Чёрный Колибри

Когда Ингрид покинула кабинет доктора Пинье, мужчина еще некоторое время пребывал в раздумьях. Этот случай не был похож на все предыдущие в его практике. Выводы делать было рано, однако Чарльз еще раз внимательно изучил её досье в поисках зацепок. Возможно, именно Ингрид сможет привести его к сенсационному открытию. Верил ли он в её рассказ об астральном измерении? Разумеется, нет. Если все-таки это галлюцинации, то довольно реалистичные и запутанные. Для точности исследования доктору было необходимо сделать вид, что он верит в рассказы Ингрид, ведь для душевно больных все это кажется чистой правдой. Чарльз встречал однажды человека, который был убеждён, что через шляпы правительство контролирует сознание граждан. Вечером после приёма доктор получил письмо от матери Ингрид, где она благодарила его за согласие работать с её дочерью и приглашала посетить их поместье для того, чтобы лично обсудить все аспекты предстоящей терапии. Неделю спустя доктор прибыл в поместье Лабониэр. Перед ним предстал внушительных размеров особняк, состоящий из двух зданий, соединенных между собой коридором-мостом на втором этаже. На крыльце его ожидала мадам Альма Лабониэр — женщина средних лет со светлыми волосами и пронзительными серо-голубыми глазами, чуть меньше года являвшаяся завидной Парижской вдовой. Изысканное синее платье цвета полуночного неба и дорогие украшения свидетельствовали о знатном происхождении. Она обладала довольно крупными чертами лица, кое-где уже проступали лёгкие морщинки. — Благодарю вас за визит, месье Пинье, можете звать меня просто Альма, — произнесла женщина после короткого приветствия, — Пройдемте. — Я думаю, сначала я должен поговорить с вами, так мне будет легче составить полную картину того, что происходит с Ингрид, — ответил Чарльз, переступая через порог дома. Альма кивнула и они направились в просторную комнату, судя по всему служившую гостиной. Отказавшись от предложения об обеде доктор предпочел сразу же перейти к беседе. — Чего вы ожидаете от моей работы с вашей дочерью? — спросил доктор, присаживаясь на мягкую софу. — Понимаете, Ингрид очень легкомысленна, — начала Альма, — Ей уже семнадцать лет, а она, вместо того, чтобы думать о замужестве, грезит какими-то науками. Я же считаю, что это абсолютно не женское дело, однако Ингрид совершенно не хочет меня слушать. Я пыталась приводить в пример её кузину Эстер. Девочка на полтора года младше, а уже может стать кому-то идеальной партией… — Хорошо, а почему вы так противитесь тому, чтобы Ингрид пошла изучать науку? Что в этом плохого? Женщина смерила Чарльза недоумевающим взглядом. — Ни в коем случае! Ведь никому не нужна жена, которая будет возиться с пробирками вместо того, чтобы заботиться о семье. Тогда мою дочь будет ждать жизнь, полная бедности и разочарований. — А что, если она достигнет успеха и станет известным ученым? — Нет, я нисколько в это не верю, — отмахнулась Мадам Лабониэр. Призвание женщины — быть достойной супругой своему мужчине. Мы не созданы для того, чтобы совершать открытия. И моя дочь уже достаточно взрослая для того, чтобы понять это и перестать предаваться пустым мечтаниям. Тем более, зачем рисковать и ставить на кон свою судьбу, когда можно жить размеренной жизнью и ни о чем не беспокоиться. — Позвольте уточнить, вы хотите, чтобы я убедил вашу дочь забыть обо всех своих желаниях и брать пример с кузины Эстер? — спросил доктор. Альма одобрительно кивнула. — Простите, но психотерапия работает не так. Тем более, что, судя по имеющимся у меня справкам, у Ингрид шизофрения… В этот момент женщина угрожающе шикнула: — Не произносите здесь подобных вещей! Я думала, Бартемиус все вам объяснил. — Простите. На самом деле, я полагаю, что диагноз поставлен неправильно. У меня есть некоторые предположения, однако необходимо время, чтобы убедиться наверняка. — Но вы ведь сможете это исправить? — настойчиво спросила Мадам Лабониэр. Чарльз улыбнулся: — Подобные вещи невозможно исправить. И я, как психотерапевт и психиатр, считаю, что это лишь особенность восприятия мира. Возможно лишь временно подавить симптомы, однако избавиться от них навсегда не получится. Альма явно не была довольна исходом диалога. — Ингрид была в саду, я сейчас провожу вас туда, — произнесла она, поднимаясь, однако была прервана появившимся в комнате дворецким. — Простите за беспокойство, но вы срочно нужны в столовой! — выпалил тот, обращаясь к хозяйке дома. — Извините, я сейчас вернусь, — женщина смерила слугу недовольным взглядом и удалилась вместе с ним, оставляя доктора в одиночестве. Тогда мужчина решил осмотреться. Он вышел из комнаты и оказался в длинном коридоре, окна которого выходили на квадратный внутренний двор, где расположился довольно внушительных размеров сад с раскидистым вязом по центру. Довольно странно, что они посадили вяз на внутреннем дворе, ведь это крупное дерево и, рано или поздно, оно разрастётся так, что его придется уничтожить. Некоторое время Чарльз расхаживал по коридору, бесцельно блуждая взглядом