Сегодня мы выбираем любовь

             Вечерняя Москва переливается привычным блеском огней: тысячи людей спешат по своим делам, сливаясь в единый, непрерывный поток. Каждый живет своей жизнью, но непременно становится частью огромного людского водоворота, ни на минуту не прекращающего свое движение. Арсений хмурится, нервно поглядывая в окно. Такси ползло с черепашьей скоростью: если в Москве и существовала константа — это были пробки. Многочасовые, отнимающие драгоценное время, которого и так никогда не хватает.       Попов в очередной раз проверяет пустующую строку уведомлений, заглядывает в Инстаграм и вновь скользит взглядом по времени в углу экрана.              21:56.       Он никуда не спешит и не опаздывает, но в груди привычно скребется беспокойство. Арсений не любил действовать опрометчиво — но все же сидел в такси, направляясь по привычному, уже родному адресу. Сомнения одолевали мужчину с каждой секундой: такая хорошая идея стремительно теряла свою былую привлекательность. Он должен быть в офисе лишь завтра днём, а потому срываться в Москву сразу по завершению съёмок — идея, возникшая в его голове буквально из ниоткуда. Но Арсений устал, и даже перспектива быть неправильно понятым не пугала его так, как могла бы в любой другой день.       Что, если Антон не хочет его видеть?       Телефон вибрирует, оповещая о новом сообщений. Палец сам тянется разблокировать экран, и Арсений тупо пялится на огонек, оповещающий о непрочитанных сообщениях, несколько секунд.       21:58       нужно доснять еще одну штуку       тогда я свободен       возможно даже буду дома не под утро       прикинь       как твои съёмки?       Взгляд несколько раз пробегает по строчкам, и губы сами собой растягиваются в усталой улыбке. Мысль о том, что Антон находит время написать ему, даже когда занят на работе, греет душу: знать о том, что кто-то помнит о тебе, всегда приятно. Тем не менее, чувство вины тут же накрывает следом: Арсений не предупредил о том, что летит в Москву, не предупредил о том, что едет к ним домой. Он пытается одернуть себя, ведь Антон точно не будет возражать. В конце концов, он не должен переживать о том, чтобы вернуться в их общую квартиру, как однажды окрестил её Шастун.       Но отчего-то на душе неспокойно. Мерзкий червячок сомнений прочно поселился в его голове, заставляя сомневаться во всем вокруг: в себе, в собственной нужности и здравомыслии. Однако в Антоне Арсений не сомневается никогда: просто не может, даже если нужно, даже если очень хочется, чего, впрочем, не было уже довольно долгое время.              Попов открывает диалог, задумываясь над ответом. Сейчас самое время признаться, что он в Москве, что ждет его дома, но сердце болезненно сжимается, не позволяя написать заветные слова. Он прекрасно понимает, что скрываться бесполезно: они увидятся спустя пару часов. Но Арсений не может переступить через себя, оттягивая момент неизбежного. Он словно со стороны наблюдает за тем, как его пальцы печатают короткий ответ.

22:03

Уже закончил. Удачи на съемках, не сиди в офисе допоздна

      Ложь оседает на корне языка привычной горечью. Арсений не сделал ничего плохого: это едва ли можно назвать обманом. Но чувство вины расцветает в груди, придавливая к сиденью такси. Попов блокирует телефон и отворачивается к окну, прикрывая глаза. Он скоро будет на месте. Иррациональное желание развернуть машину и вернуться обратно в аэропорт растет с каждой секундой, заставляя нервно усмехнуться. Как он докатился до такого? На этот вопрос ответа у него не было.       Остаток пути проходит в неуютной тишине.

