утро, которым мы умрём

Начиналось всё достаточно безобидно, как казалось Михаэлю. Майор Нечаев, которого так любил иногда расхваливать Дмитрий Сергеевич, не был настроен к нему особенно враждебно, просто вёл себя немного невежественно, без особого уважения. Впрочем, он был почти вежливым в присутствии товарища Сеченова, либо обращаясь к нему намеренно отстранённо, либо вообще игнорируя его существование. Штокхаузэна это вполне устраивало, — не его работа присматривать или тем более водиться с солдатнёй, у него было достаточно своих дел, при упоминании которых, впрочем, П-3 тихо фыркал себе под нос и небрежно называл его шестёркой. Это не было чем-то особенно обидным, в конце концов, какое дело ему до того, что там себе думает товарищ майор, которого товарищ Сеченов посылает выполнять за них грязную работу, которой тот только и рад. Он, кажется, был выдрессирован под это, — может, не лучший, но эффективный в виду своего не совсем стандартного мышления. Дмитрий Сергеевич как-то обмолвился, что Серёжа слишком любит болтать временами. Что ему не хватает собеседника, а с самим Сеченовым у него не всегда есть время поговорить. Намёк был весьма понятен, пусть и крайне прозрачен и Михаэлю осталось только тяжко и покорно вздохнуть, сомневаясь в том, что в этом будет смысл. Сергей, кажется, ясно дал понять, что компания «шестерок» ему не интересна. Тем не менее, какая-то часть учёного, которую он старательно затыкал и перебивал мыслями о другом, была вне себя от тихой радости. Было легко перестраиваться под чужие законы, под новую порядки, он умел адаптироваться. Стало даже почти легко изображать интерес к тому, что было совсем не в его вкусе. На самом деле порой он сам находил довольно забавным то, как майор П-3 его подкалывает. Большинство из этих язвительных комментариев обидно били по самолюбию, но доля веселья в них всё же была. Вся его грубость словно была легко распознаваемым защитным механизмом. В конце концов, Михаэлю пришлось научиться хорошо понимать людей, чтобы выжить. Сергей отличался от большинства военных, которых он видел. Порой можно было заметить, с каким неуловимо тоскливым, стеклянным взглядом он пялится сквозь стены, словно его голова должна была в этот момент быть загружена какими-то важными мыслями, которых теперь не существует. Такое часто происходило, когда он сталкивался с телохранительницами Сеченова, но П-3 быстро научился игнорировать это, концентрируясь на заданиях. Шток не знал, что именно с ним случилось и почему он не помнит ничего из того, что было раньше, но, возможно, это и к лучшему. Да и не его это дело. По крайней мере, он отчаянно старался себя в этом убедить. Сергей не был идиотом, пусть и бывало довольно туго соображал, словно контуженный. Если Сеченов поручал Михаэлю разъяснять подробности задания товарищу майору, то это иногда походило на возню с маленьким, старающимся всё понять и осознать ребёнком. В любом случае, у товарища Нечаева было такое же выражение лица, — слегка нахмуренные брови и по-детски поджатые губы. Можно было бы даже сказать, что это очаровательно. Но вряд ли Сергей оценил бы такой комплимент. Сам агент П-3 воспринял просьбу товарища Сеченова без особого энтузиазма, но любая просьба Дмитрия Сергеевича для него звучала, как приказ, поэтому он лишь пожал плечами, показательно закатывая глаза. В первый раз, после одной из небольших миссий Сергея, они поговорили буквально минут десять и беседой это можно было назвать с натяжкой. Они перекинулись парой взаимопрезирающих оскорблений и в напряжённой паузе между этим выпили пару стаканов холодного кваса. Оскорбления у товарища майора порой были до смешного изобретательными и уже к четвёртому вынужденному совместному