по окружающей обстановке. Интерьер поместья был довольно мрачным, прослеживались чёткие готические акценты. Зданию явно был не один десяток лет, однако это лишь предавало ему шарма, как годы предают вкусовые акценты хорошему вину. Метлахская плитка на полу пестрила многообразием сложных узоров, словно была положена только вчера, хоть местами виднелось, что это далеко не первый слой. Дубовая мебель, слегка потертая по краям, удивляла формой резьбы, так старательно и кропотливо выполненной вручную. Довершали мрачную атмосферу прохладные каменные стены и тускловатое освещение. Интересно было бы затеряться здесь на пару дней. — Вы, должно быть, пришли к Ингрид? — вдруг окликнул доктора женский голос. Он обернулся и увидел перед собой немолодую женщину в изящном зеленом платье. Огненно-рыжие волосы уже успела тронуть седина, дряблая кожа сохранила лишь свою аристократичную бледность. А эти глаза Чарльз точно уже где-то видел. Такие же глаза были у Ингрид. Дама стояла у окна, куря сигарету. — Да, меня зовут Чарльз Пинье, — поспешил представиться мужчина. — Мадлен Лабониэр, — ответила женщина, подавая руку — Вы не могли бы кое-что передать моей внучке? — с этими словами она протянула Чарльзу пачку сигарет «Голуаз». Несколько секунд Пинье молчал. — Вы просите меня передать Ингрид сигареты? Мадлен кивнула. — Но… Почему вы, если так возможно выразиться, поощряете её вредную привычку? — Я ей не мать, чтобы отчитывать за подобные вещи. Если Ингрид решила курить — это её право. Но уж лучше тогда пусть у неё будут хорошие сигареты. Чарльз хотел поинтересоваться, почему женщина не может сама отдать эту пачку, однако решил, что это будет бестактно, поэтому перевел тему разговора на более уместную в данной ситуации. — Скажите, когда вы впервые заметили у вашей внучки проявления душевного нездоровья? — Душевного нездоровья? — вскинула бровь Мадлен, — Я не считаю, что Ингрид нездорова. Она скорее непонята остальными. Я была такой же в молодости. Моим увлечением были птицы. Знаете, им ведь доступно то, чего не получить ни за какие деньги мира — полет. Птицы в любой момент могут улететь туда, где заканчивается горизонт, оставляя прошлое позади. Когда-то давно я мечтала изучать птиц, ездить в разные страны в погоне за новыми открытиями… Но моя мать быстро пресекла эту тягу, поспешив отдать меня замуж, пока я не наделала глупостей. Я все ещё скучаю по голубятне своего отца. Было непросто привыкнуть к Франции. Как поразительно быстро она открылась доктору. Такая искренность обычно не свойственна пожилым людям. Про себя Чарльз сделал вывод, что, вероятно, Мадлен просто не хватает общения. — Вы разве не француженка? Никогда бы не подумал, у вас совершенно нет акцента, — удивился он. — Годы практики, — улыбнулась женщина, — Хотя порой я забываю откликаться на собственное имя. Многие думают, что это старческое слабоумие, но они ошибаются. Я приехала сюда из Полтавской губернии. При разговоре французы постоянно коверкали мое имя, поэтому я решила представляться по-другому, — Мадлен мечтательно устремила взгляд в пустоту, будто бы предаваясь воспоминаниям об ушедших временах, — Странно, что я вообще говорю вам это. Лишь мой покойный муж знал эту историю. — Так как же вас зовут на самом деле? Она вновь улыбнулась: — Мирана. — Очень приятно, Мирана Лабониэр. Я ведь правильно произнёс? — стараясь изобразить русский акцент спросил доктор. Внезапно в коридоре послышались шаги. Чарльз все-таки перехватил из руки Мираны сигареты и успел спрятать их в карман пиджака. — Благодарю, — проговорила женщина и поспешила удалиться, с опаской оглянувшись по сторонам. Альма Лабониэр подошла к доктору. — Простите, эти дворецкие ничего не могут сделать сами. Все приходится контролировать. Ингрид ждёт вас на террасе. Я провожу.   Когда они вошли на террасу, Ингрид стояла у небольшого крыльца, облокотившись на деревянные перила. Чарльз успел заметить летящую в кусты сигарету. — Пожалуй, я оставлю вас одних, — произнесла мадам Лабониэр и, кивнув доктору, вышла. Дождавшись, когда шаги в коридоре стихнут, Пинье произнёс, не скрывая лёгкой улыбки: — Так ведь и пожар устроить недолго. Ингрид ничего не ответила. На некоторое время повисла неловкая тишина. — У вас очень милая бабушка. Она просила передать вам это, — с этими словами доктор протянул девушке сигареты. — Благодарю. Только вы один считаете её милой, — сегодня Ингрид была холоднее, чем при первой встрече. — Но почему? Ингрид достала из пачки новую сигарету и, прикурив, ответила: — Её называют Сумасшедшая Мадлен. Она постоянно бредит. Мать говорит, что это старческий маразм. С тех пор, как умер дедушка, она стала какой-то нелюдимой, а когда все-таки выходит в свет, то бормочет какие-то странности. Но бабушка Мадлен не так уж плоха. Она единственная пытается понять меня. — Вы расскажете мне, что произошло дальше? В астральном измерении. — Если вы хотите, — в какой-то момент доктору показалось, что она играет. Умело прячется за маской холодного безразличия. — Почему вы так грустны сегодня? Что