***

      Он добирается до комплекса спустя 20 минут.       Зимний воздух неприятно холодит согретую в машине кожу. Арсений вздрагивает, плотнее запахивая куртку. Быстро семенит ногами, забегая в подъезд. Уже стоя в лифте, рассматривает себя в зеркало, отмечая покрасневшие глаза и запавшие щеки. Да и в целом видок у него был так себе: волосы растрепались и некрасиво торчат из-под шапки, лицо как-то опухло, а щетина растет некрасивыми клочками. Попов вновь задумывается о том, как будет выглядеть на большом экране — если повезет, конечно, что всё ещё было крайне маловероятно. Арсений уверен в команде и благодарен за то, что смог сняться в фильме, который ему действительно по душе. Но бесконечная череда съёмок выматывает, а туманные перспективы заставляют всё больше сомневаться в себе и собственных силах.       Двери лифта расходятся с тихим лязгом, вынуждая Арсения отвлечься от разглядывания собственного отражения. Яркий свет бьёт по глазам, заставляя прищуриться: он целый день пробегал в линзах, и уже начинает об этом жалеть. Возможно, ему стоит больше времени уделять собственному комфорту, но сил на то, чтобы найти тихое место, где можно спокойно снять линзы, просто не было.       Арсений быстрым шагом направляется к нужной двери, похлопывая по карманам в поисках ключей. Нащупав связку, наконец отпирает дверь, заваливаясь в темный коридор. Наощупь находит на стене выключатель, но передумывает; вслепую сбрасывает верхнюю одежду, стягивает кроссовки, стаптывая задники. Обычно он никогда бы не позволил себе так обращаться с одеждой, но сейчас даже стоять было тяжело, не то, что переживать о сохранности очередной пары обуви.              Приткнув кроссовки куда-то на полку, плетется в комнату, оставив рюкзак сиротливо валяться у двери. Он хочет зайти в душ, чтобы смыть с себя усталость длинного дня, но передумывает на середине пути, сворачивая к спальне. Падает на кровать прямо в одежде, не снимая покрывала: он обязательно обругает себя за это позже. Хлопает по карманам, понимая, что оставил телефон в куртке, и прикрывает глаза, наконец расслабляясь. Арсений понимает, что должен подняться и написать Антону хотя бы сейчас, но голова гудит нестерпимо — двигаться не хочется совершенно, а от одной мысли о реакции Антона сводит живот.       Он переворачивается на бок, утыкаясь щекой в подушку. Покрывало слегка пахнет знакомым кондиционером, и Арсений глубоко вдыхает родной запах, чувствуя, как тело невольно расслабляется.       Переживания уходящего дня продолжают метаться в голове с бешеной скоростью, но сознание уплывает все дальше. Попов пытается ухватиться за ускользающие обрывки мыслей, но невольно проваливается в беспокойный сон.

***

      Арсений выныривает из дремоты постепенно, вслушиваясь в звенящую тишину комнаты. С трудом приоткрывает глаза и замирает, чувствуя мягкое прикосновение руки к своим волосам. Мозгу требуется несколько секунд, чтобы обработать происходящее. Арсений поворачивает голову и вглядывается в темноту, окончательно вырываясь из цепких лап сна. Поплывший взгляд останавливается на темной фигуре: Антон не убирает руку с его головы, продолжая перебирать непослушные пряди.              — Спящая красавица проснулась, — с улыбкой бормочет тот, и его голос звучит на удивление громко в пустой комнате.       — Шаст… — Арсений прокашливается, пугаясь того, как хрипло прозвучал его голос, — извини, что я без приглашения, ты наверное…       — Арс, не неси чушь, — фыркает Антон, убирая руку с его головы, — я всегда рад тебя видеть.       Арсений не подает виду, но расстраивается, перестав чувствовать приятные поглаживания. В следующую секунду кровать прогибается под новым весом, и теплое тело прижимается к его боку. Длинные руки обвивают плечи, а голова укладывается на макушку. Арсений чувствует, как тепло зарождается где-то глубоко в груди.       — Я скучал, идиот, — шепчет Антон, оставляя невесомый поцелуй в волосах.       