дорогого мыла. Кожу щекотал ворох жестких черных волос на паху. Уважающим себя мужчинам не требовалось вычищать себя, подобно омеге или же услужливому содомиту, а потому Тэхен с покорностью втянул носом пряный запах мужского естества и на пробу лизнул окрепший член. Чонгук шумно вдохнул, массируя кожу головы омеги шершавыми пальцами, сильнее путая сухие пряди. Это был пятый раз, когда омега обсасывал член, и все пять раз его мужчиной был никто иной, как маркиз де Голль. Тэхен неумело коснулся пальцами левой руки члена, как вдруг рука альфы выпустила его волосы, настойчиво схватила его тонкую ладонь и прижала к мошонке. Американец послушался, и тотчас смял увесистые яички, его собственные губы с маленькой ранкой прижались к нетерпеливо подрагивающей головке. Мужчина его лишь направлял, но не мешал, вновь вернувшись к своему занятию — путал пальцы в светлых волосах, пока Гувер аккуратно вбирал в рот головку, прижав к ней юркий язычок. Ожидая подтверждение своих действий, Гувер вскинул небесные глазки на аристократа, издавшего в ответ приглушенное урчание, служащее одобрением. Молодой американец стал обсасывать головку, облизывая ее языком по кругу, особое внимание уделяя уретре, так, чтобы, когда дыхание мужчины стало сбивчивым, вновь сомкнуть вокруг нее губы. Оттянув крайнюю плоть нежными, боязливыми движениями, чуть сильнее сжав яички, отчего достоинство француза ощутимо дрогнуло, Тэхен попытался протолкнуть член в глотку. Первая попытка не увенчалась успехом и тот закашлялся, подавившись слюной, но тотчас приступил ко второй. Мужчина вновь переложил ладонь на его затылок, пристальным взглядом глаза в глаза призывая расслабиться, чтобы помочь, на что Тэхен первым делом сглотнул и утер предплечьем вытекшую слюнку. На данный нелепый жест мужчина лишь хрипло рассмеялся. — Не бойся испачкать меня, голубка, пусть слюна течет. Тэхен стыдливо увел глаза и кивнул, вновь раскрыв губы и уложив головку члена на свой подрагивающий язычок, демонстрируя полную готовность подчиниться воле зрелого альфы. Чонгук с аккуратной настойчивостью принялся давить на затылок омеги и, ощутив удобное положение, скользнул внутрь глотки по самое основание, заставив нижнюю губку кровоточить, а омегу заскулить от боли. Скулеж игривой рябью прошелся по члену мужчины, и Лакруа издал первый негромкий стон. Гувер уткнулся носом в черную поросль на паху, задыхаясь от терпкого запаха и крепкой хватки на затылке, рефлекторно попытавшись выпустить член изо рта. Однако француз продолжал удерживать омегу, пока чужое горло сокращалось, а сам американец сдавленно выкашливал слюну, потекшую по подбородку, внутри и снаружи горла. Гувер тихо пискнул, чувствуя легкое удушье. Слезливые небесно-голубые глазки впились в черные садистские омуты зрелого мужчины, что, обнажив клыки, тяжело дышал от накрывшего его удовольствия. Член набух от прилива крови, а личико омеги стало розоветь, в особенности щеки и припухшие губы. Наконец Лакруа отпустил Тэхена, высвободившего перепачканный влагой член из глотки. Тэхен закашлялся, обилие слюны стекло на его грудь, отчего заалевшие соски и раскрасневшиеся ареолы вновь заблестели. По всему тонкокостному телу прошлась крупная дрожь, и омега тотчас напряг бедра, чувствуя непомерное желание облегчиться. Однако американец, по глухому рыку француза, вновь прильнул к толстому члену, чуть провисавшему под собственным весом, и принялся сам, с удивительно проснувшимся мастерством, вбирать тот в рот наполовину, щедро обсасывая. Слюна скапливалась в уголках губ в мелкие пузыри, лопалась, смешиваясь с дорожками слез хнычущего от острого прилива унижения и пристыженного вожделения молодого тела. Тэхен сгорал от собственной похоти и ее же осознания, тело жаждало зрелого мужчину с такой страстью, от одного только существования