вас беспокоит? Услышав вопрос, Ингрид обвела глазами террасу: — Ничего, сегодня просто семнадцатое июня. — Что значит эта дата? Девушка не ответила. Она поспешила перевести тему, продолжив свой рассказ:   Мы с Карлом сидели в том самом саду, где по воздуху плавали головастики. Он усадил меня в одно из плетёных кресел и, поставив на маленький столик две новые чашки кофе, сел напротив. — Как я уже сказал, вы находитесь в астральном измерении. Все эмоции, испытываемые людьми, находят свое физическое отражение здесь. Они являются своего рода экосистемой астрального измерения. Вы будете удивлены, но боль, радость, гнев… все это имеет физический облик, всего этого можно коснуться. Существует некоторая система. Эмоции делятся на положительные и отрицательные. Положительные приносят гармонию, расцвет, а отрицательные наоборот разрушают и отравляют все вокруг. Если нарушить баланс между положительными и отрицательными эмоциями, то астральное измерение может разрушиться и тогда все его содержимое окажется в мире людей. А люди не смогут с этим справиться. Именно поэтому у нас существуют те, кто занимается контролем, распределением и порой уничтожением эмоций. — Разве эмоцию возможно уничтожить? — Я старалась не перебивать, однако порой слова просто вылетали сами по себе. — Эмоции немного похожи на химические элементы. У каждой есть определенный период полураспада. Замечали ли вы, что, когда случается что-то плохое, и вы грустите, то со временем вам становится легче и легче? Это потому, что эмоция, материализовавшаяся в тот момент, когда вы узнали плохую новость, постепенно растворяется, пока не исчезнет вовсе. Я предлагаю прогуляться, чтобы вы смогли увидеть все то, о чем я сейчас рассказываю. Тогда мы встали и побрели вглубь сада, который в один момент показался мне бесконечным. У Карла была очень странная походка: его ноги будто бы пружинили при ходьбе, поэтому его щуплое тельце подпрыгивало на каждом шагу. Его движения были несколько резкими и первое время я опасалась пораниться о его внушительного вида рога, однако продолжала с любопытством рассматривать своего проводника. — Что это за головастики? — спросила я, наблюдая за беснующейся стайкой, некоторое время следовавшей за нами. — Это мои подопечные, — отозвался Карл, — Они олицетворяют обсессии — навязчивые мысли, однако только лёгкие обсессии. Они характерны в первую очередь для детей, которые никак не могут сконцентрироваться и постоянно отвлекаются. У взрослых такое явление встречается гораздо реже. «Голова Эстер просто кишит головастиками…» — подумала я. — Вы сказали, что это ваши подопечные? — Да, — Карл кивнул, — Понимаете ли, за подобными существами нужен постоянный контроль. Ведь астрал — далеко не самое безопасное место. Если головастики столкнутся, например, с пересмешниками — тяжелыми навязчивыми мыслями, отравляющими жизнь, страшно даже представить, каков будет исход. Моей задачей, помимо осуществления общего контроля, является забота об этих существах. — То есть все это, — я указала на головастиков, — Мысли людей? — Да. Но не каждая мысль имеет физический облик, лишь некоторые. Нам сюда, — Карл вдруг резко свернул направо. — Но ведь людей на земле так много, что здесь бы попросту не хватило места для всех их эмоций! — я никак не могла взять в толк принцип работы всего окружающего. — А вы догадливы, — улыбнулся Хранитель, — Дело в том, что здесь время движется совсем не так, как в мире людей. Пока в астрале проходят века, в вашем мире истекает всего несколько недель. Это сделано как раз для того, чтобы мы, хранители, могли держать баланс. Иначе мы бы попросту не успевали разбираться со всеми наводняющими астрал эмоциями. — То есть пока я здесь беседую с вами никто даже не заметит моего отсутствия? — Именно, — кивнул Карл. По мере продвижения вглубь сада все вокруг становилось мрачнее и мрачнее. Небо окрасилось в тёмно-серый, цветущие зелёные деревья сменились на безжизненные сухие коряги. В какой-то момент мне стало очень холодно. Обстановка вокруг напоминала пепелище, на месте которого когда-то стоял красивый лес. Карл вдруг остановился. Я подняла глаза и увидела перед собой нечто, похожее на шаровую молнию, только чёрного цвета. Эта загадочная материя напоминала капсулу с тёмным туманом. Казалось, что этот туман каким-то образом пропитывает меня изнутри, словно вдыхаемый сигаретный дым. Я огляделась вокруг и поняла, что все пространство заполнено подобными «капсулами». Жизнь покинула это место, и дальше следовала лишь пустота. Я пыталась разглядеть, где кончается пепелище, но весь горизонт был заполнен тьмой. — Как вы думаете, что это? — спросил Карл. Мне было слишком хорошо знакомо это чувство, ощущаемое с того самого момента, как я заметила странную дымку. — Это боль, глубокая душевная боль. — Да… — прошептал хранитель. В какой-то момент мне захотелось подойти ближе. Я сама не заметила, как сделала шаг вперед навстречу туману. Но Карл тут же схватил меня за руку и отдёрнул назад. — Боль, ярость, обида… все они подчиняют