Мяу кисс ми

— Я погнал! Надеюсь, вам будет так же весело, как и мне! — Ага. Давай… — бросил Шура вслед уже спине и мокрым завиткам волос на затылке: Лева всегда так стремительно покидал гримерку после концертов, что не удавалось переброситься с ним даже парочкой слов. Сначала он мастерски избегал возможности поговорить серьезно в общем бедламе, смеялся и кричал вместе со всеми, и пил тоже, затем торопливо нырял в душевые, а потом буквально убегал, делая вид, что не слышит окриков и матов. Шура уже порядком устал от такого поведения, но отмазывался и отнекивался Лева так же мастерски, как и просачивался сквозь кордон многочисленных друзей и поклонников, вечно толпившихся у выходов клубов и дворцов культуры. Было в этом что-то ненормальное. Шура искренне не понимал, что мешало Леве развлекаться в их общей компании и почему нужно было обязательно искать приключений на свою омежью жопу в тусовке полузнакомых утырков. А это были именно утырки: никак иначе охарактеризовать чужие, незнакомые запахи, причудливо смешивающиеся с запахом самого Левы, Шура не мог. Он видел этих парней всего пару раз и этих раз хватило, чтобы заметить сальные взгляды и кривые ухмылки, навстречу которым Лева отчего-то выскакивал как восторженная морская свинка, а потом еще и хвастался… Если это вообще можно было назвать хвастовством. Изнутри опалила жгучая вспышка раздражения, и Шура швырнул прочь перекрутивший и влажный жгут футболки, заставляя Любу настороженно замереть, когда этот самый жгут угодил ему прямо в лицо. — Наш патлатый альфа явно не в духе, — отмерев, хмыкнул тот, расправляя ткань и возвращая ее Шуре обратно. — Завали ебало, — больше по инцерции огрызнулся Шура, тем не менее благодарно кивая. Кто вообще мог быть в духе, когда давний друг, ближе которого нет вообще никого, как будто специально избегает тебя и меняет непонятно на кого? Ревность тут точно не при чем, Шура просто переживал за их с Левой дружбу, вот и все. — Поводок — это выход, — изобразив глубокую задумчивость, самому себе кивнул Люба, а затем и заржал, как припадочный, когда Шура замер от промелькнувшей в голове картины. Обнаженные широкие плечи, заискивающий снизу-вверх взгляд светлых глаз из-под копны вьющихся волос… И совершенно никаких дурных компаний поблизости, и чужих запахов на светлой, в родинках, коже. Он потряс влажными волосами, ища взглядом расческу. Нахер. Завтра Лева точно не сможет отвертеться. Надо будет — Шура припрет его к стенке и допросит со всем пристрастием, не оглядываясь на обиды и возмущения. Лучше потерпеть надутые губы и демонстративную самостоятельность во всем, вплоть до абсурда, чем в один «прекрасный» момент… Шура содрогнулся от дурных мыслей. Водитель, который должен был вести их на квартиру к организаторам, уже около получаса ошивался в гримерной, не умолкая и без устали наполняя пластиковые стаканчики, поэтому все, что сейчас требовалось — это быстренько одеться и высушить голову, а затем просто поехать и развеяться над литрами коньяка и приятными разговорами. Все равно Лева придет. Пусть и непонятно во сколько, непонятно в каком состоянии, весь пропахший чужими, — но придет, чтобы утром поглядывать на всех красными, припухшими глазами и устало кривить линию рта, двусмысленно щуриться в ответ на сальные шуточки. Утром стучать пришлось долго. Шура уже начал переживать, что перебудит весь этаж, когда наконец послышалось копошение, а затем дверь номера медленно приоткрылась, являя в щелке заспанную зелень глаз. — Что-то случилось? Хрипловатый голос прикосновением мелкого речного песка прошелся Шуре от макушки до самых пяток, и по какому-то гипнотическому наитию он резко шагнул вперед, без спросу вваливаясь к Леве в номер. Хотя они договаривались… То же самое читалось во взгляде и Левы — они договаривались. Еще черте когда, когда начался пубертат и определилсь роли: Шурик — альфа, Левчик — омега. Шура никогда не станет входить к Леве в комнату без спроса, без четко озвученного разрешения. Он всегда соблюдал эту