Разбитые губы и шоколадные сигареты

🍭🍭🍭

Маленькие колеса разноцветного скейтборда шуршали по асфальту. Темное покрытие пылало из-за солнца, что уже клонилось к закату. Потертые кеды, шнурки развязаны, толкаются от земли, разгоняя доску еще быстрее. В волосах запуталась мука, кусочки пыли и солнца. Поцелованный небесным светилом парень ехал впереди, его соломенные волосы колючие, из-за жесткой воды, попадают в глаза и рот. Пара карамельных конфет на палочке таят за щеками, оставляя на языке привкус колы и арбуза. В задних карманах широких шорт болтается по букету из полевых цветов, что постепенно редеет, уносимый ветром. Они спешат посмотреть на закрывающиеся подсолнухи. В черных волосах цветные заколки, что подарил горячо любимый друг. Тут от ярко-белой ромашки, до нежно фиолетовой бабочки, что порхает в запутанных прядях. Хенджин приезжает сюда каждое лето, и каждый раз Феликс придумывает что-то новое, незабываемое приключение. Потертые доски превращаются в яркие скейтборды, разрисованные различными надписями и кислотными цветками. Пустые, обожженные солнцем шеи украшают ожерелья, сделанные из цветных бусин разных размеров. Тонкие ниточки наушников тянутся из плееров, что обклеены стикерами и наклейками с героями мультфильмов. На разбитых от множественных падений коленках расцветают раскраски-пластыри, на них скачут динозавры, нарисованные маркерами. И каждое лето наполнено запахом мятного чая, холодной воды, чупачупсов с колой и арбузом, ромашками, спиртовыми фломастерами и шоколадными сигаретами. Воздух разряжен, духота говорит о том, что ночью пойдет дождь, но ребят это не останавливает. В старых рюкзаках припрятаны плед, вода и карамельные конфеты на палочке, остальное им даст лес и поле. Они укатили далеко за пределы деревни, где в ряд стоят разноцветные домики, всегда пахнет свежими блинчиками и другой выпечкой. Где-то там, где глаза слепит яркая полоска света, виднеется море из желтых цветов. Теплый ветер раскачивает их из стороны в сторону, обрывая черные семечки, что падают во влажную землю. Колеса шуршат, играя необычную мелодию, что приятно греет слух. Ноги болят от долгой езды, волосы растрепались, а во рту застыла сухость вперемешку с карамельной сладостью. Феликс спрыгивает со скейта, тут же ловит его руками и шагает на мягкую почву. Кроссовки пестрят акварельными рисунками, звери с них падают в землю, окрашиваясь в черный чернозем, что кусками стекает обратно. Высокие стебли подсолнухов перекрывают взор, но парень уверенно идет вперед, ладонями отодвигая преграды. Зеленые деревья мягкие и теплые от июльского солнца, а их кроны, окрашенные в черно-желтый, пестрят всеми запахами поля. На языках стоит вкус козинаков, когда на пальцы падает несколько семечек, позже раскалывающихся на двое в горячих ртах. Земля под ногами продавливается, заставляя буквально утопать в ней, но не переставать двигаться дальше, к небольшой опушке в центре посева. Покрывало с котами накрывает небольшой кусочек зеленой травы, и сюда же падают два уставших от долгой поездки тела. Белые, засахаренные конфетами и ягодами зубы грызут пластиковую палочку от чупачупса, пока на их макушки падает заходящее солнце. Небо над головами окрашено в алый, как кровь что сочиться с разбитой губы Феликса. Он не вошел в поворот, больно ободрав руки, колени и обзавелся припухшей губой, что ныла и требовала поцелуев. Он вечно облизывал ушибленное место, в надежде зализать потребность в чужих касаниях. Они жили в соседних домах, точнее нет, Феликс тут жил, а Хенджин приезжал на все лето из города. Почти все свободное от домашних дел время блондин проводил