Восемь книг

      Прозрачные двери с ярко-красной надписью «Мы открылись!» встречали практически позитивом.       Помещение, недавно освободившееся от грязно заваленного магазина одежды, который в свои рабочие дни куда больше походил на склад, вычистили до неузнаваемости. За короткий промежуток времени туда как будто вселился на порядок лучше выглядящий книжный. Не менее яркая вывеска с лаконичным названием «Восемь Книг», вымытые двери, хорошее освещение внутри. Горы покупателей, как минимум по-сравнению с другими магазинчиками в округе. Для нашего района подобное — редкость, не иначе. Читать, может, сильнее не захотелось, но взгляд привлекало — а этого сейчас достаточно.       Не знаю, зачем зашёл туда в тот день. Я и журнал-то в руки последний раз брал чёрт знает когда, что уж было говорить о полноценной книге.       Наверное, чтобы встретить его. Побродить между высоких полок, фыркнуть на скучно одетую классику, чуть не задеть стенд с бестселлерами, остановиться напротив фантастики и пялиться в одну точку красивой обложки с каким-то железным кораблём. Идея — хуйня. Воплощение — бомба. Чужих шагов я не услышал.       И прежде чем увидеть его, я услышал его голос.       Уверенный и выразительный. Как будто, мать его, звучный. Такой, что я сначала не понял, не показалось ли мне.       — Вам что-нибудь подсказать? — наитупейшая фраза для знакомства. Наитупейшая, если вы, сука, оба в магазине, и один из вас и вовсе без понятия, что здесь делает. А другой... Стоит, смотрит. В очках-полумесяцах отражалось моё собственное еблище. Такое, что я сам себя не узнал. А он всё так же стоял, не сводил с меня взгляд, уже собирался спросить что-то ещё. В голове пролетела мысль, что он немного ниже.       — Да, подскажите, — ляпнул я, прежде чем вспомнить, что пришёл сюда от балды.       А потом начал приходить постоянно.       Приходить, искать взглядом, спрашивать что-то совершенно мне не интересное, слушать, покупать книгу, которая мне не всралась ещё больше, чем его объяснение.       Из раза в раз.       Снова.       Перед тем, как войти в магазин в очередной раз, я пропускаю вперёд, даже придерживая дверь, двух молодых, ярко крашенных девушек, чуть ли не скачущих от какой-то их локальной шутки. Не по доброте душевной, правда, а потому что задумался прямо перед входом — меняет ли когда-нибудь он свою наглаженную желтоватую рубашку? Или у него несколько одинаковых? Увижу ли я его в чём-то ещё? Дай бог в гораздо более открытом — усмехаюсь сам себе. Или, хотя бы, с не застёгнутой как у задроченного отличника последней пуговицей.       В моём положении и это было бы наградой.       После того, как дверь за мной закрывается, взгляд автоматически ищет его. И не находит, так что я, слегка потерянно оглядываясь, тупо стою.       Проваливаясь во флешбеки вспоминаю, как в первые дни, будучи истинным любителем помечтать о прохожих с улицы, думал, что парня хватит раза на два.       Вспоминаю, как матерился в осознании, что он не выходит из головы уже которую неделю. Думал, что после первых фантазий отпустит и всё пройдёт.       А потом думал о нём и за завтраком.       За работой.       В метро.       В постели.       В магазине, в который пришёл снова без всякой задней мысли.       В его сторону я часто вижу насмешливые взгляды от таких вот наряженных фиф, тихие смешки, фырканье. И я даже знаю, почему — вылизанная рубашка, строгий галстук, небольшие впадины под глазами и страшно симметричная причёска. А взгляд, боже, господи, взгляд, наверное, напоминает разве что вечно отчитывающего начальника. Он выглядит как неудавшаяся серая мышь.       