Широкий взмах алой юбки

Колеса у повозки до нервозности скрипят на каждом неровном участке дороги, не позволяя полноценно сомкнуть глаза и провалиться в желанную дремоту. Неугомонные лошади взвизгивают, когда на спину приходится несколько резвых ударов плетью и спешат прибавить ход, пока усталый от долгой езды кучер что-то недовольно прикрикивает. Второй день в пути почти без отдыха — лишь редкие остановки для того, чтобы отдохнули лошади — значительно сказывались на его состоянии: старик стал раздражительнее и неразговорчивее. Ему не позволено передышки, он должен держать разум и глаза ясными для дороги. Пожелтевшие от ранней в этом году осени деревья мелькали перед затуманенным взором: Ноэ провожал каждое из них серыми зрачками и сильнее кутался в шинель. Выученные еще с раннего утра слова, с какими он должен был предстать перед своим будущим директором, забылись под сладкой теплой негой, какую нагнал на него прекрасный молчаливый город. Было только четыре часа утра, солнце все еще пряталось за горизонтом в ожидании нужного мгновения, когда оно выплывет наружу, повсюду оставляя бледно-желтые лучи до тех пор, пока не поднимется в зенит. И тогда в окнах замелькают первые людские силуэты, и заживет город спокойной жизнью. А пока что все еще расслабленно жмурило глаза. Уехать из Франции оказалось делом не трудным, но трудно было в первые минуты пребывания в поезде: везде, куда не повернешь голову, немецкий говор, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Ноэ старался ссылаться на собственное волнение, но всякий раз, когда попутчики пытались с ним заговорить, он слышал лишь немецкий и дрожал, пытаясь связать слова в предложения. Не выходило ничего разборчивого, мужчины насмешливо смеялись с него и возвращались к собственным разговорам. Оставшуюся дорогу Ноэ пролежал в углу, не размыкая глаз, и временами проверяя письмо, припрятанное во внутреннем кармане фрака. По этому письму он должен был получить свою небольшую комнату на первое время, где предполагал провести первый месяц, до первых денег. Страшно, но к тому же предвкушающе было ехать в чужую страну, и не просто так, а с намерениями разместиться там на ближайшие года. Кучер спереди что-то выкрикивает вновь, но уже настойчиво и громко, чтобы почти заснувший в повозке Ноэ, клюнув носом, наконец поднял на него глаза. Тот неразборчиво тараторил на немецком, отчего затуманенное сознание не сразу разобрало, о чем идет речь. — …Приехали! — раздается сквозь все остальные проклятья, градом сыпавшиеся на лохматую голову Ноэ. Кучер обзывал его «несмышленным мальчишкой», «дрянным французом» и «совершенной свиньей», но тот, на кого все эти обзывательства были обращены, или все еще находился где-то в прострации, или нарочно решил пропустить их мимо ушей. В любом случае, деньги были переданы из рук в руки, и кучер, подгоняя лошадей звонкими шлепками плети, умчался прочь. Ноэ встряхивает головой, еще сильнее взъерошивая темные волосы, и, с несвойственной растерянному человеку уверенностью, направляется вдоль улицы, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону в поисках нужного дома. Отец, отдавая ему письмо с резким почерком адреса, едва ли не своей честью клялся, что люди там живут хорошие, что его примут, как родного, и это в каком-то плане облегчило и так невесомый шаг Ноэ. Легко идти в дом, пускай и чужой, зная, что тебя там ждут. Он достает свернутый трижды лист бумаги и разворачивает его, внимательно вчитываясь в улицу и номер дома и всякий раз поднимая глаза, мимолетом осматривая и местность. Доходные дома здесь были построены на удивление ровно, плотно прижимаясь друг к другу, исключая всякие закоулки между собой. Они были красивого бежевого оттенка, с искусно резными окнами и мелкими статуями на крышах. Некоторые крыши не имели совсем, были скругленные и оттого казались мягче, тем те, что были с острыми концами. Расписные вывески разнообразных магазинов — от цирюлен до книжных лавок — привлекали внимание, заставляют остановиться, чтобы внимательнее вчитаться. Когда Ноэ дочитывает последнюю вывеску перед поворотом на другую улицу, часы пробивают пять часов утра. Беспокойный ветер перебирает редкие листья на все еще зеленой траве, приподнимая их с тихим шелестом и бережно опуская обратно. Птицы чирикают веселые разговоры где-то в кронах деревьев, иногда перелетая с одного на другое, чтобы вновь продолжить диалог. Ноэ поправляет воротник фрака и, остановившись напротив нужной двери, стучит костяшками пальцев, предусмотрительно отходя назад на два шага. По ту сторону длительное время остается тишина, которую заглушает стук собственного сердца, но после слышится спешное шаркание ног, и дверь распахивается настежь, на короткий промежуток впуская внутрь осень. — Ах, герр Лемелен! — улыбается вышедшая к нему старуха, поправляя на своем носу очки, и отходит в сторону, пропуская его. Ноэ благодарно кивает, приложив руку к сердцу и отбросив благодарное приветствие, и быстро проскальзывает мимо нее, останавливаясь в прихожей. Дверь захлопывается, и женщина с неподдельным интересом принимается пожирать его взглядом со всех сторон, чем вводит его не то, что в ступор, а в простое удивление. В конце концов, она, поняв, что действует слишком беззастенчиво, торопливо извиняется. — Не так редко мою комнату снимают учителя. Уж больно благородная профессия, как я считаю, поэтому никак и не поверю своим глазам! Проходите, проходите, я вас проведу до вашей спальни. Ноэ смущенно улыбается ей в ответ и следует дальше по узкому коридору, в просторную гостиную, где, вальяжно откинувшись на мягкую спинку, сидит мужчина. На вид не старше его отца, с отчего-то ранней проседью в коротких волосах и узкими внимательными глазами. В уголках рта у него собраны небольшие морщины, а на высоком лбу — складки. Пересекаясь с ним взглядом, Лемелен почтительно склоняет голову и прижимает руку к груди, что донельзя смешит незнакомца и ужасно пугает его самого. — Вы его не чурайтесь. — подсказывает старуха, когда они проходят мимо и останавливаются напротив старой, потрепанной временем двери. Ноэ чуть кривит губы в подобии усмешки (обычно отец всегда отвечал на подобное усмешкой, которая была в разы увереннее, чем та, которую выдавил из себя его сын) и пожимает плечами. — Он может казаться вам мерзавцем, но на самом деле добрее него человека я в жизни не видывала. Он вам тоже понравится, вот увидите. И, пробормотав что-то еще, что Ноэ не смог разобрать из-за хрипоты ее старческого голоса, она уходит в одну из комнат. Юноша тяжело вздыхает, наконец освободившись от последних хлопот, и аккуратно распахивает дверь в свое пристанище. Небольшая, скудно обставленная комната была лучшим местом, где мог сейчас расположиться новоприбывший иностранец. В углу, возле небольшого окна, была кровать, по-видимому, совсем недавно застеленная новой простыню, с мягким одеялом и взбитой подушкой. У противоположной стены стоит стол и стул, а рядом — высокий резной шкаф. Ноэ разворачивает свой небольшой багаж, состоящий из пары книг и скудного гардероба, раскладывая все на стол и в шкаф, и в конце концов расслабленно присаживается на край кровати, еще раз оглядев свою комнату. «Только шесть.» — думает он, слыша, как ударяют в коридоре напольные часы. Встреча у гимназии назначена в час дня, «ни минутой раньше или позже», как писали ему в письме. Что делать оставшееся до того время он не знает, но подозревает, что, скорее всего, отправиться гулять по улицам, иногда заходя в какие-нибудь лавки, чтобы с любопытством быстро все осмотреть и может даже что-то купить. Хорошая сумма пфеннигов, которых ему должно было хватить на первое время, показательно звенят в кармане брюк, напоминая о себе. Ноэ нехотя поднимается с постели и выходит из комнаты, осторожно прикрывая за собой дверь. Любопытство настойчиво фокусирует все его внимание на гостиной, где, он знает, до сих пор сидит насмешливый незнакомец. В голове всплывают слова старухи, что лишь сильнее подталкивает его заглянуть в проем. Почему бы и не завести первые знакомства на новом месте? К тому же стоило бы привыкать к тому, что все мысли придется излагать на немецком, а не на привычном французском (хотя и это возможно, учитывая то, что французский — международный язык). Поэтому, глубоко вдохнув, чтобы усмирить бешено колотящееся сердце, и выдохнув, Ноэ нерешительно проходит в гостиную, останавливаясь на пороге. Чутье не обмануло: незнакомец сидел все на том же месте, все в такой же позе, но теперь расслабленно курил, выдыхая густой дым. Подняв глаза, он осматривает Лемелена, в особенности его почти незаметно поддрагивающие колени, и усмехается уголком губ, втягивая в легкие дым. Ноэ мнется с ноги на ногу от неловкости, не зная, куда себя деть, и спустя