договоренность, даже когда Леве было херово так, что коротких перерывов между рвотой не хватало на то, чтобы и слово выдавить. Всегда соблюдал… Больше Лева ничего не говорил, но сложенных на груди рук и недовольно нахмуренных бровей хватало, чтобы понять, что Шура облажался. Долго кипевшие в груди страсти: все невысказанные страхи, раздражение и… И да, ревность, черт бы ее побрал! Моментально запузырились и забулькали, заставив Шуру до боли сжать челюсти, чтобы лишнего еще и не наговорить. — Прости. Я просто… «Переживаю. И боюсь, что тебе порвут жопу на твоих бесконечных гулянках. Что ты делаешь, дебил стоеросовый?! Кому что доказываешь?!» — хотелось сказать Шуре, но наблюдая за тем, как Лева отходит дальше, прижимается задницей к тумбочке, а затем и запихивает в рот несколько белых таблеток, он сделал долгую паузу и дальше заговорил ровно и даже с намеком на былую легкость. — Хочу знать, почему мне нельзя ходить с тобой. — И ты разбудил меня только ради этого? Шурик, башкой нигде не бился? Он видел, что часть напряжения пропала, но Лева все еще был настороженным, и важно было сейчас снова не оступиться. — Бился. Забыл что ли? Вечером вчера мы с тобой нехило так Rammstein изображали, — хмыкнул Шурик, едва сдерживая облегченный выдох, когда Лева дернул губами в улыбке. — Хах, точно, у меня потом еще минуты три в ушах звенело. Ну ничего, нужно просто на сцену побольше взобраться, чтобы свободнее было. Уже куда более расслабленный, чем еще минуту назад, Лева вернулся к кровати, падая затем на постель и зарываясь лицом в подушку. Шура же лишь сглотнул, понимая, что бесконечно ходить вокруг да около не получится, и что неприятный разговор все равно состоится. И лучше рано, чем поздно. — На самом деле я тебя обманул. Осторожно он присел неподалеку от друга, пока Лева задумчиво разглядывал его из-за завесы всклоченных вихр. Пропал даже намек на расслабленность, пропала ненавязчивая полушутливая атмосфера — Шура видел в глазах напротив практически страх и терялся в догадках, откуда этот страх мог всплыть. — Да уж догадался я, что все дело не в обидках, — глухо обронил Лева. Медленно он сел и, сцепив руки в замок, обнимая колени, прожигал в Шуре дыру внимательным взглядом, едва заметно и мелко двигая губами. — Лёв, что происходит? Ты ведь помнишь, что нет твоих или моих проблем — есть наши? Шура старался звучать мягко. Даже потянулся рукой, желая прикоснуться, как-то обнять или, может, повалить на кровать, заставить рассмеяться запрещенными приемом типа щекотки. Лева прянул назад, как неласковый кот, и робкая надежда на то, что все решится быстро и просто, развеялась, как сигаретный дым. — А у нас какие-то проблемы? Или, быть может, у меня? Шура только вздохнул. Лева напоминал ему сейчас надувшегося ежа: скрутившегося в шар и ощерившегося иголками во все стороны сразу. Не хватало злобного пыхтения, но дешевое звуковое сопровождение было и ни к чему — хватало искривленной линии рта, чтобы понять, что не получилось. Ну вот не выгорело у тебя, Шур. Пожуй говна, попробуй снова. Если доживешь и позволят. — Не знаю, поэтому и спрашиваю. Я тебе расскажу кое-что, а ты подумаешь и скажешь, есть какие-то проблемы или мне показалось. Вот когда друг уходит куда-то каждый вечер, возвращается заполночь, а я даже не знаю, где он и что делает. Как будто я уже ему и не друг вовсе, как будто, не знаю, лишний я в его жизни, стыдно меня куда-то взять, показать там… Кому бы то ни было, — на этих словах Шура почувствовал, что краснеет — то ли от злости, то ли от легкого стыда, но упрямо тряхнул волосами и закончил, смотря Леве точно в широко и доверчиво распахнутые глаза: — Как думаешь, все тут в порядке или я так, горячку порю? Что ответить Лева нашелся не сразу. Смотрел еще какое-то время, пока под кожей шеи нервно ходил кадык, а затем натянуто рассмеялся. — Второе. Конечно же мы друзья. Просто я хочу… — Ну? — Лева замялся, а Шура, почувствовав слабину, тут же подался ближе. От того, как неубедительно друг играл, как откровенно врал, в