времяпровождению за беседой Михаэль сам не заметил, как на одно такое тихо фыркнул, улыбаясь краями губ. И почему-то этот смешок прозвучал как нечто крайне неуместное для их разговора. Виною тому был пристальный взгляд товарища Нечаева, который от неожиданности так и замер с поднесённым к губам стаканом газировки. Шток тут же смутился и оскорбленно поджал губы, отводя глаза и бормоча, что они в общественном месте и Сергею стоит лучше выбирать выражения. Нечаев, не сводя с него глаз, сделал пару глотков, лишь на секунду задумчиво покосившись куда-то в сторону. Без стука опустив стакан на кажущийся неустойчивым столик летнего кафе и пониженным до тихого, вкрадчивого тона голосом уточнил, с каких это пор он для него просто Сергей. Михаэль не видел ничего позорного в том, что сбежал от этого вопроса и с их небольшого совместного перерыва, сославшись на то, что он вдруг понадобился Дмитрию Сергеевичу. Если Нечаев не такой идиот, каким хочет казаться, он поймёт, что это была тонкая просьба никогда к этой теме больше не возвращаться. Через пару дней на их следующем маленьком обмене любезностями Михаэль снова недовольно кривился на всякое нецензурные выражение под довольный, почти ехидный смех товарища майора. Сергей и правда был довольно разговорчивым. Разговорчивым, смышленым и немного радикально настроенным в некоторых вопросах. У Михаэля появлялось такое ощущение, что он слышит от него слова товарища Сеченова, пропущенные через повреждённый разум солдата. В отличие от всемилюбимого и уважаемого академика у Сергея было право говорить так свободно и никто бы не смог ничего ему возразить. А вот самому товарищу Сеченову приходилось если не притворяться, то очень хорошо сдерживать любые негативные эмоции, особенно на публике. С чем он, впрочем, с блеском справлялся, в отличие от своего же протеже. Штокхаузэн не сразу заметил, как привык к постоянным насмешкам Сергея. Это было даже мило в какой-то степени, разве что сам тон товарища майора, до наигранного наглый и грубоватый, заставлял с досадой скрежетать зубами. То, что от этого же тона по телу проходила волна лёгкого жара тихой злости, смешанной с чем-то ещё, чем-то, похожим на азарт, он старательно игнорировал. Но Сергей действительно был умнее, чем казалось на первый взгляд. Потому что через пару недель с того неловкого инцидента, если это так можно было назвать, вместо привычного «прихлебала» он с беззлобной насмешкой кинул товарищ Миха. Причём так уверенно и легко, что учёный даже сначала не понял смысла сказанного, продолжая попивать свою газированную воду, пока осознание не заставило его через пару секунд подавиться под пакостные смешки Нечаева. Он так и застыл, откашлявшись, с широко распахнутыми глазами и прижатой ко рту рукой. Миха. В качестве сокращения имени Михаэль это звучало довольно… приятно. По-особенному. Некоторые коллеги пытались в шутку звать его Мишей, но в ответ на это Штокхаузэн лишь смотрел на них с таким убийственным презрением, что любые желающие звать его по имени быстро затыкались, сойдясь на том, чтобы сокращать вместо этого его фамилию. Миха могло бы прозвучать как издевка, как грубая пародия на сокращение Миша, но нет. Это звучало необычно и до боли знакомо. Сергей, сам того не подозревая, попал в самую точку. Да в такую, что, кажется, сам заволновался, когда его собеседник перестал откликаться на его вопрос не контузило ли его случаем от такого вольного сокращения. Вряд ли он сделал это нарочно, скорее, просто хотел передразнить его за то «Сергей» несколько дней назад. Вряд ли он подозревал, что теперь те самые мысли, которые так долго лежали на дне сознания теперь звучали громче всех остальных. О, Нечаев никак не мог не заметить этот