с другом, возил его в соседнюю деревню и на речку, тащил на ромашковое поле и собирать чернику в темном лесу. Он был здесь в своей стихии, с криком лез в крапиву за укатившимся мячом, отчаянно прыгал в грязь и купался голышом. Все здешние дети были такие же - пропахшие лесом, речной водой и тиной, но не Хенджин. Привыкший к городскому удобству он долго привыкал к своему отчаянному другу, сжимал пальцы проходя по лесу, недоуменно смотрел как из воды показываются белоснежные ягодицы и с брезгливостью отодвигал немытые ягоды. И это цепляло, заставляло идти за ним, искать в траве шлейф дорогих духов, трогать нежные, нетронутые работой руки, гладить мягкие, еще не опаленные солнцем волосы. Феликсу нравился брюнет, очень нравится, но дрожи в коленках, до вспотевших ладоней и звездочек перед глазами. Он был другой, заботливый и милый, внимательный и до блеска чистый. Его не хотелось исправить, только показать что такое радость, с треском разрывая футболку и затаскивая кричащего парня в ледяную речную воду. Он привозил из города леденцы, яркие краски и пластыри с рисунками, потому что у Феликса их не было. Он любил надевать длинные наушники, садиться у прожженного плеча, протянув тонкую нитку, включать красивую музыку и смотреть на луну. Хенджин был как из сказки, что рассказывают в детстве, поэтому и приковывал цепкие, вечно горящие детские глаза. Феликсу позволялось все: кусать в холодные плечи, слизывать ягодный сок с пальцев и лежать на теплой груди. Ему можно было вытаскивать чупачупс из чужого рта, связывая пухлые губы сладкими нитями, пускать пальцы в шелковые волосы, котенком льнуть под острые бока. Но этого было мало, мальчик, что был поцелован самим солнцем, хотел целовать луну, в эти губы цвета спелой клубники. В губы, что вечно сжимали фильтр пахучей сигареты, дым которой пропитался шоколадом. Так пахли брауни, что готовила мама Ли, и наверное это заставляло парня с упоением наблюдать как серые клубы растворяются в золотых лепестках подсолнухов. Цветы, казалось, впитывали этот яд, продолжая немного качаться, потихоньку опуская шапки к земле. На небе одна за другой распускались звезды-фонари, дырявили алое небо, приносили теплую ночь на хрупких плечах. Феликс сорвал ярко-зеленый, совсем молодой росток осоки, тут же чувствуя кисловато-сладкий вкус на искусанном языке. В соломенных волосах запутался дым и кусочки земли, что кляксами выделялись в светлых нитках-прядях. Тишина разрывалась стрекочущими кузнечиками, что перепрыгивали через ребра, поющими отовсюду птицами и легкими взмахами бабочек. Если прикрыть глаза, можно услышать как где-то голубого под землей течет ручей и фырчит крот. А еще можно услышать как вздымается чужая грудь и как там бьется горячее сердце. - Смотри, - с выдохом дым вылетает вверх, где небо уже почернело и лишь вдалеке можно заметить бордовый закат. - Облака похожи на котят. Блондин устремляет глаза к небу, туда, куда указали тонкие пальцы. Среди белоснежных звезд плывут кораблики-облака, птичьими перьями качаясь на ветру. Так низко, кажется что если протянуть руку, то можно потрогать эти махровые лоскуты. Красиво… - Этот на лисенка похож! - на ногте наклейка-одуванчик, остальные же в потертом нежно-голубом лаке. Хенджин осторожно берет чужие пальцы в свою руку, сплетает, срастается или прирастает как сорняк, еще пока не решил. Тепло чужого тела бьет током в самое сердце, пронзая то запахом земляники, которой пропахла чужая кожа. Черные глаза отражают звезды что медленно расцветают на небе, заставляя Хвана подскочить на ноги не разжимая пальцев и помчаться по полю, утягивая друга за собой в этот