крови вскипела такая злость, что на мгновение даже потемнело в глазах. Никак не получалось взять в толк, даже гипотетическую ситуацию в голове себе нарисовать — такую, которая оправдывала бы ложь. Они всегда говорили обо всем откровенно. Никаких секретов, ничего, о чем не знал бы другой. Что же вдруг могло поменяться? Настолько кардинально, что Лева сейчас неубедительно и скомкано мямлил нечто невразумительное, сам понимая, что попался на вранье. — Да отъебись ты от меня! Отдохнуть я хочу, ясно?! — рявкнул наконец друг, тоже выходя из себя и тем самым окончательно срывая Шуре тормоза. — Хуясно! Не юли, зараза! Говнюка надо было поймать и хорошенько проучить. Резко Шура кинулся вперед, желая пару раз вмять кулаки Леве под ребра, но тот оказался проворнее, чем можно было ожидать от кого-то, кто еще пять минут назад осоловело хлопал глазами и пошатывался, сидя на постели. — От кого ты хочешь отдохнуть?! От меня? — Эгоист ебучий, ты можешь думать о ком-то, кроме себя? Схуяли тебе вообще так печет, что я где-то без тебя тусуюсь? Руки убери, блять! — голос Левы взвинтился до крика, но отпускать Шура и не думал. Преодолевая сопротивление мельташащих рук и тела, норовившего выкрутиться и отползти, он взгромоздился на друга сверху, желая надежно придавить к кровати. К сожалению для Шуры, Лева был пусть и ненамного, но крупнее, и справиться с ним было не так уж и просто. — Может, блять, потому, что ты там непонятно с кем и непонятно в каком состоянии, а рядом нет никого, кому я доверяю?! То есть мне даже заходить к тебе в комнату без спросу нельзя, а ты там вертишь задницей и… И… От возмущения Шура даже затроил, не зная, как закончить фразу, тем более, что глаза Левы уже опасливо сузились и теперь прожигали в нем дыру, пока уровень сопротивления спадать и не думал. Злобно пыхтя, они барахтались на кровати, обмениваясь раздраженными шипением и криками на особо удачных пинках или затрещавших в захвате костей. — «И»? Что «и», придурок? Тебя каким образом касается то, как и с кем я себя веду и перед кем верчу задницей? Мамашу выключи, заебал! — И это благодарность за беспокойство?! Быстро говори, чем ты там занимаешься! Наркота, да? Оргии? Ты сдохнуть можешь! Тебя прирежут или порвут — и не вспомнят, кто ты есть! — Это ты об этом думаешь? Да пусть и рвут, зато хоть тридцатилетним девственником перестану быть! Лева понял, что сказал что-то явно лишнее, кажется, одновременно с Шурой. Определенно прошло еще какое-то время после громко брошенной фразы, и лишь после его глаза широко распахнулись, выплескивая наружу страх, пока Шура переваривал услышанное и старался отдышаться после их яростной возни. Воспользовавшись заминкой, Лева завозился активнее, и Шурик, не удержавшись и разомкнув захват на чужих руках, свалился рядом с другом на постель, следом получая ощутимый тычок локтем в нос. — Уй! Он бы подумал детальнее над «тридцатилетним девственником», но жгучая вспышка боли вымыла из головы вообще все, кроме ярко-алой пульсации в переносице. Шура чувствовал, как нерешительно Лева рядом мнется на кровати, шурша простыней и заставляя прогибаться матрас. Открыть глаза все еще не получалось, боль хотелось загнать обратно в череп, но пока не получалось, и Шура не мог видеть ничего, кроме темноты собственных ладоней. Кажется, Лева встал с кровати, а затем на лицо упало несколько прохладных капель. — Прости. Я не хотел. Шура протянул дрожащие пальцы, беря в руку мокрое полотенце и прикладывая его к лицу. Наверняка не поможет уже, но да похуй. Лева выглядел виноватым и окончательно растерявшимся. Усевшись на край и свесив голову вниз, спрятавшись за прядями волос, он нервно ковырял заусенец за пальце, не смотря в ответ и делая вид, что его здесь нет, что он растворился в пространстве, предварительно воспользовавшись машиной времени и не говоря то… То, что он уже сказал. Они оба знали, что машины времени не существует, и что они не агенты К и Джей с волшебными палочками. — Проехали. Лева мгновенно зыркнул на него, проверяя, что