пару минут душащего и дымного молчания, он делает пару шагов вперед и присаживается на другой край дивана. — Кажется, вам уже говорили, что вы точная копия отца? — вдруг говорит незнакомец хриплым голосом, сразу же откашливаясь. Лемелен удивленно поворачивает к нему голову, уставившись во все глаза, и лишь передергивает плечами. Нет, никогда не говорили. — Что же, значит те люди были ужасно слепы. Ну или просто никогда не видели вашего отца в молодости. — Вы были знакомы с моим отцом? — Мы вместе с ним служили. — подтверждает незнакомец, сщурив глаза и закинув ногу на ногу. — Дослужились до поручиков, а дальше и не пошли. Жизнь так сложилась, что разошлись по разные стороны, а теперь он шлет в мой дом своего сына! — смеется он. — Вам, похоже, я не известен? Странно. Фридрих Нортхейм, премного рад наконец познакомиться с вами, герр Лемелен. Или же вам больше по душе мсье Лемелен? — от этого замечания Ноэ не сдерживает улыбки, и они крепко жмут друг другу руки. Фридрих Нортхейм в самом деле оказался добрым человеком. Он рассказал, что некогда, по стечению обстоятельств в жизни, ему пришлось выехать во Францию, где единственным пристанищем для него стал дом отца Ноэ — тот на удивление принял его с благодушием и гостеприимством. Они сдружились, вместе отслужили в полку и вышли в отставку в чине офицеров. Сам Нортхейм был вдовцом — его жена умерла при родах, забрав вместе с собой столь желанного сына, который прожил всего пару минут, громко и тяжело вздохнул, и его крошечное сердце перестало биться. Но Фридрих рассказывал об этом слишком спокойно, что Ноэ ненароком подумал, что он сумасшедший. Несмотря на это, в остальном герр Нортхейм оказался приятным собеседником и хорошим человеком, как о нем и отзывалась хозяйка дома. Иногда он внезапно переходил на ломанный французский, чем донельзя смешил Ноэ, который то и дело мелко трясся в плечах, зажимая рот руками. Фридрих из раза в раз напоминал и подмечал, насколько внешне схож он с отцом. — Вот только ваше поведение ни в секунду не совпадает. — сказал он, вальяжно закинув ногу на ногу и склонив голову на бок. Ноэ отнял руки и вопросительно хмыкнул, сморгнув выступившие от невыраженного смеха слезы на глазах. — Вы же знаете, не в обиду вашему отцу, что он черств. Всегда, сколько я его знал, он держал себя ровно и строго, будто с младенчества уже был офицером. А вы ему совершенная противоположность. Неужто отец не запряг вас вовремя, как грозился? — эти слова, если бы были сказаны кем-нибудь другим, очень бы задели Ноэ, но, видя по-доброму смеющиеся глаза Фридриха, он тоже рассмеялся, буркнув что-то неразборчивое на французском. За приятным разговором протекло все раннее утро, вплоть до одиннадцати, когда долгий бой часов наконец заставил Ноэ опомнится. Он поднимает голову, чутко прислушиваясь краем уха к мерному стуку, и переводит взгляд на вдруг замолкшего Фридриха, который, повторяя за ним, тоже стал прислушиватся. — Я к часу должен быть в гимназии. — объясняет он, передернув плечами от мурашек. — Вы знаете, когда я говорю с кем-то на чужом языке, то меня бьет озноб! Я забываю все, что так старательно учил и понимал, будто бы только родился и только и могу, что выдавливать короткие звуки, чтобы родители не подумали, что я умер. Вот вы, с вами я говорю на немецком, словно знаю его с детства! Потому что вы мне приятны и спокойны, а там… Мне страшно представить, что случится там. — Побольше раскованности, мсье Лемелен. — советует Нортхейм, понимающе кивнув головой. — Видите, сам я на французском говорю прескверно, хотя большую часть своей жизни я прожил во Франции. Меня зовут неучем — на здоровье! Никто не совершенен, в том числе и я, оттого плохим французом я себя не считаю. И вы не думайте, что вы плохой немец. К тому же, из нашего с вами приятного разговора, я могу с уверенностью сказать, что вы владеете немецким, словно он ваш родной язык. — Фридрих поднимается на ноги, захватывая с собой шляпу, до этого лежавшую возле него на подлокотнике, и отвешивает слабый поклон в сторону Ноэ. Тот подскакивает следом, как дрессированный пес, и кланяется в ответ, пожимая протянутую руку. — Мне нужно идти. Обязательно расскажите мне после, что произошло в гимназии. — Всенепременно. — выдыхает Ноэ. Лукавые глаза Нортхейма еще раз оглядывают с головы до ног, и он торопливо выходит прочь из гостиной, оставив Лемелена наедине с его собственными мыслями. *** Оставшиеся полчаса до встречи Ноэ провел за неторопливой прогулкой — как выяснилось от хозяйки, до гимназии идти совсем немного, поэтому он решил не брать транспорта — по дороге, которая в конечном итоге привела его к невысокому зданию, сделанному в той же манере, как и доходные дома. Только это было более широким и низким — всего лишь два этажа. Чем ближе он оказывается к нему, тем громче оттуда слышатся веселые голоса мальчишек, по-видимому, отпущенных на прогулку между занятиями. Огороженная со всех сторон высоким темным забором, гимназия жила на удивление шумной жизнью. Сторож, уснувший от безделия, крупно вздрагивает и пытается разлепить глаза, когда к нему неуверенным шепотом обращается Лемелен. Объяснив цель своего визита, он терпеливо дожидается, пока мужчина доковыляет до ворот и пропустит его во двор. Бросив короткое «merci», за которое его награждают высокомерным взглядом, Ноэ кроткой поступью направляется ближе к крыльцу, любопытно озираясь по сторонам на юношей, собравшихся в разных углах своими компаниями, некоторые из них осмеливаются бросить ответные взгляды и на него, перешептываясь о чем-то меж собой. Взбежав по крыльцу и приоткрыв массивную дверь, Ноэ скользит внутрь, едва не подтолкнутый дверью в спину, и озирается по сторонам. «По лестнице на втором этаже, в самом конце левого коридора.» — подсказывает внутренний голос, запомнивший письмо наизусть, и Лемелен чуть более уверенно поднимается вверх по лестнице, скользя рукой по гладким перилам и вслушиваясь в короткое эхо от звонких шагов. Дойдя до конца и свернув влево, Ноэ проходит недлинный коридор и останавливается напротив двери с табличкой «Директор. Бельц Н.», коротко постучав. По ту сторону раздается раздраженное приглашение войти, и сначала Ноэ просовывает только голову в образовавшийся проем, а потом заходит. — Добрый день, я… По поводу должности. Учитель французского… — мямлит он, странно шипя букву «с». Директор оказывается статный мужчина с холодными голубыми глазами, заглядывающими в самую душу. Его светлые волосы до идеального приглажены на голове, что ни один лишний волос не торчит куда-то в сторону. Он упирается локтями в стол и скрещивает пальцы, смеряя Ноэ оценивающим взглядом. — Вы опоздали. — рубит он с плеча, переводя беглый взгляд на часы. — На четыре минуты. Кажется, я ясно указывал, ни минутой раньше или позже. Присаживайтесь. — директор указывает рукой на стул по другую сторону от своего стола, и Лемелен, помявшись на месте, присаживается на указанное место. — Несмотря на то, что вы рассматриваетесь мною как учитель французского, я до невозможного переживаю за ваши знания немецкого. — Я знаю немецкий словно свой родной язык. — опустив взгляд, уверяет Ноэ, вспомнив наставляющие слова герра Нортхейма. Вот только побольше раскованности здесь точно не выйдет. — Можете не сомневаться во мне, мсье Бельц. — Герр Бельц. — одергивает его директор. — Мы не во Франции, герр Лемелен. Лемелен сглатывает вставший поперек горла ком и послушно кивает на замечание. Оставшийся «допрос» проходит на удивление спокойно: Ноэ не составляет труда ответить на вопросы вроде его возраста и умения держать дисциплину. «Думаю, вы понимаете, что из себя представляют взбалмошные юноши.» — объяснил внезапно Бельц после заданного вопроса. Весь их диалог — в большинстве своем монолог, поскольку Бельц лишь задавал вопросы, ничего к ним более не прибавляя — Ноэ не покидало ощущение пристального к себе внимания, от которого неуютно сводило живот. Он так и не осмелился поднять взгляд на мужчину, все время активно жестикулировал руками (и боялся, что случайно его заденет) и преглупо хихикал, когда не знал, что еще сказать. Впрочем, опасения насчет языка оказались напрасными: как раз-таки он и не подвел. — Вы не служили. — скорее утверждая, чем спрашивая, говорит Бельц, откидываясь на спинку кресла и встряхивая головой. От такого Лемелен удивленно поднимает глаза — впервые за последнее время — и крепко поджимает губы в немой обиде. — Служил. — наконец бормочет он после молчания, стискивая руки в кулаки. — Дослужился до подпрапорщика. — Вы слишком хило выглядите. — без стеснения добавляет директор, отмахиваясь. — Это не столь важно сейчас; думаю, ничего не препятствует мне назначить вас учителем французского, как вы и хотели. — Ноэ бормочет благодарность неосознанно, испуганно