исключительно незабываемый хаос эмоций в чужих глазах, этот лёгкий испуг, растерянности и щенячью, слишком ясно читающуюся, нежную преданность. Это было видно по его собственному, нечитаемому выражению лица. Если в первый раз его попытку быстро уйти от разговора посредством его прекращения можно было назвать тактический отступление, то сейчас это действительно было больше похоже на трусливый побег. Не то чтобы его волновало, как именно это называется, но учёный очень надеялся, что после этого они не перестанут разговаривать. Это можно было считать чем-то ненормальным, но он уже привык к ворчливым замечаниям товарища майора. Наверное, адекватные люди не должны считать оскорбления чем-то милым. Обычно они встречались раз в два-три дня, где-то около двух часов дня, чтобы выпить чего-нибудь прохладненького и поворчать друг другу на жизнь, не изменяя, в общем-то, своей привычки выказывать презрение своему собеседнику. Это, можно было сказать, было прямой противоположностью тому, как ещё не так давно они пили в свободное от работы время с Виктором Петровым чай, вежливо разговаривая и улыбаясь так, что к концу первого часа болели скулы. Когда Сергей так и не объявился на третий день, Михаэль начал подозревать, что товарищ майор всё-таки понял по его взгляду, что с ним происходит и не пожелал больше иметь с этим ничего общего. Учёный его не винил, — глупо было надеяться, что вытренированного военного не отпугнет нечто подобное. Единственное, о чём он жалел, — так это что его умение держать лицо было недостаточно идеальным, чтобы скрыть свои эмоции. Забавно, что именно с этого начались его разногласия с Петровым. Тот, кажется, был в лёгком бешенстве, когда узнал, что его друг, весь такой педантичный и собранный, платит директору театра за возможность обжиматься с мальчиками по углам театра. Они быстро замяли этот спор, что, впрочем, не мешало Михаэлю враждебным взглядом исподлобья провожать Петрова каждый раз при следующей встрече. С другой стороны, пока это не вредит его карьере, ему нет дела, что другие люди перестают с ним общаться из-за выбора партнёров. Отсутствие привычных огрызаний майора на чуть ли не каждое его слово ощущалось как-то слишком весомо, разливаясь противной лужей из машинного масла тоски и давящего напоминания, что нет, Шток, здесь это так не работает и работать никогда не будет. И, наверное, он был где-то в шаге от того, чтобы по-настоящему обозлиться на товарища майора, когда один из рафиков вдруг передал ему мороженку с запиской. Эскимо было перевязано ленточкой и это было настолько по-детски мило, даже нелепо, что Михаэль позволил себе полноценно изумиться, с улыбкой фыркая под нос. Очаровательно. Возможно, он слишком часто приписывает это свойство Сергею, но на то уже собралось довольно немало причин. Вместо того, чтобы, как взрослый человек, связаться с ним напрямую и объяснить, что он вернётся с задания только вечером, он посылает на опережение какого-то робота с коротенькой рукописной запиской, в которой было три слова и адрес, и с мороженым. Это было донельзя безобидным, забавным жестом, но учёный чувствовал, как горят кончики ушей. Как говорится, мало, но приятно. Майор Нечаев умел удивлять своими поступками, иногда даже в хорошем смысле. Никто никогда не дарил ему мороженое, перевязанное ленточкой с бантиком. Так что это было приятнее вдвойне. Вечером, где-то после восьми, Сергей открыл ему в серой, простой, абсолютно домашней майке и штанах, а ещё босиком, зато со свежей ссадиной на лице и сбитыми костяшками. Михаэль, будучи одетым в привычный, любимый синий костюм с пиджаком и красным галстуком, без единой неровной складки или пылинки на одежде, даже смутился, неловко кашлянув и отводя взгляд