черно-желтый лес. Лепестки и листья бьют по лицу, щекотят нос вызывая приступ чиха, они мешают бежать по прямой, заставляя петлять между золотых шапок. Смех звонкий, как лесной ручей, он льется по огромному полю, солнечными зайчиками скачет по лепесткам, сладкой карамелью оседает в горле. Они ладонями ловят заходящее солнце и прижимают к груди, желая оставить его там, под острыми ребрами, где мягко колотятся сердца. Не так далеко распустился небольшой лесок, темной кляксой расплывается во тьме. Хенджину не страшно, у него в ладони солнечный зайчик, мальчик, которого поцеловала самая большая звезда. Они крепче переплетают холодные пальцы, кидаются в чащу как в воду, кроссовками проминая опавшую хвою. Их колени стерты от многочисленных падений, руки заклеены пластырями, а в волосах запуталось что-то теплое и мягкое. Это было детство, такое пронизывающее и родное, оно из последних сил цеплялось за обожженные солнцем пряди. Дети сгорали в июльских лучах, но никогда дотла, резво пробирались по поваленным веткам, сквозь картины, сплетенные пауками, прямо туда, где луна освещала посеянную ягодами поляну. Кусты еле прикрывают щиколотки, они раскрыли свои объятия для ловких пальцев, отдают свои дары во владение голодным ртам. У Феликса маленькое ведерко, куда беспощадно падает свежая черника. Она окрашивает подушечки пальцев в сине-фиолетовый, застревает на зубах темными пятнами, оседает на языке свежестью и летом. По ней ползают маленькие жуки, в хрупких как хрусталь листьях потерялись пауки, что прячутся от огромных людей. В лунных лучах живут дети, что со смехом набирают горсти ягод в рот и прячут их за щеками, смакуя темный сок. Почти у самого уха пролетает сова, с характерным уханьем обрушивается на еловые ветки. Под ногами стелется паутина из заячьих следов, проворный и прыгучий, он петлял от хитрой лисы, что вела его из самой чащи. На высоком дереве щелкает зубами рыжая, как деревенская кошка, зубастая белка. На земле, стоя в разноцветных кроссовках, на покрытой мхом и сырой почве, тихо хохочут дети, пряча яркие улыбки за грязными ладонями. Лес живет своей жизнью, с радостью принимая двух заблудившихся фей, что наверное перепутали пронизанную лучами луны опушку со страницами детских сказок. Разноцветные колеса разрезают громкую тишину, бьются об асфальт громом, несут ребят дальше, туда где остывает вода. Рюкзаки давят на спину, непосильным грузом тянут куда то назад, туда, где теплятся остатки дня, на еще горячей дороге. Теплый, как парное молоко ветер, треплет волосы, поднимая заколки в виде бабочек и цветов в небо. В руке болтается наполненное ягодами ведерко, на окрашенном в синий языках стоит вкус леса и пожеванной хвои. В ногах застыла мягкость сырой земли, мха и зеленого ковра из опавших листьев. В ушах звенит луна и колыхающаяся пшеница, что беспощадно царапает щиколотки. Они идут сквозь ромашковое поле, сжимая подмышкой разрисованные всеми цветами радуги скейты. Белоснежные цветы поцелованы луной - зеркалом солнца, светятся, как огни на новогодней елке. Лепестки мнутся под грязными подошвами, но тут же встают обратно, влекомые серебристым цветом. Хенджин срывает один цветок, прокручивает между пальцев, вдыхает мягкий аромат и цепляет за чужое ухо. Стебель путается, теряется в соломенных прядях, а глаза еще больше сверкают. В зрачках взорвалось усыпанное звездами небо, в руках млечный путь, а на языке больше полусотни созвездий. Разбитая губа сохнет, кровоточит и требует поцелуев, но её нагло облизывают, оставляя пару точек-звезд на не зажившей ранке. Трава щекочет ступни, кроссовки валяются у кромки ледяной воды. Туда же