Попов замирает, боясь пошевелиться: спугнуть момент не хотелось. Сердце колотится все быстрее, а щёки непроизвольно наливаются цветом.       — Антон, я весь грязный с улицы, не трись об меня, — с сожалением говорит Арсений, пытаясь отодвинуться от такого долгожданного контакта.       Шастун лишь смеётся, плотнее прижимая к себе слабо сопротивляющегося Арсения.       — Я тоже, Арс, я тоже, — отвечает он без капли грусти в голосе, — потом поменяем бельё, если это так тебя беспокоит.       Арсений не может избавиться от усталой улыбки, расползающейся по лицу: то, с каким пониманием Антон относится ко всем его заскокам сразило его наповал ещё много лет назад. Он никогда не обвинял его, не обижался на порой глупые требования и поддерживал любую бредовую идею, пришедшую к нему в голову. Не закатывал глаза на просьбу сделать очередную фотографию, не злился на излишнюю чистоплотность. Иногда Арсений задаётся вопросом, чем заслужил к себе такое отношение, но никогда не может найти точного ответа.       — Не нужно, — говорит он спустя несколько секунд, — просто постираем покрывало.       — Как скажешь, родной, — полушепотом бормочет Антон, поглаживая его по плечам.       Попов чувствует, как нежность затапливает его с головой. Усталость прошедшей недели неожиданно ощущается особенно остро, придавливая к постели. Хочется сказать так много всего и ничего одновременно: что он тоже невероятно скучал по Антону, что он просто по-человечески устал, что не знает, как управляться с этим огромным ворохом чувств, расцветающим в его груди. Но не может. Лишь неловко переворачивается, обнимая Шастуна за талию: надеется, что тот как обычно поймёт без слов, так, как умеет только он.       И Антон понимает. Всегда понимает.       — Что, устал, мой хороший? — Шёпотом спрашивает, пытаясь вглядеться в глаза.              Видеть Арсения таким настоящим, по-домашнему расслабленным и просто уставшим, — роскошь, которая достаётся немногим. Антон всегда ценил такие моменты больше других и сохранял в своей памяти, чтобы точно не забыть.              Арсений хочет ответить, но лишь мямлит что-то неразборчивое, утыкаясь носом в теплую антонову шею.       Шастун тихо смеётся, и его грудь дрожит, заставляя Арсения рассмеяться следом. На душе становится легче, и даже дышать, кажется, проще: будто он наконец избавился от тяжелого груза, не дававшего ему нормально вдохнуть уже долгое время.       — Хочешь принять ванну? — Тихо спрашивает Антон, просмеявшись, — ты, наверное, устал с дороги, раз даже не переоделся, — вмиг серьёзнеет он.       Предложение звучало заманчиво: несмотря на невероятную усталость, он знал, что не сможет спокойно уснуть, не смыв с себя прошедший день. Хотелось позволить Шастуну позаботиться обо всём хотя бы сегодня ночью, отдать бразды правления и полностью довериться хотя бы в таком простом деле.       — Пожалуйста… — Наконец выдавливает из себя он, закрывая глаза.       Антон не может не умилиться такому открытому Арсению. Выбирается из теплых объятий, бормоча тихое «скоро вернусь». Попов недовольно сопит, потеряв источник тепла: хочется забраться под одеяло и проспать до завтрашнего вечера, желательно в руках конкретного Антона Шастуна… Но нельзя. Работа не ждёт, а потому всегда приходится довольствоваться малым.       Арсений пытается бодрствовать, но вновь проваливается в полудрёму, просыпаясь лишь от лёгкого толчка в плечо. Антон нависает над ним, расслаблено улыбаясь. Взгляд Попова пробегается по родному лицу, мажет по глазам и невольно замирает на губах. Не успев подумать, он садится на кровати и целомудренно прижимается к мягким губам напротив, но тут же отстраняется, отводя взгляд. Физический контакт никогда не был для них камнем преткновения: они оба любили выражать свою любовь прикосновениями и не боялись их инициировать. Но отчего-то именно сейчас, после недельной разлуки, Арсений чувствовал себя непривычно неловко.       