и даже несчастно рассматривая почему-то ладони, поворачивая их то тыльной, то внутренней стороной. Хилый подпрапорщик? Нет, безусловно, Ноэ не имеел заметных мышц, не был широк в плечах и не держал грудь колесом, но и назвать его болезненным или слабым было нельзя. Обидные слова настолько въедаются в подкорку сознания, что Лемелен не сразу понимает, что до него пытаются докричаться; одергивает себя он только после того, как донельзя разозленный директор хлопает рукой по столу, нахмурив светлые брови. И это в самом деле выглядело угрожающе, настолько, что Ноэ потерял ощущение пространства вокруг себя, до момента, пока не оказался за дверью, которая громко хлопнулась за его спиной. Как добрел до дома он тоже помнит слабо: помнит лишь ощущение огромной тяжести в мыслях и в ногах. Казалось, что еще секунда, и Ноэ рухнет прямо на землю от крупной дрожи в коленях. И тогда бы он не попытался встать, нет — он бы просто лежал и смотрел, как проплывают по небу неторопливые облака, а после его бы забрали городничие и наложили штраф. Но, так как он продолжал идти, пускай и крупно дрожа всем телом, мысль о «прилечь и отдохнуть посреди дороги» отпала сама собой. Сознание окончательно проясняется, когда, сидя в одиночку в гостиной, Ноэ слышит шаги по ту сторону закрытой двери. В душе загорается искра надежды — это Фридрих, он вернулся! теперь-то можно будет хоть кому-то излить свои мысли — но, стоит петлям жалобно заскрипеть от старости, в проем заглядывает старуха и как-то воровато улыбается юноше, задумчиво постукивая отросшими ногтями по дереву. Ноэ видит, как она раза два-три порывается начать с ним диалог, уже раскрывает рот, но вдруг закрывает и лишь быстрее начинает стучать пальцами. В конце концов, махнув в сторону рукой, она уходит прочь, так и не сказав ни слова. Лемелен пробыл в гостиной почти с полчаса, расхаживая в разные стороны и представляя, как будет рассказывать герру Нортхейму все-все-все: и про внешний вид гимназии, и про спящего сторожа, и выученное наизусть письмо, и, конечно же, про строгого директора, который, казалось, уже его невзлюбил. Всякий раз, когда за стеной скрипели под подошвой половицы, Ноэ останавливался на месте и почти с детской жалостью смотрел на дверь в ожидании, но проходящий или шел мимо, или эта была опять старуха, заглянувшая только чтобы еще раз побыть немой рыбой и уйти. Когда она вошла в третий раз, терпение и желание ждать у Лемелена кончились; дождавшись, пока старуха отстучит по двери и пожует губу, после чего уйдет, он выскальзывает в коридор и быстро добирается до своей спальни. *** Ноэ слезает с повозки, благодарно откланявшись перед кучером и герром Нортхеймом, с которым всю дорогу разговаривал без остановки, и направляется в сторону гимназии. За спиной стучат лошадиные копыта, и за считанные секунды транспорт торопливым бегом исчезает за поворотом. В этот раз сторож оказывается не спящим, но от этого не менее раздраженным: он допрашивает юношу чуть дольше, чем в прошлый раз, и в конце концов соглашается пропустить. Церковные колокола размеренно отзванивают восемь часов утра: Лемелен быстро взбирается по крыльцу и заходит внутрь, снимая с головы шляпу. В коридорах на удивление тихо и безлюдно, настолько, что внутри все скручивает от страха опоздания, но вышедший из одного из классов мужчина, увидев напуганного учителя, смеется на его вопрос и говорит, что ученики видят девятый сон. Откланявшись и ему, Ноэ поднимается по лестнице на второй этаж, но уже сворачивает не влево, а вправо, к двери с табличкой «французский язык». Его класс оказывается не столь большим, как он предполагал, но это и к лучшему. Неровными рядами стоят одиночные дубовые парты, со всех сторон поцарапанные и потрепанные временем. На стене висит широкая меловая доска, перед которой — большой стол для учителя. Три больших окна выводят прямо в небольшой сад, начавший уже отцветает от теплого лета. По-над стеной, что была возле входа, был ровный ряд шкафов, в которых стояли выцветшие книги. В остальном все здесь было серо и мрачно, даже ранний утренний свет не мог оживить помертвевшую комнату. Но даже так, Ноэ восхищенно вздыхает и делает пару шагов вперед, тихо прикрыв за собой дверь (словно, если до нее дотронуться чуть сильнее, она рассыпется в пыль). Он оставляет шляпу одиноко лежать на столе и подходит к одному из шкафов, открывая полустеклянные дверцы. К тому времени, как в класс входят юноши, на парте у каждого разложено по учебнику, а Ноэ встречает их сдержанным кивком и коротким приветствием. Как только каждый находит себе место, он медленно встает на ноги и выводит мелом имя на доске. «Je m'appelle M. Lemelеn, maintenant je suis votre professeur de français» — бормочет Ноэ, видя, как от беспокойства подрагивает рука. Обернувшись, учитель встречается с непонимающими взглядами и мелко вздрагивает в плечах. — Похоже, нам с вами придется начать с самых основ. — насмешливо вздыхает он. — Меня зовут мсье Лемелен, господа. — повторяет он, но уже на немецком, и теперь его слова подтверждаются запоминающими кивками. Отлично, начало положено. Почти весь урок Ноэ говорит на немецком, иногда делая французские вставки, но всякий раз встречается с непониманием в лицах учеников. Страшно представить, почему у юношей, которым не меньше пятнадцати, такие узкие познания языка. Но делать было нечего: за этот урок ничего так и не успев толком объяснить, Лемелен лишь утвердил для самого себя, что преподавание здесь будет трудно. Когда в коридоре звенит звонок, Ноэ обезоруживающе улыбается и желает юношам хорошего дня, наблюдая, как они лениво выплывают из класса, переговариваясь между собой. Ноэ обходит все парты, собирая с них оставленные книги, которые за весь урок так и не пригодились, и, поднимая их, внезапно начинает заваливаться назад. — Осторожнее! — вскрикивает кто-то сзади испуганно, и пара рук подхватывает часть учебников, позволяя Лемелену вновь полноценно почувствовать под ногами пол. Один из задержавшихся юношей испуганно, но при этом улыбаясь, смотрит на него, поудобнее подхватывая снизу книги. — Вы в порядке? — Да, благодарю вас. — кивает головой Ноэ. Они вместе убирают книги обратно в шкаф, тихо посмеиваясь над неловкой ситуацией. — je suis trop dispersé aujourd'hui. — бормочет он, вмиг вспоминая, что не один из юношей в должной мере не понимает его родной язык. Осекаясь, Лемелен уже собирается повторить фразу на немецком, как вдруг юноша медленно и четко выговаривает: — ne le dites…А-эм… pas…– смеется тихо он, видя плохо скрываемое восхищение в глазах новоиспеченного преподавателя. — Я не так хорош во французском, как вы, но некоторое время раньше имел честь разговаривать с французами. К сожалению, мне кажется, что даже тогда они меня не понимали. — Все приходит с опытом. Но главное, что хотя бы немного, но вы говорите. — улыбается Ноэ. Они беседуют еще пару минут, за которые юноша, обойдя класс раза четыре, поведывал своему преподавателю, что в детстве его французский был намного лучше, чем сейчас. Что, решив более не учиться, он бросил учение, отослал учителя обратно во Францию и зажил себе спокойной жизнью, а после, когда его знания были необходимы, он не смог ничего сказать. Ноэ слушал его внимательно, скрестив на груди руки и упершись поясницей в одну из парт. Когда звенит звонок вновь, ученик испуганно хватает свои вещи и, попрощавшись с учителем, выбегает прочь. Оставшиеся уроки проходят в похожем темпе: с каждыми новыми учениками Ноэ ужасается, что нынешние юноши настолько не интересуются учением, но все возмущается держит в груди, жалобно улыбаясь и провожая последний класс. За окном уже начинаются сумерки, когда Лемелен покидает гимназию. Он неторопливо идет по дороге, придерживая шляпу на голове от каждого резкого завывания ветра, и расплывается в улыбке от предвкушения: сегодня, в честь первого полноценного рабочего дня, Ноэ захотел зайти в ближайший кабак и побаловать себя неплохим ужином. Он тянется рукой к карману, в который сегодняшним утром положил монеты, и ужасается. Ощупывает еще раз, в испуге замерев на месте. Карман оказывается пуст. Ни о каком кабаке больше не может идти речи. Ноэ, по своей глупости и рассеянности, взял все имевшиеся у себя деньги, не зная, сколько точно потратит на ужин. А теперь вообще ничего не потратит! Разочарование больно стучит в ушах и груди, Ноэ оборачивается вокруг своей оси, словно кошелек он выронил где-то возле себя под ногами, нужно только повнимательнее посмотреть, но, что очевидно, ничего там не было. Разочарованный первым полноценным днем, Лемелен без настроения плетется домой, опустив взгляд под ноги. *** — Это ужасно, герр Нортхейм, просто ужасно! — почти плача вскрикивает Ноэ, меряя гостиную широким беспокойным шагом. Фридрих