откроешь утром

      Солнце непривычно слепит глаза. Обычно в этом городе постоянно пасмурно, временами душно, но никак не солнечно. Чёрное пальто мешком виснет на худых плечах. Оно насквозь пропахло табаком и питерскими дождями, однако всё ещё любимо своим хозяином — Фёдором Достоевским. Рядом шагает его осанистый товарищ Никоша Гоголь. Вообще, он носит совершенно другую фамилию, но Гоголь прижилась ещё в школе за громкий и узнаваемый гогот её обладателя. Исторически сложилось. Федю же, наоборот, всегда называли его обычным именем, либо же не называли вообще — лёгкое похлопывание по плечу, тихая просьба, разговор окончен. На более активные социальные контакты парень просто не шёл. За исключением Николая, конечно. Ещё в школе они сдружились и, не обращая внимания на разные универы, продолжили близкое общение после неё. Закрытый, временами даже откровенно холодный мальчик смог чем-то зацепить полную свою противоположность лет в четырнадцать. Гоголь испытывал искреннее удовольствие и триумф, когда добивался хоть какого-то доверия от своего друга. В какой-то момент Достоевский не то лишил его этой радости, не то наградил вечным счастьем, ведь начал полноценно доверять. А в последнее время Николай вообще не мог не сиять — его друг внезапно стал радушен и щедр, словно все проблемы Фёдора исчезли или, по крайней мере, скоро исчезнут. Это и пугало и радовало одновременно, но только одна деталь смущала Гоголя — в глазах товарища прослеживалось какое-то грустное, даже тоскливое облегчение. Стараясь списать всё на самообман, юноша как можно скорее отгонял плохие мысли. И сейчас тоже. — Коль, смотри какой вид красивый. Крыша. Брюнет медленно затягивается, опуская бледные веки. Ещё никогда он не дышал так спокойно. — Вид то красивый, а ты когда уже курить бросишь? — На лице Николая блеснула лукавая улыбка. — А, паровозик Томас? — Сам ты паровозик. — В груди становилось так тепло от чужой заботы, что это даже напрягало. — Завтра брошу, быть может. — Какие смелые заявления! Товарищ, не пиздите? — Нет конечно. Завтра точно перестану. — Едкий дым завораживает Фёдора. Ещё один вдох. — Ну-ну! Гоголь спускает красную куртку с плеч, поднимая лицо к небу. И Достоевский не может отвести взгляда от этой картины. — Федь, там тучи. Может пойдём уже в сторону дома? А то жаль будет, ты ведь так по-парадному оделся. — Обычно я оделся. — Ага. В белую рубашечку и чёрные брюки, пизди дальше. Раскольников прям. — Раскольников? В палёных мартинсах то? Оба засмеялись и пошли к выходу с крыши. И снова, когда Николай не видит, Достоевский смотрит на того с бесконечной нежностью и тоской. Но скоро всё будет хорошо. Такой знакомый подъезд. Полумрак обитает здесь даже в солнце, а кривые ступени смиренно хранят на себе пустые бутылки из-под вина или водки. Фёдор провожает друга до двери и, отказавшись от предложения переждать приближающийся дождь в квартире, берёт Колю за руку со словами: — Не беспокойся за меня. Дождь мне явно не помеха. — Помеха для чего? Достоевский молчит, взгляд опущен в пол. Он и правда собирается это сделать? Пытаясь сохранить в своих ладонях тепло чужой руки, брюнет только улыбается в ответ, а после уходит. Вот и всё. Остаётся только положить письмо в почтовый ящик на первом этаже. Коля всегда проверяет его по утрам, завтрашний день не должен быть исключением. А Гоголь, тоскливо прижавшись к двери, пытается как можно дольше удержать на своей ладони ощущение чужого прикосновения. Тошно идти по пустой квартире. Тошно и невыносимо. И почему Федя такой странный? Почему, почему, почему… Весел, но отталкивает от себя Николая, словно предостерегая. Так бывало в школьные годы, когда отец Достоевского начинал сильно пить и распускать руки. В такие моменты Фёдор говорил своему другу держаться подальше, мол «на случай, если он меня-таки убьёт. Так у тебя привязанность будет меньше.» Но отца сейчас нет, а происходит то же самое. Неужели Федя… — Нет! Гоголь резко вскакивает, ударяясь о комод в прихожей. Только не это, только не сейчас. Юноша поспешно идёт на кухню, наливает себе горячий чай. Язык и горло обжигает, но Николай всё равно допивает кружку до дна. Это всё моя больная фантазия Это всё моя больная фантазия Это всё моя больная фантазия Окно открыто, но дышать все равно нечем. Как можно подозревать в подобном своего друга? Но Гоголь ещё полчаса сидит на кухонном полу, не решаясь что-либо предпринять. ***       В вечно тихой квартире наконец заиграла музыка. Radiohead, Чайковский, Molchat Doma, Егор и Опизденевшие — всё-всё-всё! Внутреннему меломану была дана полная воля. Достоевский попробовал кофей с вином и чай с водкой — свой организм уже не жалко, а узнать