Выделяется своей серьёзностью на фоне остальных.       А мне это нисколько не мешает. И я замечаю все эти взгляды, и желаю им, блять, всего самого наихудшего. Потому что никому не позволено так смотреть на него.       На человека, чьи взгляды я уже давно запатентовал без капли стыда и совести.       Пройдя в канцелярскую часть зала, ту, в которую я без особой надобности никогда не заходил, застаю его около самой кассы. Он стоит, записывая в маленький блокнотик что-то, что диктует ему коллега. Выглядя так беспечно.       В действительности, вряд ли я мог чем-то ему запомниться. Очки с незамысловатыми спиралями — а кто сейчас не носит аксессуары? Тёмно-зелёные, цвета брокколи, как мне часто говорят, волосы — красят шевелюру сейчас ещё больше, чем носят безделушки. И всё. В остальном я самый обычный покупатель. Тёмная кофта, светлая футболка, синие штаны и круглый значок с дурацкой мордой на них.       У него таких, должно быть, около двадцати за день.       Я, по крайней мере, слушаю его, когда он рассказывает об очередной книге со странными фан-допущениями в сюжете, которую я непременно куплю после этих слов, и я иду за ним, когда он ведёт меня к нужной полке.       А он в ответ просто смотрит. Смотрит, и я, к своему сожалению, точно понимаю, что ему абсолютно всё равно.       Поэтому уже скоро я поспешно выхожу из магазина, как и всегда сворачивая направо — в сторону своего дома. Угрюмо тащусь по тротуару, попинывая усохшие осенние листья с тихим шуршанием. Украдкой смотрю на прохожих, ни один из которых не вызывает того же интереса. Почти на автомате добираюсь до дома, где нажимаю скользкую кнопку номер пять в кабинке лифта, спустя малое количество времени из него выхожу, и пялюсь в грязноватую стену своего этажа. Пялюсь, думая о том, какого чёрта в моей башке вообще творится.       И конечно, вспоминая о нём.       Подумать только. Он, наверняка в своей небольшой и пустоватой квартирке, проживает себе и даже не подозревает, что кто-то вроде меня последние пару месяцев, мать его, живёт от встречи до встречи со случайным консультантом в новеньком книжном. Что кто-то приходит, ставит чайник, думая о нём, убирается, думая о том, чем он сейчас занят, ложится в кровать, думая, что было бы, если б он был прямо здесь. Рядом.       Под боком вместо мягкой подушки, снисходительно усмехался, снимал свои очки и улыбался. Мне.       Он, как и любой нормальный человек, должно быть, сказал бы, что это всё бред. Что нельзя думать, будто ты влюблён в человека, помня о том, что вы с ним ни разу не говорили в неформальной обстановке и, что уж там, не заходили дальше вопроса «Что вас интересует?».       Меня интересуешь ты.       И я... Я бы ответил, что давно в курсе — к нормальным людям я себя не отношу уже года два.       Может быть, два с половиной.       И как было бы славно, если бы его интересовала хотя бы часть из того, о чём я думаю, и если бы я получал заинтересованные взгляды в ответ.       Проходит ещё какое-то время, прежде чем я просыпаюсь, не помня, как заснул, в своё свободное от всего воскресенье. И, о господи, лежу и думаю ровно о том же, о чём думал перед сном.       Вставать не хочется. Пялиться в потолок — тоже. Так что я, лениво дёрнув ногой, начинаю вялым потоком мыслей анализировать всё, что я и так уже до дыр проанализировал за последний месяц. Поступки, мысли, чувства — они с каждым разом одни и те же. Что ожидаемо, выводы тоже напрашиваются те же.       