же именно они там «проехали», но быстро сник, поняв, что Шура имеет ввиду неудачное покушение на свой нос. — Но я все еще хочу знать, что происходит. Мне ведь можно? Осторожно Шура потянулся к другу, накрывая ладонью плечо, ощущая под пальцами голую горячую кожу и маленькие островки родинок. Он старался заглянуть Леве в лицо, поймать поникший взгляд, но тот упорно отворачивался. По дрожанию Шура понимал, что либо ему сейчас все расскажут, либо Лева умрет от стыда. Хотелось бы первое. — Брось. Я же вижу, что тебя что-то беспокоит. — «Что-то»? Вот уж спасибо за тактичность. Ну, хотя бы звучал друг не ядовитой гадюкой. Скорее просто очень устало. У Шуры еще был шанс. Он молчал, не спеша отдаляться, показывая, что ни он, ни его настойчивость никуда не денутся, и что Леве придется все рассказать, даже если это означает, что его язык отсохнет и сам Лева сгорит, как вампир на солнце. — Ты будешь смеяться. Беззащитно спрятав в ладонях лицо, друг сгорбился сильнее, и, придвинувшись ближе, Шура почувствовал, как Лева дрожит всем телом, а кожа вне согревающей постели и их возни быстро теряет тепло. Потянувшись, он накинул Леве на голову край одеяла, ненавязчиво толкая плечом в плечо в попытке поддержать и отвлечь. У самого Шуры никаких мыслей по поводу услышанного не было. Вообще никаких. Все, что хотелось — это услышать, что думает по этому поводу явно слишком остро переживающий друг. — Я хоть когда-нибудь смеялся? — серьезно спросил Шура, и Лева вздохнул в ответ, подгибая под себя ноги, все еще избегая встречаться взглядами. Ответ был очевиден. Никогда. Даже когда Лева попросил прочитать еще самые первые, самые нескладные стихи, неубедительно соврав про соседа. — Да, меня, знаешь ли, немного беспокоит тот факт, что в свои годы у меня еще не было секса с другим альфой. Поджав губы, нахмурившись так, будто он готовился услышать приговор суда и единственная интрига в этом приговоре — это сам способ казни — Лева наконец впился в него взглядом. Шура молчал, ожидая продолжения, не заставившее себя долго ждать. — И мне так пиздецки стыдно в этом признаваться, даже тебе. Как будто я какой-то ущербный, — он покачал головой, делая глубокий вдох и продолжая — Шура не перебивал. — Я не хотел выглядеть нецелованым профаном, тем более если учитывать, как вы любите делиться друг с другом, сколько раз и кого трахнули. Поэтому я… Ну, да, тупо, ты прав, что со мной могло там что угодно произойти. Но я напивался и просто ждал… Пару раз ко мне приставали, но даже бухой я просто не мог… Не хотелось, чтобы кто-то знал, какой я неловкий и неумелый, поэтому я просто сбегал. Даже так не смог… В полупьяном бреду. Пока Лева говорил, Шура все старательно переваривал. Старался старательно переварить, потому что нес Лева полнейшую поебень. Перед глазами снова потемнело — на этот раз из-за прилива удушливого страха, замешанного на основе из первобытной злобы. Шура даже не мог понять, когда заговорил, из-за чего слова с губ срываются с присвистом: подскочившего уровня гормонов в крови или все же медленно опухающей переносицы. — Ты понимаешь… Что тебя никто не тронул только потому, что ты насквозь пропах моим запахом? Настолько, что я уже и сам этого не ощущаю. Все считали, что ты уже кому-то принадлежишь. Мне принадлежишь. Только поэтому… Никто не прикоснулся к Леве своими грязными лапами. Не причинил боль, не взял силой, не сломал — из-за того, что они неразлучны с самого детства, из-за того, что у них нет никого, роднее друг друга. — Ну… Да. Я даже злился на тебя из-за этого, — со вздохом признался Лева, кутаясь в одеяло. — Что другие альфы воспринимают меня твоей собственностью. Сначала ты раньше меня начал взрослеть и я смотрел на тебя и тех, кто вился вокруг тебя с открытым ртом, потом мотался за тобой повсюду, как дурачок, как жена декабриста — от Израиля до Австралии… В армии меня кормили настолько убойными таблетками, что в норму все вернулось уже к самому нашему отлету из Австралии и… Просто как-то не складывалось, что