спокойно сидит, раскинувшись на диване, и мерно курит, следя глазами за беспокойным Лемеленом. За последние полчаса он рассказал все от и до, бесконечно вскидывая руки и причитая «это ужасно». Разочарование было огромно, доходило до такой степени, что Ноэ приходилось останавливаться, чтобы не задохнуться от накатывающих слез. Выглядел он сам настолько несчастно, что Фридрих из раза в раз порывался заключить его в объятия, да только образ «насмешливого и отстраненного» заковывал ему руки. Оставалось только следить глазами и вздыхать в унисон с ним. — Этих денег должно было хватить мне на месяц, может, даже больше! — стонет Ноэ, вплетая пальцы в короткие волосы. — А я потерял это все в один день, даже ничего на них не купив. Все ужасно, герр Нортхейм, я пропал!.. — Ну почему же сразу пропали, не говорите так. — качает головой Фридрих, наблюдая, как мелко стряхивается пепел. Лемелен останавливается и переводит безнадежный взгляд на него. — Вы можете взять в долг, у кого угодно, да хоть у меня. Что вам мешает это сделать? — Собственные предрассудки. — пожимает плечами Ноэ, вновь принимаясь мерять небольшую гостиную шагами. — Однажды занял у человека, и… Кончилось это нехорошо. В долг я больше не беру, герр Нортхейм, увольте; что угодно, но не долг, второй раз я не переживу. — Гм. — разочарованно тянет Фридрих, чуть придвигаясь вперед и упираясь локтями в колени. — Очень плохо… Потому что, кроме этого, я имею только один способ вам помочь, но… Вам он не понравится. — бормочет Нортхейм, смотря исподлобья на Ноэ в ожидании его реакции. — Кажется, я теперь не вправе отказываться от чего-либо. Рассказывайте, прошу вас. — просит он, присев на диван возле Нортхейма. Фридрих выдыхает дым и, лукаво улыбнувшись, на одном дыхании выдает свое предложение. Слишком большое и растянутое, отчего Ноэ теряет смысл примерно на середине — еще и роль играет быстро-торопливый немецкий Фридриха. — Прошу вас… — останавливает его Лемелен, выставив руку вперед. — Можете объяснить все проще? Я ничего не понимаю… — В кабаре… — улыбается Нортхейм, видя, как сразу краснеет от упоминания этого слова француз. — …За развлечение господ деньги платят сразу по окончании. Мужчин у них, наверное, нет, но вас смогут переодеть, учитывая, не в обиду вам, что вы довольно худ. В танцах, я думаю, вы не хуже, чем любая другая женщина. — Вы предлагает мне стать деву–… Девушкой легкого поведения?! — восклицает Ноэ, вскакивая на ноги и в смущении зажимая рот руками. Фридрих насмешливо улыбается, показывая ряд ровных зубов, и задумчиво передергивает плечами, наблюдая, как открывается-закрывается в удивлении чужой рот, не смеющий вымолвить и слова. Похоже, столь наглое и уверенное предложение стать куртизанкой не только удивило, но даже задело, учитывая, как грозно Лемелен сводит брови ближе к переносице, впрочем, продолжая безбожно краснеть. Прежде, чем он успевает начать новую тираду, Фридрих добавляет: — Я же не предлагаю вам спать с каждым встречным! — смеется он, поднимаясь на ноги и подходя ближе. От Нортхейма сильно тянет дымом, едким и вызывающим слезы на глаза. Ноэ осторожно отворачивается в сторону, смаргивая влагу с уголков глаз, но продолжает вслушиваться. — В кабаре танцуют, разыгрывают короткие спектакли! Уж поверьте, девушек на ночь там берут редко. В основном приходят просто посмотреть. — уверяет Фридрих, положив руку на плечо Лемелена и слегка сжав его. — Просто посмотреть? — сомневаясь, спрашивает Ноэ, взглянув на Нортхейма через плечо. Утвердительный кивок был ему ответом, вызвавшим тяжелый вздох. В долг брать нельзя, а до первых денег с французского языка ждать еще долго: Ноэ просто-напросто не доживет до этого и умрет в каком-нибудь переулке, закутавшись в шинель. Делать нечего. — Кабаре так кабаре… *** Ноэ заходит внутрь через заднюю дверь, все время боязливо оглядываясь по сторонам, словно, увидь его кто-нибудь, он бы тотчас отправился бы на виселицу. Кажется, он бы и сам сейчас пошел на виселицу, если б его позвали: экий позор мужчине, преподавателю французского языка, являться в кабаре, чтобы заработать денег. Это было стыдно до покраснения корней волос, которые непременно бы поседели вмиг, если бы на Лемелена обрушилось еще что-нибудь стыдливое или ошеломляющее. Старая дубовая дверь неприветливо скрипит на касание его руки, и к нему сразу же оборачивается находящая тут же девушка. Совсем молодая и стройная, как береза, с темными пышными волосами и испуганным мышиным взглядом. Она торопливо поправляет перо на голове и подбегает к Ноэ, захлопывая за спиной дверь, и шикает на попытку заговорить. — Не знаю, какой черт пригласил вас сюда, но… — начинает было она раздраженно, но Лемелен внезапно прерывает ее. — Нортхейм. Фридрих Нортхейм, он сказал, что… Вы знаете некую Гретту? — шепчет он бессвязно, видя, как быстро сменяется на чужом лице раздражение на удивление, а после на усмешку. Такая же, какая обычно бывает у Фридриха, что несказанно радует его. — Экий плут! Решил, что раз помогла, дак и теперь буду с каждым его питомцем таскаться… — бормочет незнакомка себе под нос, встряхивая головой и чуть приподнимая подбородок, смеряя Лемелена оценивающим взглядом. — Дак что вам надобно? — Мне нужна… Нужны деньги. Герр Нортхейм сказал, что здесь достать их будет проще всего, вот я и… — не заканчивая фразу, пожимает плечами Ноэ, исподлобья взглянув на девушку, что уже порхает по всей комнате, собирая какие-то вещи на свою изящную руку. Пока выдается возможность, Лемелен торопливо оводит крошечное помещение взглядом: оно было как чулан, темный и холодный, вдоль стен стояли комоды и шкафы, доверху набитые всякой одеждой. В центре было четыре стола, на которых лежали зеркала и другие «дамские принадлежности». Комната не вызывала ни доверия, ни уюта для него, но девушка по всей видимости чувствовала себя здесь, как дома. — Вы очень худ… — такое замечание вырывает из размышлений, и глаза закатываются сами собой. Вот уже третий человек здесь считает своим долгом описать его внешний вид. — Поэтому, думаю, корсет вам не понадобится. Держите. — она подбегает к нему, вручая ярко-алую юбку, всю расписанную цветами, и нежно-бежевую блузку с рюшками на рукавах. — Надевайте это, а мне должностно предупредить других. Я скоро вернусь и… Кажется, нам придется вас гримировать. — она кивает головой, не дождавшись ответа, и стремительным шагом направляется к двери. Вдруг остановившись, она оборачивается к нему и, улыбнувшись, негромко говорит. — Гретта это я. Ваше имя я буду рада узнать чуть позже. Ноэ кивает ей в ответ и, только хлопает дверь, он осторожно откладывает вещи на стол, медленно расстегивая пуговицы на своей рубашке. Как странно, что совсем недавно он краснел при одной только мысли о походе в кабаре, а сейчас так преспокойно надевает женскую одежду. Позови его кто выйти на сцену и станцевать: он бы в самом деле вышел. Хотя он и так совсем скоро должен будет выйти станцевать… Когда в комнате появляется уже не одна Гретта, а в окружении трех других девушек, Ноэ предстает перед ними полностью одетый в предоставленную одежду. Поправив юбку, чтобы она была чуть больше сдвинута вниз, Лемелен бросает смущенный взгляд на девушек, что уже держали в руках косметику. Вцепившись пальцами в руку, Гретта грациозно усаживает его на стул, пока ее подруги крутятся вокруг, подводя глаза и губы, преобразовывая из тихого и скромного Ноэ некую, больше похожую на куртизанку. — Очень жаль, что у него короткие волосы. — комментирует одна другой, припудривая Лемелену щеки и нос, отчего тот не сдерживается и чихает. — Осторожнее, герр, иначе я случайно попаду вам в глаз! Поверьте, действие не из приятных. — И что, что короткие! Будто бы не справимся. Сейчас все будет. — отвечает другая, лихо улыбаясь и пристраиваясь за спиной Лемелена, вооружившись несколькими перьями. — Обычно герр М. не любит, когда в составе являются мужчины. — обжигает шепотом Гретта, непойми откуда взявшаяся. Придвинув к себе ближе стул, она присаживается возле Ноэ, наблюдая, как тот все более и более начинает походить на девушку. — Но я заручилась, что вы будете беспрекословно выполнять все, чего бы у вас не попросили. Надеюсь, вы понимали, на что шли, герр… — Лемелен. Ноэ Лемелен. — дополняет он. — Герр Лемелен. — кивает Гретта, задумчиво накручивая на палец темную прядь волос. — Интересное имя, кажется, вы или еврей, или сильно верующий человек. Так вот, я отвлеклась… Уверена, что этот болван Фридрих вам толком ничего не рассказал, а вы, из-за положения, просто согласились на весь его бред — в душе я все же надеюсь, что это хоть несколько не так. Сегодняшней вашей задачей будет просто носить им еды. Но смотрите же, вам нужно будет поглядывать и на сцену, на нас! Запоминать, как танцевать, потому