летит ненужная одежда, тишину нарушает смех, такой детский и яркий, что глаза слепнут. В воздухе витает счастье, чистое, кристаллическое как водная гладь, в которой отражается серебряная луна. Они снова сплетают пальцы, дышат тяжело и рвано, несутся по мягкому песку, прямо в серебро. Мурашки по коже бегут, с одного на другого через руки передаются, брызги взлетают к небу, разрывают его на тысячи осколков и вновь падают в огромное зеркало. Горячие ладони Феликса окольцовывают чужую шею, тянут за собой под воду, туда, где прозрачный метал перекатывается в пальцах, где летают пузыри воздуха. И они ныряют. Глаза щиплет, конечности онемели от холода и только грудь горит адским пламенем, там бешено колотится молодое сердце. Маленькие звезды-пузыри взлетают, кружатся вокруг, не успеваешь следить. Обожженные солнцем, разрисованные маркерами, усыновленные природой дети - летят. Под их ногами нет дна, только блестящая вода, она повсюду, она пронзает насквозь, заставляет сжимать крепко кулаки и удивленно распахивать глаза, наблюдая за пронизанной лучами луны водой. Они смотрят друг на друга, прожигают глазами, и смеются в лицо, раскидывая пузыри воздуха. Кислород разрывает гортани и легкие, по голым и холодным плечам стекают блестки. В ладонях греется ртуть, а в ней отражаются звезды, что плавно перекатываются в серебряной жидкости. Капли стекают в волос, что облепили лица, попадают в рты и остаются там сладким осадком с привкусом цветов. Лето давит на плечи, тянет глубже в холодную воду, заставляя кожу покрываться мурашками, тело двигаться чтобы согреться и льнуть под чужие ребра. Феликс цепляется за острые плечи, целует в ухо, кусает и тут же зализывает, как игривый котенок. Он толкается ногами от илистого дна, птицей поднимается над водой и снова падает, ладонями ударяясь о водную гладь. Хенджин смотрит как луна целует солнце, как облизывает тонкие, покрытые веснушками плечи, как скачет на белой груди. Он смотрит и не может сдержать улыбки, быстро шевелит ступнями под водой, подплывает ближе, брызгается, чтобы посмотреть как жмурится его друг. Глаза-бусинки слипаются, их почти не видно из-под выгоревших на солнце ресниц, носик поджат, брови сведены к переносице, а на губах застыло лето. Брызги оседают в волосах звездами, светят и проглядывают сквозь белоснежные пряди-нити. Пустить бы туда пальцы и плести себе свитер из солнечной пряжи. У Феликса сердце в пятки уходит, когда черные глаза смыкаются на нем оковами, что сцепляют руки и ноги, лишая движения. Жар проходит по всему телу, он краснеет, прячет веснушчатое лицо в мокрых ладонях, вдыхает влажный воздух и вновь ныряет под воду. В темноте, одними пальцами находит чужую лодыжку, цепляется пальцами и тянет на себя, в пучину, в лед. Осколки-брызги взлетают, туда где луна пронзает небо, где звезды-булавочки проткнули ночное полотно, туда где не торчат мокрые макушки. И вода заполняет глаза вновь, горло разрывает смех, а кожу изрезал холод. Хорошо… На берегу тепло от чужого острого бока, от тонких пальцев что перебирают соломенные волосы, от горячей кожи. Плед с котами впитывает стекающую с детей воду, пахнет мятным чаем, что был пролит на него из термоса, и бабушкиной выпечкой. На языке тает привкус шоколадной сигареты, в носу щиплет вода и ядовитый дым. В серых клубах теряешься, бродишь как в лабиринте, но вновь сталкиваешься с клубничными губами, что сжимают фильтр. Они, изрезанные солнцем, ледяной водой и ромашками, вдыхают то, что губит красоту. Феликс тянет губы к сладкому фильтру, придвигается ближе, под пальцами ощущая хрупкие ребра. Там расцветают лилии, сплетаются стеблями