сознание. Ни в коем случае нельзя прикасаться к этим эмоциям. Даже находиться рядом крайне опасно, поэтому ни в коем случае не заходите сюда в одиночестве. Мне показалось, что я секунду назад побывала в роли сомнамбулы, которую разбудили во время очередного приступа. Карл вдруг поднял с земли непонятно откуда взявшуюся веточку орешника и, оторвав один листок, пустил его по ветру. Подхваченный порывами воздуха, он попал в самую гущу тёмной дымки и за несколько мгновений рассыпался в пыль. Я судорожно втянула воздух. Не окажись никого рядом, на месте этого листка была бы я. Хранитель поспешил увести меня подальше, параллельно продолжая рассказ: — В астральном измерении существует одно важное правило: уничтожать эмоции можно только в крайнем случае и только в той ситуации, когда это не повлечет за собой серьёзных последствий. Это сделано потому, что, если я сейчас взорву вот этот сгусток боли, — он указал на одиноко парящую капсулу тумана, — То я не бесследно уничтожу его, а лишь ускорю процесс разрушения. Проще говоря, человек, которому принадлежит эта боль, испытает нервный срыв. Однако порой это просто необходимо. Так как некоторые люди очень сильно сдерживают свои эмоции, не давая им выхода наружу. Порой мне кажется, что они лелеят свои страдания, как будто это приносит им удовольствие. Тогда у меня не остается выбора, кроме как уничтожить их. Поверьте, Ингрид, нет ничего хуже, чем непрожитая эмоция. Особенно, если она отрицательная. Она незаметно отравляет разум изнутри, в конечном счете принося непередаваемую боль. Она растет, ожидая того момента, когда ей суждено будет взорваться. Уничтожению также подлежат эмоции умерших людей. Это тоже называется непрожитой эмоцией. Точнее, ее конечной стадией, когда человек так и не выпустил свои чувства наружу.   Все это так странно и одновременно так потрясающе. Я могу видеть то, что чувствуют другие. Кто бы мог подумать, что такое вообще возможно? Несмотря на то, что все здесь было крайне странным и сверхъестественным, и, что пару минут назад я чуть не стала кучкой пепла, я испытывала какой-то абсолютный восторг вкупе с бешеным выбросом адреналина. Как будто до этого я не умела по-настоящему дышать. А теперь мне так легко, что, возможно, если захотеть, я смогу оторваться от земли и передвигаться по воздуху. Кто бы мог подумать, что я могу чувствовать себя настолько свободной? Но все-таки одна мысль надоедливо скреблась внутри: что происходит в мире людей, пока я здесь? — Карл, а смогу ли я вернуться назад? Хранитель замялся. Некоторое время он молчал, подбирая слова. — Дело в том, что вернуться назад крайне непросто. Вы оказались здесь из-за того, что грань между астралом и миром людей истончилась. Данное явление происходит очень редко. Поэтому, придется ждать того момента, когда это произойдет снова… Услышав это, я забеспокоилась. — А как часто такое происходит? — Раз в десяток лет, иногда чаще. В этот момент мне показалось, что мое сердце упало куда-то вниз. Теперь я буду заперта здесь минимум на ближайшие десять лет? Но, что станет с моими родителями? Что станет со мной? — Но не беспокойтесь. Я имею в виду астральные десять лет. В мире людей за это время пройдет всего несколько часов, максимум один день, — заверил меня хранитель. Это немного успокоило меня, но, как я проживу здесь столько времени? Будто бы прочитав мои мысли, Карл произнёс: — Вы можете выбрать любую комнату в доме. Я уверен, что мы сможем найти вам занятие. — Неужели совсем не получится вернуться домой раньше? — Это очень опасно. Вы можете застрять между двумя мирами и больше никогда не вернуться ни в один из них. Весь остальной путь я провела в молчаливых раздумьях. Хранитель заметил это и не стал меня тревожить. А что, если это подарок судьбы? Я так ненавидела эту напыщенную жизнь с множеством запретов, расписанную по неделям. Что, если это моя единственная возможность почувствовать себя свободной? Один день в обмен на десять лет — не такая уж и высокая цена за возможность убежать от матери с её болтовнёй о замужестве. У меня все равно нет другого выбора, поэтому стоит просто принять происходящее и двигаться дальше. Когда мы подошли к крыльцу дома, солнце уже клонилось за горизонт. Странно, что здесь вообще есть солнце. А может это вполне логично, сложно сказать. Я устало поднялась по ступеням и двинулась по длинному коридору, заглядывая в каждую дверь в поисках подходящей комнаты. Каждая из них была выполнена в определенной цветовой гамме: красная, фиолетовая, чёрная, бордовая… Какой то цвет обязательно преобладал в интерьере. В конце концов я выбирала между черной, зелёной и фиолетовой комнатами. Однако чёрный показался мне слишком мрачным, а фиолетовый слишком ярким. Поэтому я остановила выбор на зелёной комнате. Вдоль одной из стен стояла просторная дубовая кровать, напротив расположился письменный стол тёмного цвета. Стены, ковёр, двери шкафа были оливкового цвета. Кое-где также просматривались фисташковые оттенки. Я устало повалилась на кровать и некоторое время просто