что в следующий раз на эту долю может выпасть ваша персона. — Хорошо, я понял… А они не захотят… Вернее… — мнется Ноэ, от волнения перебирая складку на юбке. Ему повезло, и столь стыдливый вопрос не пришлось повторять: Гретта легко поняла смысл несказанной фразы. — Нет, с вами не будут. Я лично позабочусь об этом. — успокаивающе кивает она. Как только последние штрихи были сделаны, а Ноэ было просто не узнать под слоем макияжа и пышной женской одеждой, группа выдвинулась из маленькой коморки прямиком в зал. Вместе с Лемеленом пристроились еще две девушки, а оставшиеся скрылись за кулисами. Этот вечер прошел на удивление спокойно и без бурь: Ноэ сновал по залу с небольшим подносом в руке, то и дело ловя на себе внимательные взгляды важных на вид господ. Он расставлял кружки спиртного, чувствуя при этом мимолетные касания рук к себе (от которых то и дело бросало в пугающую дрожь, что секунда — и его заставят лечь в постель с одним из них), приносил тарелки вкусно пахнущей еды и, следуя наставлениям Гретты, часто посматривал краем глаза на сцену. Девушки в самом деле красиво двигались под музыку, умело покачивая бедрами и водя руками по своим телам. Они кружились, поднимая красивые волны подолов своих юбок, ослепительно улыбались и в целом делали это так, будто получали удовольствие (Ноэ был почти уверен, что это так). На секунду Лемелен представил, что и он будет вот так красиво танцевать, и в мыслях пробежала приятная волна радости. Как только последний из мужчин покидает зал, Ноэ чувствует приятную истому в ногах, на которых ему пришлось простоять все это время. Девушки же продолжают сновать между столиками, забирая с них оставленную посуду, и Лемелен, недолго думая, присоединяется к ним. — Завтра в то же время, Ноэ. — уверенно щебечет над ухом Гретта, поправляя украшения на шее. Он оборачивается к ней, прижимая поднос к груди, и благодарно кивает головой. Как только все оказывается убрано до исходного состояния, а с лица смыт весь макияж, и одежда убрана до следующего вечера, Ноэ, попрощавшись со всеми, неторопливо выходит из кабаре, уже представляя, как расскажет обо всем Фридриху. Но сначала, позвенев в кулаке монетами, Лемелен все же решает взять себе ужин. *** Месяц за месяцем протекает спокойная жизнь Ноэ. Почти весь день он проводит в школе, с каждым днем совершенствуя знания французского своих учеников, которые не меньше привязались к своему учителю. Единственной проблемой, был и остался, директор: всякий раз, видя Лемелена за каким бы то ни было занятием, он считал своим долгом как-то задеть молодого учителя, указать на его неопытность или даже попрекнуть в плохом знании немецкого языка. Да, это было ужасно обидно: до стискивания рук в кулаки и прикусывания губ, но Ноэ лишь тяжело вздыхал и, старательно пропуская колкие слова мимо ушей, возвращался к работе. По вечерам он привычно уходил в кабаре, где быстро переодевался в уже полюбившуюся алую юбку с расписанными на ней цветами и блузку. Со временем Ноэ сам научился подводить губы и глаза, а также самостоятельно закалывал перья в волосы, иногда даже обходясь без них. Границы «нормального человека» и «куртизанки» размылись в его глазах, и такой образ стал ему привычен и даже приятен. Девушки научили его правильно двигаться под музыку, чтобы все взгляды были направлены только на него и никуда более. От этого обстоятельства за вечер он мог получить на пару пфеннигов больше, чем обычно, что не могло не радовать его. В один из таких вечеров, когда в зале витал терпкий запах сладкого шампанского, а развеселившиеся господа что-то громко обсуждали меж собой, Ноэ стоял на сцене в окружении двух своих напарниц, двигая бедрами в такт музыке и взмахивая подолом уверенным движением руки. Он отдавался танцу целиком и полностью, не думая ни о чем другом. Его накрашенные веки были полуприкрыты, а на губах играла легкая улыбка. Как жаль, что, стоило полноценно открыть глаза, все удовольствие сменилось несдержанным страхом. За самым последним столиком, возле грязного запыленного окна, в карты играет небольшая компания мужчин, среди которых Ноэ видит собственного директора, смотрящего на него, не отрывая взору. Его руки привычным жестом скрещены, а локти, все также закрытые безукоризненным фраком, уперты в жесткую столешницу, но взгляд… Лемелен готов поклясться, что в этих двух темно-синих глазах плещется беспокойное море, которое вот-вот, да накроет его с головой очередной своей волной. Колени предательски подкашиваются, а в голове не слышно ничего, кроме шума крови. Музыка уходит на какой-то второй план, отдавая главное место стуку сердца. Ноэ изо всех сил старается вернуться в то безмятежное состояние, вновь подхватывает отброшенный ритм, но нервозность и переживания видны в каждом движении. Девушки, танцующие по бокам от него, бросают быстрые беспокойные взгляды друг другу, и почти сразу же широко улыбаются гостям, решив, что после обязательно спросят с Лемелена причину такого волнения. А пока они продолжают синхронно двигаться меж собой, вот только теперь Ноэ старается или смотреть ближе к первым столикам, или просто слепо глядеть себе под ноги, стараясь не забыть нужные движения, а еще, что было бы намного хуже, не упасть кубарем со сцены. Музыканты доигрывают последние ноты, танцовщицы приседают в реверансах, за что их награждают аплодисментами и грязными выкриками, на которые они отвечают улыбками. Ноэ прилагает нечеловеческие усилия, только чтобы не пуститься по ступенькам бегом прочь. Аккуратно придерживая рукой подол платья, чтобы ненароком не наступить на край, он чувствует ощутимую дрожь во всем теле и спешит поскорее скрыться в комнате, как вдруг одна из девушек, работавшая в зале, цепко хватает его за локоть, вынуждая остановиться и отстать от других. — Тот герр, за дальним столиком, очень желает тебя к себе. — она обжигает шепотом ухо, глазами указывая на Бельца. По спине проходится неприятный холод и страх: животный страх, который просит, почти умоляет забиться в какой-нибудь темный угол и не выходить оттуда, пока директор не покинет кабаре. Но Лемелен не предпринимает никаких действий, стоит ни жив ни мертв, смотря испуганными глазами куда-то в сторону. — Он хорошо заплатил, Ноэ, ты не можешь отказаться. Лемелен осиливает лишь слабый кивок головы: девушка приободряюще треплет его по плечу и уходит в коморку к другим, а Ноэ, выдавив из себя хоть какое-то подобие улыбки, на подкашивающихся ногах идет через весь зал, чувствуя, что большинство взглядов обращено именно на него. Некоторые пытаются дотянуться до его платья, схватить и прижать к себе, кто-то обращается к нему с непристойными словами, на которые он отвечает пожатыми плечами, что тоже, несомненно, приводит их в восторг. Но самая главная причина его выхода сюда не отводит своих глаз от него ни на секунду, уже полностью игнорируя остальных людей за столом. — Вы желали меня видеть, герр? — Ноэ изо всех сил старается перекрыть свой «неженственный» голос, пытается как-то работать со связками, как его учили девушки, чтобы тон стал хоть немного нежнее. Даже если это не получается так, как должно быть, Бельц не замечает: оглядывает стройное тело не ниже бедер и ухмыляется каким-то своим мыслям. — Кажется, ты очень переживала на сцене. Что вызвало у тебя такую реакцию? — спрашивает он, ловким движением руки зацепив Ноэ за талию и усадив к себе на ноги. Лемелен от неожиданности едва ли не падает, мягко укладывая свои руки на плечи Бельца. Товарищи, сидящие возле, довольно присвистывают, и один из них тянется рукой ближе к ярко-алой юбке, которая, по всей видимости, и привлекает такое увлеченное внимание. — Николас, — Ноэ торопливо отмечает про себя, что впервые слышит об имени собственного директора. До этого в его мыслях он был просто «герр Бельц». –не будь жадным человеком, поделись. — Руки убери, ты знаешь, сколько мне стоило уговорить привести ее ко мне? — Николас пережимает Лемелена поперек живота, заставляя того непроизвольно втянуть его, и жмет ближе к себе, так, что чужая спина оказывается почти вплотную прижата к нему. Сердце в груди замирает и трепещет, когда на шее, где оканчивается ворот блузки, чувствуются холодные сухие губы. — Возьми себе какую-нибудь другую, эта обойдется тебе слишком дорогой ценой. Его друг лишь обезоруженно выставляет руки вперед, побежденно ухмыляясь и качая головой, «твоя взяла, не буду требовать». Бельц довольно фыркает и, продолжая держать одну руку поперек «девичьего» живота, второй тянется к одному из бокалов, стоящих на столе. Немо он предлагает спиртное и ему, уверенно вручив в ладонь, и надо бы отказаться — не то, что Ноэ сильно бы любил выпивать — но, вспоминая, «сколько за него заплатили», он послушно делает небольшой глоток, обжигающий горло, и