Что я, несмотря на всю ту жалкую до невозможности картину, которая встаёт передо мной, всё ещё верю в лучшее. Верю в то, что спустя пару месяцев я придумаю, как завлечь его внимание. Придумаю, как начать нормальный диалог — не о книгах, в чтении которых я не продвигаюсь дальше двадцати страниц, и которые складываю у себя пылящейся стопкой, не о прилавках несчастного «Восемь Книг». И услышу от него что-нибудь о себе, улыбаясь, как полный придурок, зная, что он со своим холодным взглядом наверняка заметит мою нервозность.       Я не знаю даже его имени — в их магазинчике никто из работников не носит бейджики, а спрашивать, должно быть, было бы самым тупым моим поступком. И он моего, в общем-то, не знает тоже, но какая разница?       Такие как он обычно, ну, знаете... Находят себе послушную девушку, женятся, заводят двое случайно появившихся детей и навсегда остаются замученными трудягами из среднего звена, теми самыми, которые поутру с однотонными чемоданами катаются в метро, портя настроение своей кислой миной и всем остальным в вагоне.       Со мной, конечно, он тоже вряд ли обрёл бы наилучшую жизнь.       Мне достаточно того, что обрёл бы её я.       А вставать, в конце концов, приходится. Одеваться, делать завтрак на скорую руку, хватать телефон, на который звонит друг, явно недовольный тем, что я нарочно игнорировал его сообщения как вчера вечером, так и сегодня утром.       Вчера он спрашивал про какую-то ерунду, жаловался на цены носков и скинул мем с котом. Сегодня звал гулять и скинул мем с собакой.       Ни капли не жалея, что дружу с этим человеком, я отказываюсь от прогулки, не называя конкретных причин. Сегодня просто не хочется.       — Да ладно, ладно, не кипишуй, — ответ его не устраивает. Немудрено — последнее время я теряю хватку, не соглашаясь шляться по городу до двенадцати ночи, как раньше, когда и «Гараж» ещё казался вовсе не ссаниной, — На следующей неделе точно встретимся. Честно, честно. Ага, покеда.       Звонок завершается быстро.       В знак примирения скидываю ему в ответ другой мем с котом. Вывод не читаю, но знаю, что мемы с котами способны подкупить кого угодно.       Он, наверное, уже года три не интересуется такой ерундой и назвал бы меня ребёнком.       Не знаю, почему эта мысль врывается в мою голову.       Придурок наивный, блять.       Чтобы её освежить, хватаю со стола зелёные очки и накидываю на себя единственную задрыпанную серую ветровку, которая у меня есть. Быстро обуваюсь и выхожу на улицу.       Сегодня теплее, чем вчера. Солнце неприятно светит в глаза, так что я опускаю очки на нос и неспешно иду в сторону ближайшей к дому «Пятёрочки». Дохожу, когда солнце внезапно скрывается за облаками и картина мира становится чуть бледнее, чем до этого.       В знакомом магазине ничего не менялось уже минимум пару лет. Прохожу сквозь автоматические двери, одной рукой хватая чёрно-зелёную корзину. Брожу между полок, и останавливаясь около сыра, замираю.       Потому что судьба, похоже, хочет, чтобы я пострадал ещё чуть-чуть.       Самую малость.       Потому что я снова вижу его.       Потому что он даже не смотрит на меня, и, блять, ну конечно — пармезан в зелёной упаковке гораздо интереснее придурков в магазине.       Он одет в короткий пуховик, не свойственный сегодняшней погоде, с незастёгнутой верхней пуговицей. Всё как я и просил — усмехаюсь практически горько. С такой же, как у меня корзиной в руках, нахмуренным выражением лица и в ёбанных чёрных штанах, которые выглядят на нём, по сравнению с его рабочими брюками, слегка нелепо.       Я стою, как истукан, здравой частью сознания умоляя себя поднять ебучую руку к сыру хотя бы для вида, чтобы когда он закончил изучать состав продукта, не встретился взглядом со мной, пялющимся на него, как на произведение искусства.       