рассматривала пустой потолок. Вдруг в дверь постучали. Дождавшись дежурного «войдите» на пороге появился Карл. — Ингрид, как вы относитесь к макаронам? — спросил он. — Довольно таки положительно. — Тогда жду вас на ужин. Я поднялась и мы вместе проследовали на кухню. Вечером дом был немного мрачнее, но это каким-то образом добавляло ему уюта. — У нас, конечно, есть столовая, но я предпочитаю ужинать в кухне, когда никого нет, — произнёс хранитель. — Разве здесь живет кто-то еще? — спросила я. — Последние пару тысяч лет нет, однако частенько заходят в гости. Устроившись на уютной кухне, мы еще долго разговаривали. Стоит отметить, что готовил Карл отменно. Я рассказывала ему о своей жизни среди людей, а Карл продолжал объяснять устройство астрального измерения. Когда за окном давным-давно сияли звёзды, я устало поднялась из-за стола: — Пожалуй, мне пора спать, я просто с ног валюсь. — В таком случае, советую вам хорошенько выспаться, ведь это ваш последний сон на ближайшие десять лет, — проговорил Карл, гремя сковородками у плиты. Я недоуменно посмотрела на него. — Как это? — За ночь ваш организм полностью адаптируется к астральному измерению. А жители астрала не испытывают потребность во сне, — пояснил Хранитель. — Адаптируется? Я стану такой же, как вы? — с ноткой волнения в голосе спросила я. — Конечно, — с серьёзным видом кивнул Карл, — Вы разве не заметили, что уже лысеете? Несколько секунд я в молчала, находясь в состоянии шока. Тишину нарушил хохот Карла. — Не волнуйтесь, никаких внешних изменений не произойдёт, — заверил меня он. — Ну и шутки у вас! — улыбнувшись буркнула я и вышла из кухни. Добравшись до кровати, я легла на нее поверх одеяла, даже не расстилая, и не заметила, как уснула. Впереди меня ждала неизвестность, но у меня абсолютно не было сил, чтобы беспокоиться об этом.

***

— Думаю, на сегодня достаточно, — заключила Ингрид, потушив очередную сигарету о дно пепельницы. Часы к этому моменту уже показывали половину седьмого. — А вы уверены, что именно в этом должна заключаться терапия? В это время доктор заканчивал делать пометки в своем блокноте. — Мне необходимо видеть полную картину, чтобы понять дальнейший ход действий, — ответил он. — Скажите, а как умирает человек? — вдруг спросила девушка, пряча пепельницу под одно из кресел, — Что он чувствует в этот момент? Чарльз был несколько озадачен таким вопросом, но все-таки ответил: — Нейронные связи в мозге начинают разрушаться одна за другой, а вместе с ними разрушается и сознание. Таким образом разум как будто бы тает на глазах, пока совсем не исчезнет. Некоторое время Ингрид молча обдумывала его слова. — А что дальше? — спросила она. — Ничего, человека больше не существует, как будто его никогда и не было. — Это так… странно, — протянула девушка. — Это скорее грустно, — ответил доктор. — Хорошо, спасибо, мне пора. До свидания, — Ингрид спрятала пачку с сигаретами и вышла в коридор. Чарльз немного посидел в одиночестве, а затем засобирался домой. В дверях он столкнулся с Альмой Лабониэр. — Месье Пинье, разве вы уже уходите? Как все прошло? — спросила она. — Все в порядке, пока что все еще составляю клиническую картину, — ответил доктор. — Куда же вы поедете так поздно. Право, оставайтесь на ужин, а завтра утром отправитесь домой! — уговаривала его женщина. Немного поколебавшись, Чарльз согласился. Тогда хозяйка дома провела его в гостевую комнату, где он оставил все свои вещи, а после они спустились в столовую. К тому моменту за столом уже сидели три старших брата Ингрид и что-то оживленно обсуждали между собой. Альма Лабониэр заняла место во главе стола, а доктор присел на один из трёх свободных стульев. Вскоре появилась бабушка Мадлен, она поступила весьма странно, обойдя стол по кругу вместо того, чтобы напрямую пройти к своему месту. — Раньше здесь стоял другой стол и я всегда шла именно таким путем, — пояснила пожилая женщина, присаживаясь рядом с Чарльзом. Казалось, никто из домашних даже не обратил внимания на её появление. Ингрид спустилась лишь через двадцать минут после начала трапезы. На ней было чёрное платье с длинным подолом. — Ингрид, что за неуважение к нашему гостю? — тут же начала сетовать мадам Лабониэр. Девушка бросила короткий взгляд на доктора. — Прошу прощения, — равнодушно проговорила она, со скрипом отодвигая стул. — И, я же просила не одеваться на ужин, как на похороны! — не унималась женщина. Ингрид ничего не ответила. Чарльз пытался украдкой наблюдать за её поведением. В то время, как все за столом оживлённо беседовали на различные темы, девушка молча изучала глазами стену. Иногда она прикрывала глаза, будто бы пытаясь упорядочить мысли. Ингрид почти не ела, а лишь разглядывала красное вино в своем бокале. Когда беседа стала чересчур оживлённой, девушка вдруг встала из-за стола и проследовала к выходу. Все резко замолчали. Ингрид остановилась, понимая, что ей не удалось ускользнуть незамеченной. Она развернулась на месте и тут же столкнулась с испытывающим взглядом матери. — Мне не здоровится, — проговорила