возвращает бокал обратно в чужую руку. — Умеешь играть в карты, дорогуша, м? — улыбается один из них, привлекая к себе затуманенное сознание Лемелен. Какая жалость, что он почти не слышит и не видит ничего, из-за того, что настойчивая рука Бельца принимается поглаживать его бедро, то и дело норовя подобраться ближе к внутренней стороне и может даже… — Не умеет. — заместо него отвечает Николас, злобно сощурив глаза. Каждый расценивает это как молчаливую угрозу, и все разом теряют интерес к куртизанке. — Раздавайте, но без меня. Я устал; просто посмотрю, как один из вас опять проиграет целое состояние. — такое высказывание встречается одобряющими свистами, и тот, в чьих руках была колода, азартно начинает ее перетасовывать, в то время как Бельц склоняется ближе к уху Лемелена, шепча настолько тихо, чтобы никто, кроме них двоих, ничего не слышал. Глазами же он продолжает внимательно следить за тем, что твориться на столе. — Ты взволнована? Неужели впервые мужчина обращает на тебя внимание? Я чувствую, как ты трепещешь в моих руках. Такая хрупкая… Я поражаюсь тебе. Что стоит мне довести тебя до неземного восторга, если ты так покорно отзываешься на мою руку? М-м? Кто бы мог знать, что такая девушка может водиться в таком ужасном месте. Ноэ пропускает половину его слов, потому что следит, чтобы рука не перешла грани. Ведь там-то нет никакой «девушки», и это будет довольно легко понять — не надо быть для этого ученым. Бельц смотрит на него искоса, пожирая глазами, и Лемелен чувствует все это на себе, словно взгляд может быть осязаем. Ему волнительно и страшно одновременно: разве могут такие похабные слова от мужчины, обращенного в сторону женщины (которой здесь и в помине нет), заставлять его реагировать… Так? — … Может, нам стоит уйти отсюда? Куда-нибудь, где я смогу научить тебя… — раздается словно сквозь толщу воды, заставляя крупно вздрогнуть и схватиться двумя руками за чужое запястье. Ноэ и сам не ожидал от себя такой стремительности, что уже говорить о Николасе, поэтому, обернувшись через плечо, он донельзя грустными и испуганными глазами смотрит в чужие и одними губами шепчет «Пожалуйста, не надо…» «Вы не придете в восторг, когда узнаете, кто оказался за хрупкой куртизанкой. Вы будете злы, вы возненавидите меня и избавитесь, а я не хочу такого. Мне нравится моя работа, но недостаток денег не позволяет мне уйти и с этой. Прошу вас, остановитесь. Я готов быть сейчас рядом с вами, но там, если мы уйдем, я не смогу.» — все невысказанные слова остаются в этих двух, но Николас, кажется, расценивает их неправильно, за что Ноэ корит себя лишь больше. — Мы отойдем. Постарайтесь не проиграть собственные души за время моего отсутствия. — наставляюще просит Бельц, вставая с места и утягивая за собой Лемелена. Знакомые отзываются какими-то насмешками в ответ, но ни один, ни другой уже этого не слышат: Николас продвигается по-над стеной ближе к коридору, который уводит к комнатам, пока Ноэ боязливо оглядывается по сторонам в поисках Гретты, которая почти клялась, что в такую ситуацию он ни за что не попадет. — Прошу вас, не надо… — продолжает бессвязно шептать Ноэ, на заплетающихся ногах шагая рядом с Николасом. Комната за комнатой, дверь за дверью (из-за некоторых из них раздаются совершенно бесстыдные звуки, от которых Ноэ безбожно краснеет и спешит отвернуться в другую сторону, словно это поможет избежать звука) они продвигаются в самую глубь, стараясь укрыться от чужих глаз. Рука Лемелена все еще находится в хватке Бельца, и даже нехотя, но ему приходится признать, что ладонь у директора теплая и… Приятная. — Пожалуйста… — Тише. — скорее просит, чем командует (что удивительно) он, взглядывая на него потемневшими глазами, от взгляда которых Ноэ больше не может вымолвить и слова. Он лишь смиренно опускает голову вниз и продолжает идти вслед за ведущей его рукой. В голове отдает болезненной пульсацией, когда за спиной захлопывается дверь — когда они только успели зайти в одну из комнат? — а сзади прижимаются настолько крепко, что Лемелен ненароком чувствует биение чужого сердца. Руки оглаживают сначала плечи, медленно их массируя, спускаются ниже к талии, а после опускаются на бедра и проворно пытаются протиснуться между ног… — Постойте! — осознание ударяет в виски тупой болью: Ноэ вскрикивает, резко развернувшись и остановившись лицом к лицу с Николасом. На лице у того застыла смесь не то испуга, не то непонимания, и все же он в ожидании скрещивает руки на груди, опершись на дверь. Выхода нет, директор в любом случае отрезает все пути к отступлению (в этом случае — только один выход) собой. Недолго думая, Лемелен опускает голову и быстро-хаотично проводит по лицу, стирая в некоторых местах косметику, которую пару часов назад так бережно на себя наносил, а после поднимает разочарованные глаза на Бельца. Макияж оказывается стерт от правого глаза и до самого виска, и на левой щеке: в остальном же все еще проглядывают следы «женственности», но даже этих небольших открывшихся участков хватает, чтобы глаза Николаса успели сменить целый спектор эмоций. Ноэ кривит губы, виновато отводя взгляд в сторону и дожидаясь, пока директор начнет свою тираду со слов «более у нас вы французскому не преподаете». От этой мысли дыхание перехватывает в горле, а глаза предательски начинают слезиться: он все время так грезил обучать, а в итоге закончил тем, что стоит в девичьем наряде, с девичьей внешностью в комнате, куда его привел его же директор, чтобы «научить». Лемелен нерешительно, но все же поднимает взгляд, и встречается с изучающими глазами Бельца, которые пугают не хуже, чем разъяренные. Юбка неловко шуршит складками, прерывая образовавшееся молчание, которое с каждой секундой становилось все гуще, а дышать становилось все труднее. Объясняться смысла не было: Бельц наверняка не из таких, кто станет выслушивать длинные тирады, поэтому, пусть шанса и не было, но Ноэ стремительно идет к двери и успевает даже схватиться за ручку, как чужие руки резко его останавливают и обратно прижимают. Лемелен хочет повернуть хотя бы голову, чтобы банально извиниться, но наступающие слезы позволяют лишь прикусить губу, чтобы не взвыть от обиды. — …В этот раз я закрою глаза на то, что вы, учитель французского, ошиваетесь в таком месте и в таком виде. — шепот над самым ухом пробуждает сжавшееся от волнения сознание, заставляет вслушиваться в слова, которые почти шипят от раздражения. О, вполне в манере вечно строгого директора. — Но вас я никуда не отпускал. Войдите в мое положение: как я буду выглядеть в глазах тех заядлых игроков, если вернусь не позже, чем через… Пять минут, хотя я уходил с явными намерениями осуществить задуманное. К тому же… — голос опасно понижается, переходя почти в насмешку. — Не хочу и себе вечер портить. Раз уж вы работаете здешней куртизанкой, соизвольте сделать то, за что я заплатил. Николас проводит рукой вдоль живота и резво пробирается под слои юбки, оглаживая подрагивающею внутреннюю сторону бедра. Ноэ вздыхает слишком сладко и по-женски — явно не так он должен был реагировать на такие несдержанные касания — и быстро перехватывает чужую руку, проглядывающую неровным очертанием складок, за запястье. Неправильность происходящего отдает тяжестью внизу живота, отчего Лемелен чувствует себя самой настоящей куртизанкой, которой уж точно не впервой делить постель с мужчиной. Вот только для него это неизвестно, оттого пугающе и предвкушающе одновременно. Все происходит слишком быстро: Бельц садится на край кровати, поудобнее усадив Ноэ на свои колени. Встретившись взглядами, Лемелен замечает всю ту же насмешку в глазах и, не сдерживаясь более в желанном порыве, прижимается губами к губам. У директора они непривычно сухие и потрескавшиеся, словно неприветливы к поцелуям. Ноэ отстраняется и с ужасом видит, что оставил после себя бледно-алый след от помады. Прикоснувшись пальцами ко рту, он складывает брови в виноватом жесте. — Простите, я… Я забыл про помаду… — бормочет Лемелен, приложив тыльную сторону руки к губам с намерением стереть остатки косметики, как Бельц перехватывает его, заставляя убрать ладонь, и сам целует, сминая в грубом поцелуе. Ноэ беспомощно упирается руками в чужие плечи, слабо похлопывая в немой просьбе отпустить, но Николас зарывается пальцами в волосы на затылке и жмет к себе ближе, разъяренно толкаясь языком в рот. Крупной дрожью заходятся ноги, в голове приятный туман, сгущающийся с каждой секундой жаркой пытки, которая в конце концов подчиняет себе Лемелена, податливо обхватывающего шею. Они отстраняются друг от друга из-за приятного жжения где-то в груди, и Ноэ невидящим взглядом замечает, что на губах у Николаса размазана его же помада. Бельц опускает руки ниже, сильно сжимая стройные