чуть в сторону от внимательного прищура Нечаева. Тот в ответ лишь по-своему, мягко хмыкнул и с хитрой улыбкой пропустил его в квартиру с шуточным поклоном, мол, проходи, барин, не стесняйся. Учёный немного нервно перешагнул порог, постоянно поправляя назойливо лезущую в глаза одиноко выбившуюся из причёски прядь волос и с лёгким трепетом вдохнул запах чего-то жареного, кофейного и табачного, сдерживая привычку поправить стоящую как попало обувь в коридоре. У него, на самом деле было не так много времени, — академик, словно угадав, что у его помощника наметились планы на вечер, сказал ему через полчаса быть у него, что означало, что у них есть максимум минут двадцать. Он думал, как бы сказать об этом Сергею, разглядывая потолок и слушая, как тот закрывает дверь, но, едва Михаэль открыл было рот, поворачиваясь, его тут же приперли к стенке за лацканы пиджака, выбивая весь воздух из лёгких и лишая в придачу способности твёрдо стоять на ногах. Он немного испуганно смотрел снизу вверх на Сергея, который, как оказалось, был выше почти на полголовы, при этом стараясь вспомнить, что собирался говорить. Тёплое, крепкосложенное, пышущее неким остаточным адреналином тело заставляло чувствовать себя в сравнении с ним не в меру хрупким и податливым, словно подтаивающее масло. Нечаев, насмешливо ухмыльнувшись, сказал тихо, заговорщицки, выдыхая в лицо почти выветрившийся запах сигарет, что если товарищ Миха не желает продолжения банкета, — он волен валить отсюда на все четыре стороны. Формулировка была привычно грубой, но прозвучавшее так ласково Миха заставило волосы на затылке встать дыбом. Он в ответ лишь рвано кивнул, давая понять, что услышал, судорожно сглатывая и неуверенно вздрагивая, когда Нечаев, тряхнув головой в ответ, довольно, по-кошачьи улыбнулся перед тем, как накрыть горячими губами быстро бьющуюся жилку на шее. Вряд ли он когда-нибудь сможет забыть их первый вечер. Сергей, — да можно просто Серёжа, здесь все свои, — удивительно осторожно изучал каждый сантиметр его тела своими крепкими, большими ладонями, которые должны были крошить неугодных на мелкие кусочки и выдавливать из них жизнь в пару движений. Михаэлю была знакома эта жажда нежности, — он знал одного военного, который был так же аккуратен, так же мягок с ним, который обожал трогать его, не переставая, везде, водить всей ладонью по спине, оглаживая плечи, шею, лопатки, останавливая напротив сердца. Серёжа тоже был таким, но при этом, как и во всём, с неким особым подходом. Он то замедлялся, выцеловывая кожу на горле Михаэля мучительно долго, то заводился до бешеного ритма, водя руками вверх-вниз по талии и груди, плавно двигая бёдрами навстречу, вжимаясь сильнее в своего гостя, с каждым движением вжимая их обоих в прохладную стену. Это было так хорошо, так жарко, что Михаэль едва понял, что с ним играют, как кот с глупой мышкой. Он, бессвязно что-то бормоча, сжал плечи Сергея, дрожащим и ладонями пытаясь то ли отстранить его хоть немного, то ли предупредить, чтобы прекращал дразнить. Серёжа словно услышал его мысли, одобрительно мыча куда-то в шею, на которой, чтоб его, явно будет красоваться не один засос. Да и чёрт с ним, — подумал Михаэль, когда Сергей, расстегнув только нижние пуговицы чёрной рубашки, стал покрывать затяжными, но быстрыми поцелуями его подрагивающий от напряжения живот, чтобы сползти ниже и спустить его брюки до колен, с неким блаженным выражением лица прижимаясь щекой к внутренней стороне бедра. Эта картина, этот распутный вид товарища Нечаева, прикрывшего глаза и жмущегося к его ногам никак не желал покидать его сознание, когда он, спеша по освещенным фонарями, словно днём, улицам, спешил к академику, всё поправляя примявшийся