она, не дожидаясь начала перепалки, и вышла прочь. Альма сжала руку в кулак, пытаясь сохранять спокойствие. — Простите меня за это, — обратилась она к Чарльзу. — Я здесь, чтобы помочь, — ответил он. ***   Чарльзу не спалось. Некоторое время он ворочался в кровати, изучая потолок, но, когда понял, что заснуть ему не удастся, то решил прогуляться по окрестностям. Бесшумно выскользнув из предложенной ему для ночлега комнаты, доктор стал продвигаться к выходу. Проходя мимо террасы он вдруг заметил там чей-то силуэт. Это была Ингрид. Она вновь курила. Клубы дыма обволакивали девушку словно лёгкая вуаль, постепенно растворяясь в прохладном ночном воздухе. Заметив Чарльза, Ингрид перевела на него свой взгляд. — Простите, я не хотел вас пугать, — полушепотом извинился доктор. И снова эта горькая полуулыбка: — Вы едва ли можете меня напугать. — Что вы делаете здесь в такое позднее время? — поинтересовался мужчина. — У меня хроническая бессонница и непреодолимая тяга к кофе, — ответила девушка, вновь выдыхая дым, — А вы? — Мне тоже сегодня не спится, решил совершить небольшую ночную прогулку. Ингрид не ответила, а лишь продолжила молча всматриваться в ночную пустоту. — Он где то поблизости? Чёрный дом с белой дверью? — вдруг спросил доктор. — Да… — несколько секунд девушка молчала, — Я могу показать вам его, если хотите. — Пожалуй, мне будет интересно посмотреть, — согласился мужчина, параллельно проверяя, лежит ли в его кармане блокнот для заметок. — Тогда, пойдёмте, — глаза Ингрид вдруг блеснули азартом в лунном свете. — Подождите, сейчас?! — Конечно, мне запрещено туда ходить. Если кто-то узнает, у нас обоих будут неприятности, — с этими словами девушка ловко перелезла через перила террасы и спрыгнула в сад. — Быть может, тогда не стоит этого делать? — засомневался доктор. — Вы боитесь? — с вызовом в голосе спросила она.     После того, как Чарльз неуклюже перелез через перила и спрыгнул в сад, они с Ингрид поспешили спрятаться за ближайшими зарослями дикого винограда. — Нам необходимо обогнуть дом и выйти на песчаную дорогу, — прошептала девушка, указывая направление, — Следуйте за мной. Доктор шёл практически вслепую, ориентируясь лишь на её силуэт, подобно тени бесшумно скользивший между деревьев. Несколько раз он врезался в ветки, неприятно царапавшие лицо и шею. И вновь Чарльз осознал, что совершил непростительный промах: соглашаться на ночные прогулки с психически больным человеком… Как она это делает? Ей каждый раз удается усыпить его бдительность и обвести вокруг пальца. Что бы сказал его старый наставник, увидь он сейчас все это? Наверняка что-нибудь про то, что Чарльз безмозглый кретин, который сначала делает, а потом думает. Внутри скреблось неприятное предчувствие возможных последствий предстоящей прогулки. Доктор пытался придумать какой-нибудь план, чтобы ретироваться, но в голову как назло ничего не приходило. Отступать было поздно. Спустя примерно пять минут таких петляний они оказались возле массивных кованных ворот высотой примерно в четыре метра, по центру которых красовалась фигурная буква «L». — Нам необходимо перелезть через них, — пояснила Ингрид, ставя ногу на одну из стальных перекладин. — Вы шутите?! — Чарльз уже несколько раз успел пожалеть о том, что подписался на эту авантюру. — Вы сами согласились отправиться со мной. Чем дольше мы здесь стоим, тем выше вероятность того, что нас заметят, — она улыбнулась и повела бровью, — Думаю, у моей матери возникнет множество вопросов… Все так просто… она ведь манипулирует им. Пытается взять «на слабо». Доктор чётко осознавал это, но все равно поддавался, его раздражала её юношеская заносчивость и завышенное самомнение. Глупый поступок для психотерапевта. Но выступает ли он в роли доктора сейчас? Пожалуй, нет. Сейчас он просто её спутник, пусть и с блокнотом для заметок в кармане. Иногда бывает очень полезно отключать психоанализ и вступать с пациентом в более неформальную беседу. Чтение между строк зачастую может рассказать куда больше, чем конкретные высказывания. Когда девушка уже перелезла на другую сторону ворот, доктор все-таки решился повторить её трюк и тоже стал взбираться наверх. Металлические прутья были мокрыми от росы и ладони соскальзывали по ним, создавая прекрасную возможность для того, чтобы оказаться на земле. Внезапно сильный порыв ветра заставил ворота опасно пошатнуться. Чарльз и Ингрид замерли на высоте трех метров по разные стороны забора. Девушка вдруг засмеялась. — Почему вам весело? Он впервые видел её смеющейся в ту ночь. И впервые она улыбалась искренне, а не кривила губы в саркастической усмешке. — Простите, просто у вас такой серьёзный вид. Неужели вы никогда не делали ничего подобного в детстве? — Она непринуждённо поправила выбившуюся прядь волос, держась лишь одной рукой так, будто бы каждый день лазила через эти ворота. — Я все детство занимался учёбой, у меня не было времени на подобные вещи, — пропыхтел доктор, пытаясь удерживать равновесие. — Тогда придётся мне научить вас, — улыбнулась