ли. Так вот и не сложилось. Окончательно накрывшись одеялом, Лева закончил говорить скорее своим коленям, чем Шуре. Кажется, он и правда переживал по этому поводу, и пусть никак не получалось понять, в чем же именно проблема — друга необходимо было поддержать. Сделать так, чтобы Лева вновь только лишь смеялся и рекой изливал из себя стихи и музыку, не думая о проблемах. — Я думаю, что тому, кто по-настоящему тебя полюбит, будет все равно, насколько ты опытный или, наоборот, неловкий в постели. Приподняв многострадальное одеяло, Шура поддел чужой подбородок пальцами, заставляя Леву встретиться с собой взглядами. Сейчас друг напоминал ему маленького несчастного зверька, всеми обиженного и напуганного, забившегося в самую глубокую и темную нору, какую только получилось найти. — Я тебя прошу — не надо больше… Экспериментов, испытаний собственной удачи или… «Попыток проверить, насколько сильно в тебя въелся мой запах», — едва не слетело с глупого без костей языка, но Шура смог вовремя замолчать. — Не надо. Мы что-нибудь придумаем. Только не рискуй собой больше, ладно? В ответ Лева только промычал что-то неразборчивое, снова опуская голову и пряча лицо. Задумчиво и устало Шура потер пальцами виски, гадая, отчего пульсация в переносице относительно затихла, но голова с каждой минутой кружилась все сильнее. Это просто не могло быть сотрясение, удар был не таким уж и сильным, но других вариантов не было… — Я приду уже на саундчек. Купи мне таблеток, пожалуйста. Что угодно кроме тех, которые я пью сейчас — почти перестали брать. Вот и ответ. Медленно он кивнул, поднимаясь затем с постели и забирая с собой полотенце. Они обязательно придумают что-нибудь. Шура готов был в лепешку расшибиться, лишь бы Лева больше не делал глупостей и не загонял себя в клетку. День пролетел незаметно, и только когда подошло время концерта, а на сцену взобрался странно взбудораженный Лева Шура понял, что забыл об одной очень важной вещи. Просьбе, которую он так и не выполнил. А теперь Лева, уже теряющий берега, был готов давать концерт тысячной публике в состоянии, близком к обморочному и полубезумному. Шура так и не запомнил, как все прошло в плане музыки. Он что-то играл, как-то контачился с другими участниками группы, кивал фанатам в зале — не отрывая при этом взгляда от Левы. Тот, большую часть концерта проведя на усилитиле, казалось, в самом центре людского моря, покачивался веткой осины на ветру. Следуя за нотами и тональностями, вел бедрами восьмерки с прикрытыми глазами, купался в волнах жара, исходившего от его же кожи, и едва ли слышал, что он поет и как реагирует публика. И даже когда Шура стащил его со сцены, увел под стоны толпы за кулисы, Лева все еще был раскаленным, и мокрым, дышал сорвано сквозь приоткрытый рот и слепо тыкался губами куда-то в шею, заставляя по коже табунами бегать мурашки, выключая в голове одну за одной, как лампочки, все здравые мысли. Он порывался куда-то поехать, чтобы там пить и продолжить веселиться, но Шура понимал, что если не уведет Леву прямо сейчас из-под перекрестья чужих взглядов — обязательно что-то произойдет. Внимательные глаза как точки оптических прицелов, казалось, следили за ними до самого отеля, до тех пор, пока Шура не толкнул Леву в его номер. Только тогда получилось выдохнуть спокойно — и понять, насколько сильно окружающий их воздух пропах плотным запахом омеги. — Почему я раньше не замечал, что аромат такой сильный? — нервно хохотнул Шура, дрожащими от слабости руками вытряхивая Леву из рубашки. Или не из-за слабости… Приятные мускусно-свежие нотки щекотали ноздри, и Шура чувствовал, что его начинает медленно вести, тянуть прямо к раскаленной, мокрой груди, видимой в разрезе рубашки, поближе к плечам, на которых инстинкты подсказывали поставить свои метки. Сомкнуть зубы на мягкой плоти — до кроваво-синих лунок, до дрожащего болезненного вскрика, что мог бы приласкать ему ухо. Он тряхнул головой, стараясь прогнать дурман вожделения куда подальше. Это Лева. Его Лева. Друг, кто-то, кто