которой стыдно было выходить в люди. Чонгук, глядя на то, как омега жадно сосет, в попытках довести француза до истомы и закончить этот вечер, укоризненно щелкнул омегу по носу и осуждающе покачал головой. Первым, закатив глаза и издав громкий мычащий стон, излился молоденький Гувер, выпустивший достоинство Лакруа изо рта. — Вернись к своему занятию, — строго потребовал мужчина, на что Тэхен жалобно всхлипнул, вновь раскрыл губы и обхватил головку. Его челюсть болезненно ныла от усталости. Спустя несколько медлительных движений головой, омега ощутил, как яички француза, обхваченные холодными пальчиками, подобрались, а член несколько раз дрогнул, выплеснув меж алых губ солоноватое густое семя. Гувер резко отстранился, стиснув губы, отчего мужчина испачкал его щеку и подбородок. Тэхен был еще недостаточно умел, чтобы правильно принять альфу на пике его удовольствия. Чонгук хрипло простонал, издав глубокий облегченный вздох. Взгляд черных глаз метнулся к порозовевшим щекам и ушам, на фоне которых блестящий молочный жемчуг особо выделялся. Француз вынул платок из нагрудного кармана и протянул его молодому американцу, с забавной брезгливостью принявшегося утирать свое лицо от семени. Тэхен вернул платок альфе, на что тот лишь насмешливо улыбнулся. Альфа протер член от обилия слюны и вернул его в белье. Омега услужливо помог мужчине застегнуть ремень, бросая косые взгляды на левую руку, стискивающую набалдашник в виде головы волка. Лакруа бросил никуда не пригодный платок в таз с водой, стоящий возле кровати. Гувер проследил за чужим движением, потупив взор на плавающем в воде полотенцем для лица, покрытым тонкой мыльной пеной. Аристократ вынул из кармана перчатки, а за ним бумажник. Тэхен прикусил нижнюю губу и напряг плечи, когда мужчина протянул ему кредитку на триста франков. Омега быстро забрал деньги и отвернулся. Господин Лакруа бесшумно усмехнулся чужой стыдливости и, прежде чем уйти, убрал Гуверу лохматую светлую прядь за ушко. Дверь за маркизом де Голлем закрылась с громким стуком. Молодой американец вслушивался в звук его шагов, в приглушенный стук трости. Омега раскрыл ладонь с деньгами и, обозлившись, швырнул их в сторону стола, где вспорхнул в своей золотой клетке белый голубь. Приготовившись впасть в отчаяние, взгляд Гувера вдруг привлекла выпавшая вместе с купюрами записка. Тэхен тотчас подполз к ней на коленях, схватил с пола и уселся на задницу, раскрыв сложенную вдвое записку из дорогой бумаги, помеченной инициалами производителя — на такой бумаге писали только аристократы. На ней ровными буквами, изящным почерком на знакомом омеге английском значилось следующее: «18 марта. Репетиция труппы «Черный Лебедь», улица Ришелье, Комеди Франсез. Балет на Ноевом Ковчеге.» Плечи омеги задрожали, а из глаз хлынули слезы. Гувер сжал в ладони бумажку и, вскочив на ноги, бросился к окну, откинув в сторону кисейные занавески. С трудом маленький американец отворил старое деревянное окно и высунулся наружу. Туман рассеивался. Двигатель черного лимузина негромко работал, оживляя омертвевшие улочки старого парижского квартала бедняков. Тэхен высмотрел мужчину, стоящего около двери автомобиля, его черную макушку и седые виски. Маркиз, услышав шум, поднял голову, обратив взор на дрожащего от холода, обнаженного омегу. На его светлые сухие волосы, которые раздувал прохладный ветер, на голые круглые плечи и торчащую молодую грудь, наполовину прикрытую кисейной занавеской, на ангельский взгляд небесно-голубых глаз, блестящих от слез, на забавно дергающийся кончик носа, на разомкнутые искусанные алые губы и на особо любимую маленькую родинку под нижней. Последнее, что увидел Гувер, прежде чем мужчина сел в салон автомобиля, была ухмылка острых губ и хищный взгляд черных глаз, в отражении которых Тэхен видел лишь себя.