Попов встаёт с кровати и пытается сбежать в ванную, как вдруг чувствует крепкую хватку на своём запястье. Антон разворачивает его к себе и целует, тут же пробегаясь языком по губам. Арсений на автомате приоткрывает рот, впуская настойчивого Шастуна: сплетается с влажным языком своим и тихо стонет в поцелуй, прикрывая глаза.       Антон отстраняется первым, скользя по лицу напротив потемневшим, сытым взглядом. Арсений всматривается в родную зелень глаз, освещенных лишь тусклым светом из прихожей: чувство тепла не уходит, лишь растекается по всему телу приятной негой, заставляя забыть о проблемах внешнего мира хотя бы на время. Арсений так благодарен Антону за эту безусловную поддержку, что не может выразить словами.       Значит, нужно компенсировать действиями.       Попов хватает растерявшегося Шастуна под локоть и тащит за собой в ванную. Места в крохотной комнатке мало — едва ли достаточно для двух рослых мужчин — но Арсению плевать. Ванна теплой воды, укрытая слоем его любимой пены с приятным фруктовым ароматом, чувствуется желанной наградой за все его старания. Он ловко снимает осточертевшие за день линзы, складывая их в прихваченный с собой контейнер, разворачивается и начинает сбрасывать одежду слой за слоем: путается в рукавах толстовки и глухо смеётся над собственной неуклюжестью. Оглядывается на замершего в дверях Антона и призывно машет освободившейся рукой.       — Давай, Шаст, я хочу с тобой, — подталкивает его к действиям Арсений.       Шастун переводит непонимающий взгляд на ванну и обратно.       — Арс, ты же знаешь, я хочу тебя в любое время, но мы не влезем… — Отвечает Антон, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.       Щёки Арсения теплеют от сказанных слов, и он прокашливается, стягивая с ног узкие штаны.       — Да не переживай, ты и не в такие места залазил, — ухмыляется Попов, стреляя хитрым взглядом из-под ресниц. — Давай, раздевайся, Шаст.       Антон улыбается одними глазами, так, как умеет только он, и тянется к собственным брюкам. Арсений стягивает бельё и замирает на месте, наблюдая за обнажающимися изгибами родного тела. Любуется бледной мягкой кожей и изящными руками, засматривается на выступающие ключицы и не замечает, когда полностью обнаженный Антон оказывается перед ним. Поднимает взгляд на светящееся лицо и вновь тянется к мягким губам напротив — в такие моменты нежность затапливает его с головой, не оставляя и шанса на спасение. Арсений улыбается в поцелуй, чувствуя себя самым счастливым человеком на планете: Попов понимает, что наконец может расслабиться и хоть немного отпустить себя.       Отрываться от Антона почти физически больно, но становится холодно. Хочется окунуться в теплую воду и не двигаться в ближайший час, избавляясь от накопившегося за день напряжения. Шастун залезает в ванну первым, успев оставить на ягодице Арсения мягкий шлепок. Попов опускается в воду вслед за Антоном: облокачивается спиной на широкую грудь и довольно прикрывает глаза.       Места немного. Они зависли в странном полусидячем положении с согнутыми ногами, но обоим откровенно плевать. Арсений чувствует, как руки Антона медленно обвивают его талию, и укладывает собственные поверх. На удивление холодный нос утыкается в его шею.       — Что, замерз? — Тихо спрашивает Арсений, поглаживая чужое запястье.       — Немного, — бормочет Антон, плотнее прижимаясь к его спине.       Комната погружается в уютную тишину. Слова крутятся на самом кончике языка, но нарушать воцарившееся молчание абсолютно не хочется. Арсений дышит медленнее, пытаясь подстроиться под равномерные вздымания чужой груди. Теплое дыхание Шастуна щекочет шею, а в животе шевелятся те самые бабочки: расправляют трепещущие крылья и перебирают тоненькими лапками.       Арсений бы отдал многое ради того, чтобы иметь возможность переживать этот момент снова и снова.       