роднее брата, ближе, чем собственная кожа. И Шура не будет так с ним поступать. Развалившийся поперек кровати Лева с безвольно раскинутыми в стороны руками смотрел на него в ответ понимающим и одновременно поплывшим взглядом. Водил лениво глазами откуда-то с губ Шуры на его ширинку и обратно, чему-то слабо улыбаясь… Старательно пряча отголоски страха на дне черных расширенных зрачков. — Потому что я никогда не доводил себя до такого состояния. Вот так и понадейся на тебя, — слабо качнул Лева головой, и Шура, спохватившись, торопливо набрал ресепшен, нервно объясняя ситуацию. Девушка на том конце провода вежливо поинтересовалась, нужна ли им какая-то помощь помимо озвученного и знают ли они стоимость всей установленной в номере мебели. Сразу перестраховывалась на случай непредвиденных обстоятельств. Крашеная сука. — Я в душ схожу, лады? Или ты первый? — зло отбросив трубку в сторону, поинтересовался у Левы Шура. Зато одной проблемой меньше — им обещали, что таблетки будут к утру либо же скорая в любое время суток. Лева, ничего не ответив, провел его взглядом до самой двери ванны и почему-то Шуру снова окатила волна жара, пусть друг и не шевелился. Взгляд сам собой возвращался к натянутой ширинке и влажному блеску кожи там, где все же получилось избавить Леву от одежды. Шура думал о чем-то неправильном. Постоять под водой так, как показывали в фильмах — пафосно размышляя о высоком на протяжении часа, чтобы капли стекали по лицу и все такое — не получилось. Смыв с себя немного усталости и прочистив мозги от Левиного запаха Шура думал, что же делать дальше. Он определенно не мог оставить друга в таком состоянии одного. Но и оставаться с ним наедине дольше получаса… Невыносимо. Нервным жестом он провел ладонью по лицу, рассматривая свое отражение в запотевшем зеркале, молчаливо спрашивая у самого себя совета, что же делать. Откровенно говоря, какая-то часть сознания предлагала наброситься на доверчиво предоставившего себя омегу без каких-либо сожалений, и у Шуры от этих мыслей зудели десна, а рот наполнялся слюной. Другая, адекватная часть, справедливо замечала, что это Лева, а не просто какая-то омега, опрометчиво угодившая альфе в лапы. Шура готов был заорать и что-нибудь сломать. Он вышел из ванной совершенно разбитым, приняв малодушное решение пустить все на самотек и будь что будет. Оказалось, что за то время, что он полоскался, Лева успел лечь в кровати нормально. Скомканное одеяло неряшливой кучей оказалось сбитым к ногам, и укрывался друг только тонкой простыней, что совершенно не спасала от лихорадочного румянца и липкой испарины на лбу и в линиях шеи. Медленно Шура, проклиная себя за слабость, подходил ближе. Ему следовало бы уйти — он обязан был уйти, но с каждым шагом запах становился все сильнее, все более манящим, а его собственный взгляд будто бы обретал четкость, улавливая теперь и нервные движения кадыка, и беззащитные линии плеч, и то, каким Лева выглядел… Нуждающимся. В защите и в альфе. В Шуре. — Если это будешь ты — я только обрадуюсь, — уронил Лева слабым голосом, не отрывая голову от подушки. Совершенно обессиливший от буйства гормонов, абсолютно покорный чужой силе — он был готов принять что угодно. Медленно Шура сел рядом, переплетая свои пальцы с раскаленными пальцами Левы, когда хотелось совсем другого, вовсе не такого целомудренного. Он все еще старался думать, как Шура, но все больше власть над ним брали инстинкты, а инстинкты говорили, что куда лучше будет прильнуть к мягкому беззащитному животу омеги и сделать так, чтобы тому было хорошо и легко, спуститься губами ниже, к паху, где все изнывало и мокрело от каждого, даже самого мелкого, сокращения мышц. — Я хотел бы, чтобы это был ты. Останься, — еще тише добавил Лева, отзываясь слабым вздохом, когда Шура коснулся губами тонкой кожи на его запястье, прямо там, где ниточкой бешено трепетал пульс. — Я останусь, — он мягко улыбнулся, потянувшись, чтобы смахнуть Леве со лба влажную прядь волос. — Но я хотел бы, чтобы