меж костей, цветут и притягивают взгляд к белоснежной коже-лепесткам. Хенджин ловит горящие глаза на сигарете, протягивает к разбитым губам, улыбается мягко, по лунному. Поцелованный самим солнцем парень затягивается с чужих рук, сжимает запястье, льнет ближе, вдыхает сладкий дым сигареты. Давится, яд обжигает горло до кровавых облаков перед глазами, но как же сладко на разбитых губах тлеет бархатный дым. Брюнету смешно, его смех уже не детский, перекатывается по горлу, касается кожи, целует веснушки на теле, поднимает волосы на макушке. Он запускает тонкие пальцы в соломенные пряди, ворошит, вьет гнездо для птиц и солнечных зайчиков. Он любуется котенком, что не перестает смотреть на него как на произведение искусства. За острым ухом, как приросла, виднеется мокрая от озерной воды ромашка. Белые цветы щекочут пальцы и предплечья, качаются на легком ветре, пускают аромат по полю, где кричат кузнечики и орут лягушки. Эта тишина оглушает, она громкая и живая, на столько, что страшно. Теплый ветер сушит волосы, целует нежную кожу, оглаживает голые плечи. Хочется раствориться в этом запахе цветов, пресной воды и клокотании лягушек. Хочется просто забыть о том, что по возвращении домой Хвана ждут бесконечные подготовки к экзаменам, поступление, сбитый режим сна и жуткий холод, что прийдет зимой. Хочется вечность лежать на ромашковом поле, гладить соломенные волосы и слушать, как легкие волны бьются о песчаный берег. Дышать чистым лесным воздухом, ломать зубы о твердые леденцы на палочках, стирать колени в кровь, падая со скейта и травиться дымом сигарет. - Феликс. - волосы под пальцами дергаются, говоря о том, что Хенджину удалось привлечь внимание парня, так правильно расположившегося на его груди. - Это мое последнее лето здесь. В глазах темнеет от резкого подъема, сквозь дымку и туман, что опустился на землю, ловят чужой силуэт, щурятся. Шутит. Черные глаза сверкают, сквозь них видно, как в душе загораются звезды. Или сгорают? - В смысле? - он наклоняет голову чуть вбок, давая обожженным прядям скатиться к плечу. - Ты же знаешь, что мы недавно похоронили бабушку. - говорит без вопроса, ведь они вместе стояли на похоронах, со всей деревней, вокруг черной и мрачной могилы. - Нас тут больше ничего не держит, дом и хозяйство продадим, поедем в город… - А я? - он смотрит с надеждой, чистой, как вода в озере, и так же как и она, пускают мурашки по голой спине. - Ты мой друг и я ни за что не оставлю тебя! - он ловит чужие пальцы, прижимает к своей груди, устремляет глаза на друга, искренние и блестящие. - Мы будем переписываться, присылать фотографии… - Ты мне нравишься. - слова слетают с языка раньше, чем блондин успевает подумать, но отступать некуда. Хенджин отшатывается, глядит внимательно и насквозь, мягко, как облако выдыхает чужое имя. - Феликс… Он врезается в десна, в засахаренные леденцами и ягодами зубы, в клубничные губы, на которых застыл привкус шоколадных сигарет. Припухшая и кровоточащая рана саднит, но ему плевать, он сжимает тонкие плечи, прижимается грудью к чужой, чувствуя как бешено колотятся сердца. Белые ресницы дрожат, щекочут место под бровями, сбрасывают капли воды, что похожи на звезды. Он не умеет целоваться, но с жаром кусает в губы, желая не то съесть, не то просто попробовать. Отшатывается назад, прикрывает рот ладонью и смотрит испуганно. Поверить не может что сделал это, на чужих ключицах следы от его пальцев, они ожогами остались на теле. На губах застыл вкус клубники в шоколаде и он жадно облизывает их, чтобы оставить на языке. А Хенджин молчит, лишь думает, напряженно и казалось бы, вечность, а на деле