Ингрид и, вдруг оттолкнувшись, спрыгнула вниз, отчего заграждение вновь закачалось, заставив Чарльза до белых костяшек вцепиться в железные прутья. Доктор обречённо выдохнул, поднимая глаза к небу. При спуске его ботинок предательски скользнул по металлической перекладине, отчего мужчина повалился на землю, словно мешок с камнями. Ингрид стояла над ним, стараясь не смеяться слишком громко, чтобы не выдать их присутствия. — Поднимайтесь, — она подала ему руку, помогая встать. Её ладони были мягкими и прохладными, вероятно, от соприкосновения с металлом. Когда доктор наконец твёрдо стоял на земле рядом со своей спутницей, они двинулись в сторону перелеска по песчаной дороге. Вокруг не было ни души. Лишь чистое звёздное небо над головой. — Смотрите, это созвездие Гидры, — произнесла Ингрид, указывая пальцем в небо и очерчивая лишь ей одной известные узоры. — Боюсь, я ничего не смыслю в астрономии, — виноватым тоном произнес Чарльз, — Вам не холодно? — Нисколько, — ответила девушка, продолжая всматриваться в ночное небо, — Вы знали, что все спутники Урана названы в честь персонажей из пьес Шекспира и Поупа? Титания, Оберон, Умбриэль, Миранда… Чарльз не видел в ней ту холодную и отстранённую девушку, встретившуюся ему днём на террасе и тогда в кабинете. Доктору показалось, что Ингрид наконец сбросила маску, обнажая свою истинную натуру, куда более тонкую и проникновенную. Будто она сейчас и правда видит Уран со всеми его спутниками, несмотря на их недосягаемость человеческому глазу. — И вы говорите, что вам не хватает юношеской беззаботности? — скептически поинтересовался мужчина, — Едва ли озадаченный своими проблемами человек сможет вот так смеясь сбежать из дома посреди ночи. — Это не беззаботность, — возразила Ингрид, — Скорее безрассудство. Но разве молодость дана нам не для безрассудств? — А даже если и беззаботность, то, разве это не хорошо? Ведь психотерапия предполагает работу над собой, так? — Почему вы сбежали с ужина сегодня? Ингрид опустила взгляд, вновь поправляя волосы. — Они все кажутся мне такими громкими… Постоянно лепечут о чем-то без разбора, постоянно куда-то торопятся. Когда я нахожусь среди них, то начинаю злиться безо всякой на то причины. Я боюсь навредить им, поэтому стараюсь избегать подобных ужинов. — Но как вы можете им навредить? — Мы еще доберемся до этого в моем рассказе. Пока что вы все равно мне не поверите, как не верите во все остальное, — они встретились взглядами на несколько секунд, никто не спешил отвести глаза, — Вы ведь не верите мне, я знаю это. — Почему вы так уверены в этом? — Вы всегда слушаете меня слишком внимательно, когда я говорю об Астрале. И постоянно что-то записываете в свой блокнот. Ваш предшественник делал то же самое, а потом поставил мне шизофрению. — Подождите, кто лечил вас до меня? — Какой-то странный доктор. Он был похож на перекормленную крысу. Тонкий нос и глаза-бусинки, все время гнусавил… Барти, кажется. Чарльз узнал в описании своего друга Бартемиуса. Это значительно меняло всю ситуацию. Ведь именно Барти подсунул ему случай Ингрид. Но почему он вдруг решил отказаться от своего пациента? — А почему вы решили поменять доктора? Ингрид улыбнулась: — Он был таким назойливым. Постоянно убеждал меня в наличии тех симптомов, которых у меня нет. Мне это надоело и однажды я закрыла его в кладовой. Хороший был день… — Жестоко вы с ним. Девушка пожала плечами: — Он заслужил. Большего шовиниста я в жизни не видела. *** Дорога тонкой полоской рассекала перелесок надвое. Вскоре деревья совсем закрыли собой луну и доктор не видел ничего дальше своего носа. Оставалось лишь гадать, что скрывает за собой тьма вокруг. — Неужели вы не боитесь? —  нарушил повисшую тишину Чарльз, когда откуда-то вдруг резко вспорхнула летучая мышь. — Страх помогает мне чувствовать себя живой. Ощутить свою уязвимость и осознать ценность жизни. Я будто просыпаюсь ото сна, чтобы затем снова вернуться к своему томному существованию в стенах поместья, — ответила девушка, — И, что вообще такое страх? Вот чего вы боитесь сейчас? Она вновь ударялась в лирику. Ингрид наверняка была очень высокого мнения о своих рассуждениях, но сейчас доктору было важно не дать ей вновь спрятаться под свой панцирь притворства и безразличия. — Что из чащи вдруг выпрыгнет какой-нибудь дикий зверь и растерзает нас в клочья. — То есть вы беспокоитесь за себя и свое здоровье. Таким образом страх в данной ситуации лишь искаженная форма эгоизма, — заключила Ингрид. — А если я боюсь за вашу жизнь? Некоторое время она молчала. Чарльзу удалось сбить собеседницу с толку. Он потихоньку начал разгадывать её. Ингрид явно нравилось высказывать свои мысли, пусть это и не всегда выходило так эффектно и умно, как она полагала. — А что насчет вас? У вас есть какое-нибудь странное увлечение, сродни моей увлеченности страхом? — спросила девушка, стремясь сменить тему разговора. Доктор замялся — Я люблю гулять по улицам Парижа… — неуверенно выговорил он. Ингрид рассмеялась: — Неужели вы и правда такой… — она сделала