Пузырьки пены тихо потрескивают и щекочут распаренную кожу, пальцы Антона проходятся следом, снимая накопившееся за день напряжение. Время летит незаметно: Арсений не знает, столько они проводят, наслаждаясь молчаливым обществом друг друга. Минуты сливаются в единый поток, превращаются в незначительное напоминание о том, что такие моменты не могут быть вечными, что маячит дымкой где-то на периферии сознания.       Двигаться не хочется, но нужно: вода начинает остывать, — ещё чуть-чуть, и вылезать из ванны станет намного неприятнее. Попов отлипает от теплой груди, оборачивается через плечо и натыкается на расслабленное лицо Антона: тот буквально сияет, поджимая расходящиеся в улыбке губы. Арсений никогда не думал, что сможет любить настолько сильно, — так, что сердце то замирает, то заходится в бешеном темпе, трепыхаясь, словно крылья маленького мотылька. Говоря откровенно, он вообще не верил, что такая искренняя, безусловная любовь может существовать, но уже не представляет свою жизнь без Шастуна в ней.       — Помыть тебе голову? — Тихо спрашивает Антон, отлипая от бортика, и тут же тянется за одной из бутылочек, стоящей на полке рядом: знает ответ заранее.       Арсений приподнимается и садится ровнее, слегка наклоняясь назад. Пальцы Антона мягко прикасаются к волосам, и Попов не может сдержать довольного стона. Шастун двигается осторожно, привычными движениями массируя кожу головы. Стая мурашек пробегается по телу Арсения, заставляя встать дыбом тонкие волоски на руках.       Приятные поглаживания вводят в импровизированный транс — в себя он приходит лишь тогда, когда чувствует легкие поцелуи, покрывающие усыпанное родинками плечо. Приоткрывает глаза и заводит руку назад, наощупь обхватывая антонову шею; запрокидывает голову, довольно подставляясь под ласковые прикосновения губ. Антон приглушённо смеётся, качая головой.       — Арс, пора вылезать, — говорит он, поглаживая его по предплечью, — давай, мой хороший.       Арсений вздыхает и медленно поднимается из остывшей воды, опираясь на бортики. Расслабленное тело слушается из рук вон плохо: он чуть не поскальзывается, но удерживает равновесие в последний момент, смешно взмахнув руками. Антон душит смех, и из его горла вырывается лишь сдавленный — похожий на вскрик прибитой камнем чайки — хрип. Арсений оборачивается через плечо и обиженно зыркает на Шастуна из-под завивающейся от влаги чёлки. Тот поднимается следом, выставляя руки в примирительном жесте.        Арсений бросает в него одним из полотенец, задерживая взгляд на полувставшем члене. Антон лишь прикрывает бёдра, взъерошивая волосы.       — Всё в порядке, как встало, так и упадёт, — излишне бодро говорит он, ловя вопросительный взгляд голубых глаз. — Арс, ну я же знаю, что сейчас это тебе не нужно.       Сердце Попова делает резвый кульбит и продолжает биться в прежнем ритме, как ни в чём не бывало, но в горле пересыхает. Он сглатывает, моргая несколько раз. Отчего-то глаза щиплет, и мужчина смахивает все на попавшую в них воду.       Если бы Арсений мог, он бы кричал о своей любви на весь мир: говорил без остановки, чтобы все помнили и не смели забывать, чтобы каждый знал, как он счастлив, и никогда не сомневался в этом.       Но он не может.       Остаётся любить лишь тайно, хранить глубоко внутри, как грязный секрет, дважды думая о словах, вырывающихся из его рта.       Однако одно Арсений знает точно: в этой любви нет ничего постыдного. Он в этом абсолютно убеждён и делает всё возможное, чтобы Антон в это верил тоже.              — Шаст, — хрипло говорит он, удивляясь звучанию собственного голоса.       Антон оборачивается, замерев на пороге. Смотрит вопросительно, слегка наклонив голову набок.       — Я так люблю тебя, — выдыхает он, вглядываясь в спокойное лицо напротив.       Шастун улыбается, и этой улыбкой можно напитать целую электростанцию, нет — обеспечить всю Москву, и ещё останется на маленький ночник в форме месяца, который он привёз из питерской квартиры.       — Я тоже люблю тебя, Арс, — отвечает тот, и это звучит так легко и просто, словно так было всегда, словно это — самая понятная истина.