бедра, отчего вырывается всхлип, и ведет выше, к блузке. Неторопливо, пуговицу за пуговицей ловкие пальцы расстегивают ее, а Николас то и дело бросает взгляды исподлобья на Ноэ, что сидит, затаив дыхание, и внимательно смотрит за чужими руками, неосознанно поглаживая закрытые грубым фраком плечи. Стянув верхнюю одежду, взору предстает подтянутое нагрузками тело — Николас про себя подмечает, что Ноэ в самом деле, видимо, служил, иначе бы такого у него не было. Ухмыльнувшись, Бельц опускается взгляд чуть ниже и замечает, как подозрительно натянута ткань юбки идеал между ног. Мягко очертив пальцами по кругу, он слышит несдержанный вздох-свист сквозь стиснутые зубы и полностью накрывает рукой. — Герр Бельц, вы… Я… — бормочет бессвязно Лемелен, пытаясь что-то нашарить руками. Выглядывающе взглянув глаза в глаза, он неуверенно касается первой пуговицы на фраке и поглаживает ее пальцем. Лишь получив запоздалый кивок, Ноэ выдыхает, пытаясь справиться с волнением, бушующем внутри, и избавляет директора сначала от фрака, а после и от жилета с рубашкой, бережно (что странно для их ситуации) откладывая их в сторону. Лемелен восхищенно оглаживает руками открывшееся тело, разглядывая покрытые мелкими веснушками плечи и грудь. — C'est tellement…Вeau. J'ai longtemps voulu savoir si vous avez des taches de rousseur et ci-dessous… — шепчет Ноэ, скромно улыбнувшись, когда Николас встречает его фразу непонимающим взглядом. Он лишь мотает головой, немо прося забыть об этом, и торопливо склоняется, чтобы оставить едва заметный след губ чуть ниже ключиц. Бельц продолжает жечь его недовольно еще несколько секунд, после чего, не увидев желаемого результата, он оставляет это дело и вновь забирается под юбку рукой. Лемелен крупно вздрагивает; дыхание в груди спирает в томном ожидании, бедра сами собой толкаются в услужливо подставленную руку. — Вам нравится, не так ли? Когда это вам делает мужчина. — вдруг спрашивает Николас, обведя большим пальцем головку и размазав по ней предэкулят. Он все еще держит руку под юбкой, не имея ни капли желания снимать ее, слишком уж хорошо она смотрится, обтягивая далеко не женские бедра, да и самому обладателю этих самых бедер, по всей видимости, нравится. — Кажется, и куртизанкой вам быть неплохо. Хотели бы стать девушкой, чтобы подобную ласку можно было получать всегда, когда только захочется? Не очень-то удобно мечтать о мужчине, когда вы сам мужчина. — Герр Бельц… Не-… — Ноэ проглатывает окончание фразы в скулеже, когда Николас начинает оглаживать больно пульсирующую плоть чуть быстрее, крепче стискивая в кулаке. — Прошу вас, м-медленнее… — Вам хотелось бы, чтобы вас звали Ноэла? — продолжает шептать на ухо Бельц, нахмурив брови и покрепче прижав к себе дрожащего Лемелена. Он трепещущей птицей вьется в руках, не зная, куда деться, куда податься, лишь томно вздыхает и жмурит темные глаза, упершись сжатыми кулаками в оголенную грудь, которую несколько минут увлеченно расцеловывал, оставляя помаду. — Чтобы каждый мужчина попробовал хотя бы раз в своей жизни угнаться за вашей юбкой, м? — Гер-рр Бельц… — хнычет тихо Ноэ, уткнувшись носом в сгиб шеи, и пытается восстановить сбитое быстрыми грубыми ласками дыхание. Остатки разума где-то на затворках продолжают кричать о том, что так неправильно: он делит одну постель со своим директором, позволяя тому ласкать себя и шипеть всякие непристойности на ухо. Но Лемелен обманул бы сам себя, если бы сказал, что ему не нравится. — Герр… — Николас, черт бы вас побрал! — недовольно вскрикивает Бельц, подняв голову Лемелена, чтобы их глаза наконец встретились. Ноэ испуганно смотрит на него, поджимая губы и сжимая-разжимая руки. — Меня зовут Николас. — и он утягивает в очередной жаркий поцелуй, позволяя Ноэ притянуть себя еще ближе за шею, даже слегка царапнуть ее короткими ногтями. Выуживая руку из-под юбки под разочарованный вздох, Николас резко опрокидывает Ноэ на мягкие подушки, заставляя того удивленно вскрикнуть, но не оторваться от чужих губ. Все же, как бы им обоим не хотелось, Бельц стягивает алую ткань, открывая себе вид на стройные ноги, и отбрасывает куда-то в сторону, жадно припадая к груди с поцелуями. — Николас… — Ноэ запрокидывает голову назад, вплетаясь пальцами в светлые пряди, и обхватывает ногами за поясницу, так, что их члены соприкасаются сквозь одежду. От такого ощущения пуще краснеют нос, щеки, кончики ушей, и пальце мягче сжимают отдельные пряди от невозможности выразить свой восторг. Никогда и мимолетом не проскакивала мысль, что любовь с мужчиной может быть такой приятной. В комнате стоит приятная удушающая духота, несмотря на то что ни один солнечный луч не пробивается сквозь плотно задернутые шторы. Еще больше распаляют хаотичные поцелуи, россыпью остающиеся приятными ощущениями по всей груди. Короткими прикосновениями губ удостаиваются даже крошечные соски, хотя такое показалось Ноэ чем-то совершенно похабным. Его тело, разгоряченное и разнеженное, подается навстречу, выгибается и извивается под чужой тяжестью. Хочется стать ближе, чувствовать и чужой жар тоже, знать, что он не один этого хочет. Он старается заглянуть в чужие глаза, услышать еще хоть слово, и Николас позволяет ему осторожно поднять свое лицо и прижаться губами к губам. Да, пускай на следующее утро они уже не смогут нормально смотреть друг на друга, но сейчас не существует более ничего, кроме слепой страсти и обожания. Ноэ расцепляет хватку ног, только чтобы Николас смог приподняться и стянуть с себя брюки вместе с нижним бельем. От подобного зрелища Лемелен жмурит глаза и отворачивается, не в силах совладать со смущением. Он чувствует, как руки снимают и с него остатки одежды, поэтому только и может, что слегка двинуть бедрами, помогая в этом, за что получает чувственный поцелуй на внутреннюю сторону бедра, отчего по всему телу распространяются мурашки, и сам он громко вздыхает. На пару секунд наступает затишье, после которого слышится недовольный вздох Николаса, и Ноэ приходится открыть глаза. — Масло. У нас нет масла. — комментирует раздраженно Бельц, ощупывая собственные брюки. Похоже, он или брал с собой флакон, но где-то выронил, или надеялся, что, может, он мог там заваляться. Лемелен стыдливо хмыкает и подбирается ближе к спинке кровати, прижимая к себе колени как защиту от зоркого взгляда. Оглядев всю комнату, он останавливает оценивающий взгляд на комоде, что стоял у дальней стены. — Может, там что-то будет?.. — спрашивает неуверенно Ноэ, ткнув пальцем в нужном направлении. Обернувшись, Николас пожимает плечами (мол, особых вариантов больше нет), и, встав с кровати, подходит ближе, выдвигая верхний ящик. — Не может же быть так, чтобы… В спальне не оказалось масла. — продолжает для чего-то комментировать Ноэ, слыша лишь как перебираются вещи в комоде, после чего Николас поворачивает к нему руку с зажатым между пальцев флаконом. Бельц медленно следует обратно, позволяя Лемелену вдоволь насмотреться на естество и засмущаться от этого еще больше. С тихим скрипом Николас забирается на кровать, одним движением оттягивая Ноэ ближе к себе и раздвигая его ноги. Пальцы оказываются смазаны прохладной жидкостью, и, стоит Бельцу начать погружать первые фаланги одного пальца, как Лемелен хватается за него и машет головой из стороны в сторону, поджимая от боли губы. Николас задумчиво вздыхает, пока Ноэ мечется, то впиваясь в его предплечье, то стискивая пальцами простынь. Меньше всего Лемелен ожидает, что его плоти коснется горячий рот. Он беззвучно вздыхает, закатывая глаза, пока Бельц толкается пальцем глубже и облизывает языком красноватую головку — Ноэ не может определится, что чувствует сильнее, наслаждение или боль. Смятые под спиной простыни неприятно липнут к взмокшему телу, а сердцу в груди колотится так сильно, что вот-вот выскочит наружу. Каждое даже мимолетное касание отдается крупной дрожью, в самом деле доводя до «неземного восторга», который ему обещали. — Николас, Николас, пожалуйста… — шепчет в бреду Ноэ, выгибая поясницу под касания свободной руки и бессовестно толкаясь навстречу губам, чувствуя, как внутри движутся уже два пальца, толкаясь и иногда разводясь в разные стороны. Когда до желанной грани остаются считанные секунды, стоит лишь поглубже толкнуться в чужой призывно раскрытый рот, Николас отстраняется так, что от головки до его губ тянется тонкая нить слюны, которая почти тут же рвется. Лемелен разочарованно стонет, прикрывая глаза. — Вы повторяете мое имя, словно молитву. Неужели вам в самом деле настолько хорошо? — удивленно спрашивает Николас и усмехается, коротко и мокро целуя в щеку. — Вы поразительны. Лемелен краснеет в ответ на внезапный комплимент и облизывает пересохшие губы, пока Бельц достает пальцы из нутра и поудобнее пристраивается