пиджак и растрепавшиеся кудри. Он продолжал думать только об этом, когда товарищ Сеченов, едва подняв на него взгляд, с красноречиво приподнятыми бровями искренне извинился за то, что, по-видимому, испортил ему замечательный вечер. Пока он слушал, какое поручение ему собирается доверить шеф, мысли занимало лишь то, что товарищ майор, судя по его работе языком, был не в меру опытен в таких вещах и было бы весьма любопытно узнать, почему. Они продолжили разговаривать раз в несколько дней. Серёжа и правда любил болтать, сколько бы не срывался в огрызания и не особо вежливые выражения. Это не всегда были совсем лёгкие беседы, — иногда Нечаев мог жаловаться на то, что кто-то такой особо умный высадили на его улице целую кучу тополей и ему постоянно пух этот постоянно летит прямо в лицо, а иногда он с неподдельными любопытством расспрашивать, чего они там в этих своих лабораториях делают, на что Штокхаузэн отвечал не слишком охотно, даже лениво, ссылаясь на то, что им нельзя разглашать такую информацию вне стен Предприятия. И, конечно же, не прекратился их ещё менее официальный, но более приятный досуг по вечерам. Сергей лишь раз, пристально разглядывая учёного, с невинно в приподнятыми бровями уточнил, нужно ли ему угощать своего собеседника мороженкой каждый раз, если дверь квартиры открыта вечером. Шток на это лишь скомканно усмехнулся, помотав головой. Товарищ майор был на удивление заботливым любовником. Пусть он очень редко позволял оставаться у себя в квартире до утра, его проявление нежного внимания к партнёру никогда нельзя было назвать неискренним. Михаэль подозревал, что на самом деле Нечаев прост, как пять копеек, пусть и некоторыми своими поступками мог доказывать обратное. Впрочем, ему не было причин жаловаться. Сергей был довольно изобретателен в той же мере, сколь и ласков, особенно когда, поразив учёного своей внимательностью, в какие-то рекордно короткие сроки понял, что тому нравится. К примеру, он быстро смекнул, что Михаэль испытывает слабость к тому, чтобы его запястья сжимали сильные руки, чтобы их пальцы крепко переплетались, пока они вместе. Серёжа понял, что ему также сносит крышу от горячих поцелуев в шею, которые заставляли учёного беспомощно краснеть и таять под Нечаевым, но при этом он не хотел, чтобы были видны засосы, поэтому предпочитал, чтобы вместо этого Серёжа любовно расцеловывал его скулы. Сергей редко мог быть грубым даже намеренно, словно вся его агрессия уходила в нецензурную брань и ворчание днём. Впрочем, скорее всего, так и было, — кажется, один из их стажёров проводил небольшое исследование в этой, если можно так выразиться области, — как ни странно, ругань снижала уровень стресса у тех, кто её использовал. Эта грубость появилась разве что когда Серёжа понял, что товарищу учёному нравится смотреть на то, как он сам теряется в удовольствии. В такие моменты Нечаев словно скатывался до чего-то необъяснимо низкого, заводящего до чёртиков, у него были такие же глаза, как у тех невменяемых, которым поджарило мозги во время экспериментов. И при этом майор всё равно умудрялся быть… таким очаровательным. Возможно, потому что эту картину довершали сдавленные, сдержанный, тихие стоны и бессвязный, такой трепетный, голодный до человеческого тепла мутный взгляд. Едва ли Михаэль даже мог разобрать слова, предпочитая сосредотачиваться на том, как крепко его вдавливают за бёдра в разворошённую кровать крепкие, горячие руки со сбитыми костяшками и царапинами, а лихорадочно-сладкий, непрерывный шёпот пополам со стонами лишь сильнее заставлял терять волю от движений Серёжи. Иногда Нечаев мог расщедриться на комплименты и без путанного бреда. Мог, закидывая одну из ног своего драгоценного