это был ты. И я. А не букет гормонов и феромонов. Отнять пальцы оказалось куда сложнее, чем Шура предполагал. Он думал, что вот она — прядка. Стоит ее убрать — и все, можно отдаляться. Вместо этого пальцы будто сами по себе скользнули дальше, за ухо, зарылись в мягкие, густые волосы. Лева вновь откликнулся хнычущим выдохом, и в глазах снова плеснулась тьма. Всего лишь… Всего лишь сжать ладонь, потянув на себя, уткнуть ртом в ширинку — омега будет только рада, омега сейчас и просит лишь этого одного. Сдавить за затылок, заставляя запрокидывать голову, и чтобы обязательно вывалил язык из пошло открытого рта, и смотрел снизу вверх так раболепно и вожделеюще, возбужденная и жадная мокрая сука… Лева поднялся сам. Шура уже готов был ощутить тяжесть его тела на своих коленях, но друг, пошатываясь, прошлепал мимо в сторону душа. Начала шуметь вода, и Шура зарылся дрожащими пальцами в волосы, медленно возвращаясь в «здесь и сейчас», понимая, что его ожидает ночь, наполненная безумием. Не остаться он не мог, остаться было равносильно самоубийству. На улице было еще чересчур свежо, чтобы спать всю ночь с открытыми окнами, но Шура жадно вбирал в легкие прохладный воздух, не мог им надышаться и ощущал, как из головы пропадает опасный, липкий туман. Вылетает в раскрытой окно вместе с запахом Левы, осевшим в номере, кажется, на каждом предмете мебели, на самой маленькой безделушке. Шура даже подумал, что этот запах будет ощущаться здесь еще долго, и другие альфы смогут его почувствовать и заинтересоваться, а затем из ванной выполз Лева и отвлек его от размышлений о глупостях. Друг выглядел измученным и нисколько не посвежевшим. Шура кивком указал на одеяло, и Лева послушно укутался в толстую ткань. — Я все еще могу остаться? Лева долго не отвечал. Тяжело, глубоко дышал, и в полумраке номера Шуре казалось то что друг медленно засыпает, то что буравит внимательным и обиженным взглядом где-то в районе брюшины. — Да. Обнимать Леву было боязно, пусть они и не впервые спали в обнимку — квартирники тоже бывали всякие, как и условия, в которых приходилось спать, упившимися при этом до потери памяти. Все еще беспокоило возбуждение, которое, кажется, не думало спадать, Лева под рукой периодически вздрагивал и шумно сопел, но мягкие завитки волос у него на затылке, щекотавшие нос, насквозь пропахшие ярко-выраженным запахом, внезапно убаюкали, и Шура сам не заметил, как уснул, бережно прижимаясь к чужой спине. Утро началось с копошения под боком. Не успев толком проснуться, Шура заворчал, крепче сжимая кольцо рук, и копошение ненадолго утихло. Открыв глаза, он увидел Леву. Тот был близко-близко: получалось рассмотреть каждую крапинку в светлых глазах и контур обветренных губ. Пропал лихорадочный жар, со лба исчезла неприглядная испарина — острая фаза течки миновала. Шура лениво улыбнулся, Лева в ответ — нервно сглотнул, и только после пришло осознание, что они в одной постели, что они обнимаются и что одежды на них по минимуму. Ситуация как минимум неоднозначная, как максимум — двусмысленная, учитывая то, в каком состоянии вчера был Лева. — У нас ничего не было, — поспешил успокаивающе заверить Шура, в самый последний момент удерживая себя от того, чтобы не погладить мягкий прогиб чужой спины. Лева какое-то время всматривался в его лицо, выискивая отголоски лжи, а затем видимо расслабился, поддавшись какому-то наитию, потянулся навстречу и в коротком нежном жесте прильнул к губам. — Спасибо. Он старался звучать беспечно, почти весело, но снова выдавали глаза: переполненные страхом, опасением, что отвергнут или посмеются. Как будто Шура был кем-то, кто мог не оценить этот подарок, не принять его со всем возможным трепетом как величайшую драгоценность этого мира. — Я уже говорил, что тому, кто полюбит тебя, будет все равно на твой опыт в постели, — ухмыльнулся он, возвращая поцелуй, и Лева быстро перестал смущаться, принимаясь старательно отвечать и мягко вздрагивать и вздыхать в ответ на ласкающе прошедшиеся по плечам ладони.