интересно. Фёдор, кажется, погрузился в полное безумие. Но не то, в котором он оставлял на стенах нескончаемые следы от сигарет в глубокой тоске или кровавые пятна от побитый костяшек в необъяснимой злости. Это было совершенно новое, блаженное безумие, но оттого не менее страшное. Голые стены, не знавшие обоев, старые книги, не знавшие чужого взора на своих буквах — ликуйте! Ликуй чайник, ликуй постель! В голове эхом раздаются строчки: Танцуй, будто никто не видит, Танцуй, будто слепа стена, Танцуй, будто захвачен Питер, Танцуй, будто всегда весна! И Достоевский танцевал. Уносил свою тушу в бессмертный и страшный вальс. ***       Гоголю стало совсем плохо, а потому он решил выйти на улицу. В голове миллион мыслей, и ни одной успокаивающей. Всё будет нормально. Ничего не случится. Четвёртый этаж. Третий. Второй. Дышать всё ещё тяжело. Внимание привлекает почтовый ящик на первом этаже. Там, кажется, что-то лежит. — Хоть отвлекусь. Гоголь достаёт ключ и открывает. Через секунду в его руках оказывается запечатанный конверт. Письмо? Видимо да. Подписи нет, ни получателя, ни отправителя. Хотя получатель и не нужен, кроме Коли в этой квартире никто не живёт. Он распечатывает конверт и достаёт сложенный пополам листок. На нём знакомым почерком выведены слова: «Если ты это читаешь, то, вероятно, я уже умер. По крайней мере я надеюсь, что ты откроешь это письмо утром…» Блять. Ничего не будет нормально. Гоголь второпях выбегает из подъезда и набирает скорую. Щёки обжигает горячими слезами, а в голове мысли беспорядочно мечутся из стороны в сторону. Почему? Зачем? Когда? Как? Николай всегда был атеистом, но сейчас, кажется, начал молиться. ***       На столе несколько пачек таблеток. Смотря на них становится не то спокойно, не то бесконечно тревожно. Пачки пусты. Достоевский выпил все только что. Остаётся только лечь в кровать и уснуть. Начинает играть Joy Division. Любимая его песня. Как там говорилось? «Жил до ста лет, выбирая трек, под который не стыдно покончить с собой»? Феде и ста лет не понадобилось. Коля. Каково ему сейчас? Мелодия льётся, заполняет собой всю комнату, каждый угол. А каково сейчас будет Фёдору? Что происходит после остановки пульса? То же, что и после окончания песни? Глухая тишина? Слишком много вопросов. Нужно успокоиться. Всё будет хорошо. Всё закончится. А мелодия всё льётся и льётся, приближаясь к своему логическому завершению. В том письме Фёдор написал всё. Даже то, в чём боялся признаться себе самому. «Не беспокойся за меня» Но внутри всё равно что-то надеялось, что Коля будет беспокоиться. Сердце сжимает в тиски от этой мысли, оно начинает болеть чуть ли не физически. А ты когда-нибудь смотрел на меня так же? Фёдор не помнит своего детства, его словно не существовало до появления Гоголя. С Никошей даже смерть родительницы казалась не такой страшной, как могла бы. С ним всегда было хорошо. Даже больше. Глаза начинают слипаться, телефон проигрывает последние полминуты песни. Прости меня, пожалуйста. По комнате эхом разлетается всего одно слово: Feeling, feeling, feeling... Достоевский редко вслушивался в слова песен, но это как-то особенно въедается в разум. Хочется спать. Прозвучал последний аккорд. Тишина. Так выглядит смерть? И глаза окончательно закрываются. ***       Гоголь плохо спит уже несколько дней. Медсёстры лишь с сочувствием поглядывают на него, когда он дремлет у койки. И сегодня Федя наконец-то проснулся. Всё как в тумане. Вокруг белые стены. Он жив? От этой мысли из глаз потекли беззвучные слёзы. Почему? Кто вызвал скорую? — О, ты проснулся. Достоевский вздрогнул. Это точно его голос. И вызывать врачей было больше некому, а значит... Письмо прочитано, а Фёдору теперь гореть со стыда. — Почему ты мне не рассказал? Слёзы всё текут и текут. Горло сдавливает в обиде на самого себя и свой прокол. — Федь, я ведь тоже тебя люблю. Николай сказал это так тихо, но так чётко, что по спине пробежали мурашки. Это ложь? Он просто пытается его успокоить? — Поэтому пожалуйста... Пожалуйста, не делай так никогда. И Фёдор наконец-то заплакал. Как давно это случилось в последний раз? Никто не помнит. Пустота поедает изнутри, но рядом сидит любимый человек и держит Достоевского за руку. — Коль, меня ведь положат в психушку, да? — По идее да. Твою ситуацию получается интерпретировать только как попытку самоубийства, к сожалению. — Вот значит как... Парни пересекаются взглядами. Оба плачут. Коля с сожалением улыбается и целует Федю в губы, на что моментально получает ответ. Если бы они сказали всё чуть раньше, ничего бы не произошло, но лучше поздно, чем никогда. Впереди ещё много трудностей, однако это не важно, если рядом сидит Никоша Гоголь.