паузу, пытаясь подобрать слово, — скучный? — Я люблю гулять по отдалённым улицам Парижа, по его темной изнанке, куда не заходит ни один приезжий. Девушка взглянула на него: — Уже лучше, — её глаза сверкнули в темноте, — Расскажите мне о своем детстве. Почему вы все время только учились? Что вдруг сделало её такой разговорчивой? Доктор все это время тщетно пытался найти фактор, так сильно повлиявший на поведение пациентки. Он обещал себе перестать анализировать каждое ее действие хоть на время, но не смог. — Меня взял под опеку один известный доктор. Я переехал в Париж из пригорода Марселя. Вся эта жизнь и перспективы так окрыляли меня, что я очень боялся вернуться назад, поэтому делал все, что в моих силах, чтобы только остаться в Париже. — А ваши родители? — У меня была мать и два брата, но я не видел их с тех самых пор. Мне некуда было написать, у нас не было постоянного адреса. Я до сих пор не знаю, что с ними стало. Но, вероятно, они умерли от тифа или лихорадки. Я почти ничего о них не помню, — Чарльзу вдруг сделалось грустно. Он ведь даже не пытался найти их. Но почему? Они его единственная родня, а его никогда не заботило их существование. Ингрид будто бы почувствовала его меланхолию и замолчала, тоже погрузившись в свои мысли.   Ноги начинали ныть от ходьбы, прохладный воздух просачивался за воротник рубашки и заставлял поёжиться. Они шли уже около двадцати минут. Доктор собирался спросить, как долго еще идти, но девушка вдруг остановилась. — Нам сюда, — она указала на узкую тропинку справа, ведущую куда-то вглубь перелеска.  От росы у доктора промокли ботинки. Про себя он подумал, что следующие пару дней ему наверняка придется лечиться от простуды, но не подал виду, ведь Ингрид невозмутимо шла впереди него и доктору не хотелось показаться слабаком. Наверное, она была права. Пусть это и пугающе, но в то же время захватывающе. Быть может, ему стоило хоть иногда отвлекаться от своих засаленных конспектов, ведь теперь он уже староват для таких выходок. Какое то странное ощущение ностальгии по непрожитым моментам появилось внутри. Наконец перелесок начал рассеиваться и они вышли на небольшую поляну, сплошь окруженную деревьями. Доктор остановился. Перед ним высился тот самый чёрный дом с белой дверью. Луна очень выгодно освещала его, создавая вокруг готически мрачную атмосферу. В ночи он выглядел зловеще и в точности так, как описывала девушка: массивный дуб чуть поодаль, ветхое крыльцо на втором этаже, заколоченные окна. Пугает, но манит. — Неужели вы осмелились пробраться внутрь? — удивленно спросил Чарльз. — Это было одновременно самым смелым моим поступком и самой фатальной ошибкой, — всматриваясь в фасад особняка произнесла девушка. — Что случилось дальше? — Пойдемте, — Ингрид потащила доктора ко входу в дом. — Вы собираетесь войти внутрь?! — в панике спросил мужчина, упираясь ногами в мокрую скользкую траву. — Нет, я лишь собираюсь присесть на ступеньки, вы ведь хотите послушать мой рассказ, — поспешила успокоить его девушка, — Если бы я хотела от вас избавиться, то закрыла бы в кладовой. Когда они сидели на крыльце, Чарльз чувствовал себя мягко говоря неуютно и даже жутко. Он никак не мог избавиться от ощущения, что за ним кто-то наблюдает, стоя прямо за спиной. — Там никого нет, — заметив его нервозность произнесла Ингрид. Когда затылок будто бы опаляло дыхание возможных жителей особняка, с крыльца открывался потрясающий вид на звёзды. Вдруг волнение и страх отступили, давая место какому-то мягкому умиротворению. Даже холод, казалось, чуть ослабил колючую хватку, позволяя в полной мере насладиться моментом. Они какое-то время сидели молча, всматриваясь в тёмное небо, и видели его по разному: для Ингрид оно было усыпано сотнями созвездий со своими причудливыми формами и особенностями, а для Чарльза это было лишь огромное поле, мерцающее мириадами блестящих капель. Они видели все абсолютно по разному, чувствовали по разному, жили по разному. Но иногда такие встречи просто необходимы. Встречи людей, совершенно друг на друга не похожих. — Что все таки случилось дальше? — спросил доктор. — Утром я проснулась и прошлась по дому. Карла нигде не было, поэтому я решила выйти наружу. В прошлый раз я покидала особняк через маленькую дверь в коридоре недалеко от кухни. Сейчас же мне хотелось выйти через главный вход. Дом был куда просторней, чем казался вчера. Широкая парадная лестница вела вниз, где располагалась та самая пошарпанная белая дверь. Я спустилась по дубовым ступенькам и открыла её. Передо мной предстал город. Серый и неприветливый. Тупиковая улочка была вымощена тёмным камнем, туда-сюда сновали люди. По крайней мере, мне так казалось. Я переступила порог, чтобы лучше разглядеть их. Но я ошиблась. Какая-то дымка, принявшая человеческую форму и спрятавшаяся за чёрным мужским костюмом и шляпой. И таких были десятки. Внезапно одна из фигур обернулась на меня: я не увидела лица, его попросту не было. Я лишь услышала резкий хлопок за спиной и обернулась. За мной захлопнулась дверь.