собеседника себе на плечо, пока тот прятал глаза в сгибе локтя, с усмешкой наблюдать за его смущением, мурлыча о том что товарищ Миха чудо как хорош собой, особенно когда краснеет. Он убирал его руку от лица, расцеловывая внутреннюю сторону запястья, а затем знакомым жестом тёрся о закинутую на плечо ножку щекой. Когда они входили во вкус или начинали слишком поздно ночью, Сергей отрабатывал привычку наваливаться на него сверху, придавливая к кровати всем телом, прикусывая за загривок и зажимая рукой Михаэлю рот с ёмким, громким шёпотом на ухо: соседей разбудишь. Шток мог бы обидеться, когда понял, что товарищ майор явно не хочет, чтобы он оставался в его квартире, скажем так, дольше необходимого, но быстро понял, что тот, скорее, не хочет перекладывать свои проблемы на других или не хочет, чтобы в них совал нос кто попало. Как выяснилось, порой он просыпался посреди ночи в холодном поту и пресквернейшем настроении, дрожа всем телом из-за кошмаров, которые даже не мог вспомнить. От тревожного взгляда Штокхаузэна он лишь отмахивался, закуривая либо сидя на краю постели, либо уходя на кухню и открывая окно. Михаэль лишь равнодушно пожимал плечами и утыкался лицом обратно в подушку, глубоко вдыхая притягательный, домашний запах товарища майора, чтобы быстро провалиться в беспокойный сон. Но, конечно, всё не могло длиться так долго и так хорошо. Товарищ Сеченов, которому до этого почти не было дела до личной жизни его протеже, стал как-то косо поглядывать на порой слишком счастливого помощника, который смущённо пытался поправить воротник так, чтобы одиночные засосы не было видно. Сделал замечание, мол, не позволяйте личному пересекаться с рабочим; следите, чтобы ваши отношения не влияли на вашу концентрацию на работе. Это казалось несколько необоснованным, но Михаэлю оставалось лишь согласно кивнуть. Не то чтобы он ожидал какого-то особого отношения, но к другим никогда таких придирок не было, да и он сам был не настолько идиотом, чтобы не заметить этот взгляд, это выражение лица, которое любому другому показалось бы игрой света, — но нет, Дмитрий Сергеевич смотрел на него именно что с лёгким, неприсущим раздражением. Это было странно, — мало что могло вывести товарища Сеченова из себя. Возможно, если бы его протеже никогда не видел раньше такого взгляда, то никогда не догадался бы в чём разница между простым недовольством и тем, что на самом деле делало карюю радужку глаз темнее привычного, прозрачного оттенка. Ревность. Это было не его дело. Абсолютно точно не его дело, — он повторял это себе несколько раз прежде чем оказался у знакомой квартиры, рядом с которой всегда пахло табаком. Но такая недосказанность невероятно бесила его самого. Не столько бесила, сколько заставляла думать, прав ли он в собственных суждениях, и эта навязчивая мысль была как отвратительная рябь в уголке глаза, — невероятно мешала, отвлекала от всего остального. Он хотел спросить, просто спросить, ненавязчиво намекнуть, возможно. Ему даже не нужен был ответ, просто поделиться осторожным наблюдением. Но в этот раз Серёжу занесло немного сильнее обычного. Он казался непривычно нетерпеливым, но все таким же трогательно внимательным. В этот раз он почти переборщил с прелюдией, — так долго, что кожа Михаэля была совсем горячей и до дрожи от любого прикосновения чувствительной. Это было почти невыносимо, — терпеть эту ласку, в то время как Нечаев даже не снял с него штаны. Это было так хорошо, что учёный, кажется, даже потерял сознание в какой-то момент или просто волю осознавать происходящее, желая получать удовольствие от колючих поцелуев и тёплых рук. В этот раз чужой шёпот в порывах лёгкого нежного бреда был чуть различие. Осознаннее, но всё ещё с