между ног, подхватывая Ноэ под колени и разводя ноги шире. Лемелен пробует закрыть лицо руками от невозможного смущения, но Бельц грубым движением пресекает эту попытку, толкаясь внутрь, заставляя того вскрикнуть и крупно задрожать, вцепившись пальцами в его спину. Ноэ тихо скулит от распирающего чувства внизу — недостаточно болезненного, чтобы просить остановиться, но и не настолько приятного. Николас считывает это с чужого лица и послушно замирает, ожидая, пока Ноэ привыкнет. — Вам… Не впервой спать с мужчиной? — вдруг шепотом спрашивает Лемелен, исподлобья взглядывая на Бельца. — Нет… Я имею ввиду, ранее такого никогда не было. — отрезает Николас, отведя взгляд в сторону. Ноэ восхищенно ахает, внимательно рассматривая профиль своего директора, и краснеет все сильнее, как самая настоящая куртизанка. — К чему вам это знать? Да и к тому же не время это сейчас спрашивать… — Vous êtes si doux avec moi. — ласково лепечет Ноэ, приподнимаясь, чтобы коротко поцеловать Николаса, но не замечает, как оказывается утянут в еще один продолжительный и жаркий. — Vous m'avez toujours semblé fermé, et maintenant vous êtes si affectueux. — Прекратите. Вы же знаете, что я ни слова не понимаю. — недовольно фыркает Николас, более из вредности, чем из желания причинить боль, толкаясь глубже. Ноэ взвизгивает и зажимает рот руками, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются слезинки, но все равно скулит тихое: — Давайте же… Бельц начинает двигаться неторопливо, все время всматриваясь и ища хотя бы малейшие проявления нестерпимой боли под собой. Одна из его рук не прекращает хаотично гладить дрожащее тело, медленно и нежно ласкать, перекатывая между пальцами соски по очереди, ведя кончиками пальцев по животу и иногда обхватывая плоть тугим кольцом. Ноэ вьется ужом, хныча и требуя поцелуев мягким, но настойчивым движением руки. Он перебирает между пальцами светлые пряди и прячет бесстыжие стоны в чужих губах, встречаясь языком с чужим. Боль со временем отступает на второй план, и за ней следует все нарастающее удовольствие, скапливающееся тугим комом где-то внизу. — Никол-лас, помедленее!.. — жалобно просит Лемелен, оставляя на массивной спине Бельца тонкие красноватые полосы от ногтей. Его распирает изнутри от слишком большого количества чувств, с которыми он не может совладать, которые берут над ним верх и заставляют целиком и полностью отдаваться другому человеку. Бельц не вслушивается в мольбы, наоборот ускоряясь, ощущая, что и сам не далеко от желанной грани. — Николас! Ноэ сплетает пальцы с пальцами Николаса, приподнимаясь над постелью и прижимаясь к нему. Он почти чувствует, как в том же бешенном ритме бьется чужое сердце, и от осознания этого становится только лучше. Лемелен закатывает глаза, откидываясь обратно на подушки, и, несвойственно для себя, протяжно стонет, когда член входит под нужным углом. Бельц ухмыляется, наконец получив то, что хотел, и двигается теперь только так, впившись пальцами в бедра так сильно, что на следующее утро Ноэ наверняка обнаружит бледно-фиолетовые пятна синяков. Николас изливается первым глубоко внутрь Лемелена, который, благодаря еще нескольким правильным толчкам и резким движениям руки по плоти, кончает следом. Бельц даже не тратит время, чтобы толком отдышаться: медленно выйдя из разнеженного и уставшего тела, он присаживается на край кровати, поднимая с пола сброшенную рубашку и встряхивая головой, сбрасывая прилипшие ко лбу пряди. Ноэ глядит за каждым его движением из-под полуприкрытых век. Как он неспешно одевается, расхаживая по комнате и собирая с пола одежду. В один момент останавливается напротив небольшого зеркала, висевшего рядом с кроватью, и брезгливо проводит пальцами по губам, измазанным помадой. Достав из кармана фрака платок, Николас стирает со своего лица всякие следы чужих губ, а после, чуть пораздумав, склоняется и над Лемеленом. «Ваши губы тоже перемазаны. Негоже будет вам так появится.» — объясняется он, стирая чистым уголком платка макияж. Когда Ноэ полноценно приходит в себя, в спальне Николаса уже нет. Не слышно ни отдаленных шагов, обнадеживающих, что еще можно было бы догнать, ни приглушенного стенами резкого голоса, с которым можно было бы поговорить. Лемелен смущенно поджимает к себе все еще голые ноги и упирается в колени лбом. Дурак, дурак, дурак… *** — Герр Маурер, оставьте нас наедине. — один из учеников Лемелена, удивленно обернувшись через плечо, встречается с грозным взглядом директора и лишь послушно отступает назад, обменявшись еще некоторыми короткими фразами с учителем. Ноэ нехотя приподнимает руку в прощающемся жесте и почтительно склоняет голову, когда Николас, дождавшись, пока юноша быстро выскользнет из класса, при этом попрощавшись и с ним, захлопывает дверь. — Чем могу быть… — начинает было Лемелен, как вдруг его резко прерывает Бельц. — Вы ушли. — констатирует факт он, подняв взгляд исподлобья, от которого прошлись неприятные мурашки по плечам. Ноэ сжимает-разжимает руку и прячет ее за спину, подойдя ближе к своему столу и упершись в него поясницей. Он смотрит непонимающим и невинным взглядом на своего директора, ожидая каких-то объяснений к этим двум словам, что, несомненно, страшно раздражает Николаса. — Вы ушли из того кабаре. Почему? — Вы приходили туда? — восхищенно ахает Ноэ и осекается: наверняка так вести себя, в этих обстоятельствах, ему не положено. Поэтому, виновато откашлявшись, он спешит исправиться, пока директор не успел вспылить. — Вы сказали, что закроете глаза лишь раз. Я решил… Не испытывать судьбу на прочность, поэтому… К тому же, теперь моя жизнь более чем наладилась, я без всяких угрызений совести смог оттуда уйти. Но, герр Бельц, я правда искренне не понимаю, что именно вас разочаровывает. Кажется, вы сами тогда были не в восторге, когда узнали, что это я… Ноэ от страха начинает перебирать собственные пальцы, боясь поднять глаза на Николаса. Что он сможет увидеть в чужих глазах? Ненависть, может презрение или даже отвращение? Но Лемелен в самом деле старается не «испытывать судьбу на прочность», поэтому, закончив говорить, почти сразу продолжает: — Ныне я там не работаю, и вы сами в этом убедились. Можете верить, ни в какое другое кабаре я не ушел. Теперь в этом нет надобности. Ныне я простой учитель французского, и… На стол с грохотом опускается бумажный сверток, словно в нем что-то страшно тяжелое, из-за чего Ноэ, полностью увлеченный собственными мыслями, вздрагивает и чуть отшатывается в сторону. Николас смотрит с ожиданием, скрестив руки на груди, и глазами указывает на сверток, намекая, что Лемелену стоит открыть его прямо здесь и прямо сейчас, не откладывая ни на секунду. Тяжело вздохнув, Ноэ полностью поворачивается к столу и, осторожно взявшись пальцами за кончики бичевки, коей было все обвязано, старательно аккуратно все развязывает, все время сопровождаемый прожигающим взглядом. — Герр Бельц, что бы там не оказалось, я хотел сказать… — Мсье Лемелен, то, что вы учитель французского языка не дает вам права много разговаривать со мной. Открывайте быстрее. — раздраженно обрывает Бельц. Опять. Но в этой недлинной фразе Лемелен подмечает важное изменение, которое заставляет в самом деле ускорится в развязывании странного «подарка». Стоит отодвинуть бумагу в сторону и внимательнее взглянуть на содержащие в ней вещи, как… — Николас! — вздыхает Ноэ, переводя взгляд с Бельца на ярко-алую юбку, расшитую цветами. Николас прощает ему подобную вольность — как и с кабаре — и расплывается в ухмылке, наблюдая, как Лемелен бережно достает предмет одежды, разглядывая его словно впервые. — Откуда она у вас… — Я умею договариваться. — самодовольно замечает Николас, впрочем, уже наполовине пути к выходу. Видимо, единственным, что ему было надо, было просто отдать юбку и вновь исчезнуть, закрыться в своем кабинете и более никогда не пересекатся с Ноэ. Пусть так, но теперь, имея в руках приятно струящуюся между пальцев ткань, Лемелен всякий раз будет вспоминать тот вечер с краской на щеках. Теперь у него есть что-то на память о том ласковом Николасе, который дарил ему поцелуи. — Хорошего дня. Хлопает дверь, и только потом Ноэ бормочет запоздалое «Passe une bonne journée». Он откладывает юбку в сторону, рядом со свертком, и с неким восхищением продолжает разглядывать яркие розы и шипы, которые струятся вровень со складками. Приглядевшись, Лемелен замечает в бумаге небольшой свернутый в несколько раз лист. Оглядевшись по сторонам, как обычно оглядывается ребенок, замышляющий всякую шалость, он торопливо разворачивает его подрагивающими пальцами. Восхищенно ахнув, Ноэ с любовью читает короткую фразу на французском, написанную резким, как и сам его написатель, почерком: «Обменяете на несколько пфеннигов танец на балу?»