И только когда он поднимает взгляд, в ту самую миллисекунду, я хватаю первый попавшийся сыр с полки и быстрым шагом ухожу в самый дальний от этого отдел магазина.       — Хлеб, — почти жалостливо я произношу всплывшую в голове мысль шёпотом, — Мне нужен был хлеб.       А ещё ссаные молоко и кефир, находящиеся рядом с сыром.       И делаю нервный круг по магазину, как в тумане оказываясь уже на улице, не думая ни о чём, кроме рассматривающего этот сраный сыр парня.       Весь оставшийся день пролетает молниеносно.       А на следующий я снова прихожу в «Восемь Книг».       И, изменяя своему излюбленному маршруту, сворачиваю в сторону классики. Знаю, что не захочу читать эту воду вперемешку с душнотой, но почему-то не могу, как обычно, начать искать взглядом его. Ещё одна отчаянная попытка расставить точки над и, наверное.       Я ей с охотой поддаюсь.       Смотрю на вылизанные, по большей части тёмные, корешки. Булгаков, Толстой, Тургенев, Лермонтов — вспоминаю, почему-то, как в школе ненавидел каждого из них, а может даже больше.       Тем не менее, я хватаю постную «Мцыри» с полки, на пятках разворачиваюсь в сторону касс, безнадёжно пялясь на книгу иду, бля, да практически скачу в нужном направлении.       — Ну и куда ты? — неожиданно слышу вопрос прямо в лоб. Растерянно встаю на месте, как вкопанный.       Я вздрагиваю, чуть не выронив Михаила Юрьевича из рук.       Он.       Он, блядь, самый схватил меня за руку. И смотрит. Смотрит ровно также, как и всегда, словно ему на меня откровенно похуй. Только сейчас он рядом. Настолько, мать его, рядом, что я почти слышу, как он дышит.       — Э-э... Из... вините?       Не узнаю свой голос, но предпочитаю не думать об этом, а думать о том, как бы меня сейчас не стукнул обморок.       — Ты не будешь это читать, — он говорит, как отрезает.       Чувствую себя триннадцатилетней девчонкой, заговорившей с крашем из одиннадцатого «А» в первый раз.       — Не буду, — выплёвываю я бездумно. — Скорее всего.       — И зачем тогда? — он задаёт ещё один вопрос.       Да хуй его знает. Я не планировал, но, наверное, чтобы он вот так стоял сейчас и держал меня за запястье, как-то странно разговаривая.       — Просто.       Я полный придурок.       — Просто? Ты пялился на меня без малого четыре месяца, а сейчас не можешь ответить лучше, чем «просто»?       Я не контролирую то, как высоко поднимаются мои брови.       — Я думал около двух, — не вру. Совсем поехал крышей.       — Четыре.       В ответ молчу. Не понимаю, чего он от меня хочет и почему ведёт себя так неформально. Но прежде, чем я успеваю объяснить это хоть как-то, он снова говорит.       — Что ж... В восемь.       А я снова нихуя не понимаю.       — Не... не понял, — выдавливаю мысли вслух, всеми силами стараясь выглядеть спокойно. Он же выглядит так, будто разговаривает с дегенератом.       Не далеко от правды.       — Моя смена сегодня кончается в восемь.       Я надеюсь, что понял сказанное правильно — но даже если и нет, я ахуеваю сильнее, чем пару минут назад. А пару минут назад мне казалось, что ахуеннее некуда.       — Да ты же смотрел на меня всё это время так, будто и не запомнил меня даже!       Чем дальше говорю, тем бессмысленнее считаю эти слова.       — Знаешь...       — Вару.       — Знаешь, Вару. На других я вообще не смотрю.       Он... Смотрит. А я теперь я думаю, как бы меня не схватил инфаркт. И что книги, которые я и не собирался нормально прочитывать, скупил определённо не зря.       Классика, вес которой я перестал ощущать в руке, уже не так и волновала. И Лермонтов, в принципе, казался вполне терпимым парнем.       — Я буду здесь.       Теперь он улыбается.       — Буду ждать.