полуприкрытыми глазами. Михаэль вздрогнул, прогнувшись в спине, откидывая голову назад, когда Серёжа стиснул его лодыжки своими руками, словно в тисках, подтягивая ближе, забрасывая их себе на плечи, целуя коленки и приглаживая волоски на бёдрах. У тебя такие красивые, тонкие ноги. Как у балерины. Михаэль облизнул пересохшие губы, пытаясь повернуть голову обратно в сторону товарища майора. Такой гибкий… Руки оказались на животе, на талии, оглаживая с нажимом мокрую от пота кожу. Такой живой… Серёжа плавно придвинулся ближе, вынуждая давиться собственным дыханием, прижимаясь так близко, что их лбы почти соприкасались, слепо ткнулся губами в щёки, сцеловывая одиночные слёзы удовольствия. Он был аккуратен, но больше не медлителен. Наоборот, двигался всё быстрее, срываясь с бешеного ритма, словно пытаясь не позволить себе думать о чём-то или скорее о… «Ты такая красивая». Наверное, это была лучшая ночь из всех, что они провели вместе. И одновременно с этим самая испорченная. Учёный устало, но крепко сжимал подушку, уткнувшись в неё лицом и повернувшись к Нечаеву спиной. Конечно, о чём он думал? Конечно всё это внимание, вся эта нежность изначально предназначались не ему. Он никогда не спрашивал ни у академика Сеченова, ни у самого П-3 про то, был ли у него кто-то до того несчастного случая, но то, как Сергей абсолютно бездумно порой касался, словно по привычке, безымянного пальца левой руки кое о чём говорило. Не то чтобы у него было право обижаться, Михаэль всё понимал, — он сам начал это, думая порой совсем о другом человеке. Но одно дело знать, что так может произойти и думать, что сможешь сохранять свои эмоции под контролем разума, и совсем другое — действительно получить такой метафорический удар под дых. Наверное, она действительно была очень красивой. Может, даже балериной. Сергей сидел на другой половине кровати, держа в руках уже вторую сигарету. Он ничего не говорил после тех слов, не извинялся, не просил уйти, хотя, судя по тому, как светало за окном, было уже примерно четыре утра. Он ничего не говорил, а Михаэлю не хотелось больше ничего спрашивать. Ведь даже несмотря на то, что в нём самом товарищ майор видел лишь замену кому-то другому, ему до необъяснимого, щемящего чувства в груди нравились их встречи. Какой же ты жалкий. Учёный сильнее зарылся носом в пахнущую чужими волосами подушку. Ему стоит уйти. Или это может перерасти в нечто ещё более неловкое и напряжённое. Однако П-3 решился на разговор, видимо первым. Он тяжело выдохнул дым себе под ноги после длинной тяги и потушил сигарету в пепельнице рядом, тихо шмыгнув носом. — Чай будешь? Михаэль по инерции согласно угукнул, а после удивлённо повернулся к хозяину квартиры. Тот тоже глянул на него через плечо, криво усмехаясь. — У меня есть фруктовый, специально для таких буржуйских аристократичных принцессок, как ты, — ехидно фыркнул Нечаев, поднимаясь с кровати. Учёный отвёл глаза, вздыхая от мысли о том, какие у Серёжи крепкие бёдра. — И сгущёнка есть. С печеньем. Будешь? Михаэль задумчиво лёг обратно на подушку. В конце концов, разве у него есть право злиться? Если ему что-то не нравится, он ведь всегда может просто уйти. Он прикрыл глаза, жмурясь почти до боли. Серёжа в немного неловком ожидании топтался у другого края кровати, ожидая решения своего гостя. Он всё равно оставался таким непривычно заботливым для военного. Даже если это всё предназначалось кому-то другому, другой, терять это просто так не хотелось. Было слишком хорошо для правды, но если притворяться слепым, можно и дальше верить в то, что он хочет. Он хочет иметь хотя бы такую, простую, маленькую слабость. Где можно без слов и без советов. Где можно не притворяться. Разве это плохо?