black beauty

Сквозь дымку майской ночи, наблюдая за восходом желтка солнечного на небе сизом, Киса болтает ногами, свесив их с балкона. Сидит прилипнувшим, но если по неосторожности начнет клониться вперед, книзу, то уверен — Хэнк его схватит. Ко всему прочему, прикрикнет еще, что Кислов — долбоеб. Но это заботливо, конечно. Горошинки вдалеке напоминают звездочки еле приметные, а любоваться такими незачем, поэтому Ваня лишь сдвигает сигарету к краешку губ, а свободными руками что-то активно печатает в телефоне. Странное сообщение получится — три сорок восемь на часах как-никак. Боря умолчит, что ему хотелось бы мобильник друга выбросить с этажа повыше, чтобы завладеть всем его вниманием, но тот действует энергично, поэтому даже обронить какой-нибудь подъеб не успевается. Из динамика слышится ласковая мелодия, и Хенкин стоит с глазами навыкат, ибо Кисе такие жанры, вроде как, не свойственны совсем. Вопросить хочется очень, но тот кончик языка обжигает, вдыхая, и на выдохе, вместе с колечками дыма, роняет ловкое: — Я перемешал. Не знаю, откуда эта хуйня взялась. Возможно, цепануло за чувства, когда в щи был. Слушай молча, иначе полетишь отсюда нахуй, — всматривается в скрипучие качели с облезлой краской. Хенк ведет бровями в буквальном «справедливо» и прячет потихоньку замерзающие руки в карман излюбленного трешера. Щупает находку, вынимает ее и хмурится. У Кисы спина чувствительная, поэтому на возникший ступор друга он оборачивается мгновенно. — И че это за хуйня? — Может, Оксанка по ошибке всунула. — Она че, твои шмотки убитые таскает? Сочувствую, — Кислов звучит безразлично, отворачивается и указательным пальцем постукивает по палочке, зажатой меж пальцев. Наблюдает за осыпающимся пеплом и думает. — А хотя, знаешь че? Давай мне накрасим. Я ща видел, что девчонки тащатся по такой хуйне. Мне к имику прибавка не помешает. Боря кивает. Пока тот аккуратным движением выкручивает кисточку, Киса выпускает сигарету из плена, спрыгивает с подоконника, прикрывает окно и бодрыми шагами добирается до дивана. Разбрасывает свои пальцы на спинке, топырит их и смотрит выжидающе на сосредоточенного Хенка. Друг выглядит достаточно утонченно, несмотря на лохмы русые отросшие, на черты лица смазанные из-за усталости и хмурую молчаливость. Смотрит, испытывая. Ждет, пока Боря решится взглянуть тоже, чтобы в отражении глаз светлых себя найти. Богом забытый телефон зацикленную Лану Дель Рей проигрывает приглушенно и отображает четыре утра на циферблате. — Давай быстрее, высохнуть же должны еще. Хенка заставлять не надо — аккуратно усаживается на диван чуть прогибающийся и исподлобья косится, как бы убеждаясь, что Киса действительно не против. — Ну? — грубо. — Хуй гну, — на полутоне. Ваня думает о том, что Боря сегодня слишком загадочная сука, которая так и напрашивается на набитый ебальник. Тот кисточкой касается указательного пальца. Своими же придерживает крепко, чтобы с места не сдвинулось ничего и он вдруг за контур не зашел. Ваня наблюдает за бережными движениями и решает, что распланированные в календаре драки можно сдвинуть на денек.

**

Кислов почти засыпает, но осточертевший голос исполнительницы, произносящей одни и те же слова, шевелит нервные клетки — на этой почве ему кажется, что он практически начал понимать английский. Затекли ноги, в горле пересохло, но ссутулившийся Боря докрашивает последний ноготь, поэтому обрубать все на финишной прямо — глупо. — Все, — выдыхает муторно. Видимо, кропотливость слишком изматывает, но Кисе не понять — он любит резкость и активность, а не медлительность. Тем не менее, абсолютно спокойно он шагает к балкону, выключает злосчастную песню и сует палец в рот. — Фу, блять, — горько. — Ты еблан? — Хенкин глядит за этим и почти скулит — не для этого он корячился. — Обязательно надо было щас их грызть? — Да я че, специально что ли? — ответа не следует. Лишь шаги тяжелые позади. — Я пошел. Бате на смену через полтора часа. — Ты че, обиделся? — снова молчание ебливое, которое Кису выводит из себя. Он никогда не мог подумать, что у него друг — обиженка. — Ну, Борь, блять. Хочешь, сделаю че-нибудь? Не дуйся только. Хенкина, по всей видимости, данное предложение очень-таки заинтересовывает, поэтому он оборачивается, стоя в проходе и буквально отплевывается: — Засосать сможешь? — щурит свои лисьи глаза с отблеском азарта. На слабо берет. Зрачки суженные из-за обильного света, поэтому льдистая голубизна поглощает Ваню по самую шею. Он не прикидывает итоги и уверенно делает шаг решающий, окунается с головой самостоятельно. Ладони на чужие горячие щеки кладет, ощущает, как пламя бурлящее распространяется по всему телу. Целует на глубоком выдохе, опаляя чужие вишневые губы. Сердце словно бьется не в груди, а в собственной чувствительной спине — вот-вот выпрыгнет. Но Хенк ладони кладет на острые лопатки, пальцами указательными чертит две ровных полосы вдоль позвоночника, отчего Кислов убеждается в сохранности своего органа. Поддается чуть ближе и ощущает Борю всего полностью. Полуприкрытое окно не спасает совершенно, потому что они оба заводятся и кипят изнутри. Чувства недружеские тяжестью в солнечном сплетении отдаются — их множество бесчисленное, хранить такое тяжело. Отцепиться приходится, но с превеликим разочарованием, конечно. Боря дышит громко и чересчур выразительно — Ваня соврет, если скажет, что эти детали его не возбуждают. Ваня, знаете ли, очень по-крупному соврет, если скажет, что Боря в общем и целом не привлекает его в романтическом плане. Кислов несгибающимися пальцами хватается за трешер чужой и ведет вверх, намекая на то, что останавливаться пока что не планирует, плевав на невысохший черный лак, на скорую смену Константина Анатольича. Камон, если бы вселенная была символом чего-то, то этим «чем-то» наверняка был бы кисин похуизм. И любовь к Хенку, конечно.