      ***

      Они заваливаются в кровать так же, как вышли из ванной — в полотенцах, что обязательно сползут с бёдер ещё до того, как они уснут. Но отвлекаться не хотелось, как и отрываться друг от друга. Именно в такие моменты постоянная разлука чувствовалась наиболее остро, а поэтому хотелось выжать всё возможное из подобных ночей.       Арсений прижимается к теплому и такому родному телу, укладывая голову на подставленное плечо. Он любил быть «маленькой ложкой», но сейчас хотелось именно так — максимально близко, обвивая всеми конечностями, буквально срастаясь в единое целое. Чтобы было непонятно, где заканчивается Антон и начинается Арсений. Это пугает, быть настолько зависимым от другого человека, но он не может найти в себе сил хоть немного переживать о такой мелочи. В конце концов, ему давно стало безразличным, вписывается ли его поведение в хоть какие-то подобия норм, навязываемых их прогрессивным обществом.       — Арс, Арсюш, спишь? — Спрашивает Шастун полушёпотом, мягко проводя ладонью по его спине.       На секунду Попов думает промолчать, притвориться спящим, чтобы избежать разговора, который должен последовать дальше, но не может.       — Не сплю, — бормочет он в ответ, плотнее вжимаясь в антонову шею.       — Хочешь поговорить?       Вот он, тот самый вопрос. Арсений застывает, кажется, даже задерживает дыхание.       Если бы он сам знал на него ответ…       — Я не знаю, — шепчет он, спустя несколько секунд тишины.       — Это тоже нормально, родной, — без промедлений отвечает Антон, плотнее сжимая кольцо рук, — но ты же знаешь, что я всегда поддержу тебя, верно? Даже если узнаю, что ты в секрете топишь котят по вечерам.       Арсений беззвучно смеётся, чувствуя, как благодарность затапливает его изнутри, грозясь выплеснуться через край. Комната вновь погружается в тишину, нарушаемую лишь тихим дыханием, кажущимся слишком громким в этом молчании.       — Ты прости, что я сегодня так, без приглашения, — начинает Арсений неуверенно.       Антон набирает в грудь воздуха, собираясь возразить, но Попов прерывает его:       — Нет, послушай меня. Я… Не могу сказать, что не так: съёмками я был занят всегда, а сейчас я вообще делаю то, что мне нравится, и я должен быть счастлив, но… — Арсений замолкает, пытаясь подобрать правильные слова, — наверное, я просто немного устал, — наконец выдавливает из себя он.       — Арс, — начинает Антон медленно, — для начала какого хуя ты вообще решил, что я могу быть тебе не рад? Я вообще тебе давно предлагаю перебраться в Москву с концами, а ты все Питер, Питер! И пожалуйста, лишь бы ты был счастлив, но никогда не думай, что ты не можешь припереться сюда в любое время суток — мне же похуй, я бы если мог, тебя днями ждал, как собака преданная.       Антон говорит быстро, слегка повышая голос к концу. Тоже волнуется, но старается не подавать виду.       — Ты пойми, что я люблю тебя любым: и уставшим, и заебавшимся, и небритым, да и вообще, — эмоционально продолжает тот, — ты только рассказывай мне больше, чтобы я знал, как тебя поддержать. И когда стоит закрыть тебя в ванной, чтобы ты, наконец, отдохнул немного. А то мотаешься, как белка в колесе, с этими съёмками, даже меня переплюнул.       Шастун замолкает, завершая свою пламенную речь громким поцелуем в макушку. Арсений чувствует, как колет где-то глубоко, под рёбрами, там, где должно находиться его сердце. Иногда он совсем не может понять, чем заслужил такую всепоглощающую преданность Антона: искреннего, честного и невероятно заботливого. А ещё терпеливого, способного выдержать все его странности.       — Антон… Спасибо, — искренне говорит он, улыбаясь, — не знаю, сколько я смог бы выдержать без тебя. Иногда мне кажется, что без тебя и меня бы — не было.       — Со мной или без меня — ты всё ещё был бы самым охуенным человеком на планете, а я в охуенных людях толк знаю, — уверенно говорит Шастун.       — Я явно полюбил тебя за то, как хорошо ты умеешь поднимать самооценку, Шаст, — усмехается Арсений, чувствуя, что именно в этот момент — лёжа на кровати в объятиях любимого человека — он счастлив.       — А, то есть это единственное, на что я годен в твоих глазах? Личный подниматель самооценки Арсения Попова? — С наигранным возмущением спрашивает Антон, слегка щипая Арса за поясницу.       — Конечно нет, Шаст, я…       — Я же шучу, Арс, успокойся, — тепло обрывает того Антон, качая головой, — и давай уже спать, иначе завтра опоздаем, и Стас нам все мозги выебет.       Арсений не отвечает, лишь крепче обхватывает руками талию Шастуна и закрывает глаза. Вслушивается в мерный ритм сердцебиения под ухом и расплывается в невольной улыбке: на секунду ему кажется, что он может услышать, как их сердца бьются в унисон.       Завтра они снова окунутся в работу и завертятся в череде съёмок. Арсений не знает, когда вечер, подобный сегодняшнему, повторится снова: возможно, уже через несколько дней, а возможно — недель.       Завтра всё вернётся на круги своя, туда — где они просто коллеги, туда — где им снова придётся играть роли, даже при выключенных камерах.       Но Арсению плевать. Сейчас он здесь, и ничто не может быть важнее. В объятиях Антона он чувствует себя самым любимым человеком на свете, и весь мир может подождать.       Хотя бы до завтра.