не больше семи секунд. Феликс готов к любому ответу, но если друг хочет разбить ему сердце, пусть сделает это сейчас и быстро, пока у него еще есть шанс уйти. Он пообещал себе, что умрет на руках Хенджина, что ж, сейчас он может исполнить свое желание, ведь брюнет придвигается ближе, заглядывает в глаза и целует в ответ. Он не кусает, а делает это мягко и плавно, ведет Феликса за собой по этому лабиринту, не то к выходу, не то в тупик. Под веками распускаются звезды, на коже мурашки образуют созвездия, в тех местах, где свои отпечатки оставляют чужие пальцы. Они мнут ребра, гладят по бокам, гуляют в волосах, целуют шею и греют сильнее июльского солнца. Юркий язык, к которому прирос вкус шоколада, проталкивается сквозь разбитые губы, мажет по нёбу, заставляя пару раз содрогнуться и сплетается с чужим. Он змеей вьется по кругу, ласкает и льнет ближе, заходит глубже, казалось бы в самую глотку. А Феликс отчаянно хватается за холодные плечи, царапает кожу, чтобы не упасть, не сорваться вниз, в неизвестность. Он спиной чувствует плед с котами, что пропах мятным чаем, когда то пролитым на него. В груди разгорается солнце, обжигает живот, спускается ниже, вместе с мокрыми поцелуями что покрывают его тело. Он дрожит под чужими руками, дышит прерывисто, извивается, выгибается навстречу горячей груди над ним. Феликсу нравится Хенджин, сильно, до дрожи в коленках и тремора в руках, до головокружения и потери дыхания. До разбитых в кровь губ, на которых остался вкус шоколада от чужих сигарет. Плед предательски съезжает в сторону, отдавая детей во власть белоснежных цветов. Их кровать - ромашковое поле, их дыхание - теплый ветер, их пища - все то что им дала земля и сладкие леденцы на палочках. Детство заканчивается там, где начинается похоть, где глаза застилает красная пелена, где вместо пения птиц слышатся томные вздохи, где колени сбиты не из-за скейтборда. И солнечные зайчики в волосах меркнут, сменяются чем то большим, статным и взрослым, а голова забита грязными мыслями, как еще больше прижаться к горячим плечам. Феликс приподнимает бедра, касается чужого белья, чувствует возбуждение и тает, мгновенно и необратимо, как приторно сладкий пломбир. - Останови меня. - брюнет шепчет в шею, не в силах оторваться от белоснежной кожи. - И не подумаю. - выдыхает клубами пара в небо, туда, где головы покрыл густой туман. Клубничные губы мажут, лижут и ласкают, соединяют поцелуи солнца в рисунки, ведут дорожки, путаются, идут дальше, не переставая. Пальцы мнут кожу, глядят солнечные ожоги, сжимают соломенные волосы, ломают ребра. Хенджин не знает, что с ним, но само тело требует касаний, хочет целовать и обнимать, вшить под кожу, срастись или прирасти как сорняк, еще не решил. Он, как зеркало солнца, отражает каждое движение, каждое касание, каждый томный вздох, ловит его губами, чувствует металическую кровь и жадно её глотает. Он горит, обожженный самой яркой звездой, и сгорает дотла, не в силах отвести глаз от изрезанного веснушками тела. Блондин ловит чужие ладони, откидывает от себя и опрокидывает друга на цветы. Они окольцовывают горячее тело, мнутся и щекочут кожу, пока Феликс умещается между чужих ног. Ловит чужие глаза, которые смотрят с удивлением и так похотливо темнеют, что приходится громко сглатывать. Он облизывает припухшую губу, поправляет ромашку за ухом и улыбается, так ярко, что можно ослепнуть. Чистый на столько, что кажется пошлым. Медленно опускается к чужим бедрам, целует во впалый живот у самой кромки белья, и растекается лужей, когда слышит одобрительный вздох сверху. Он придает смелости, решимости, что так не хватало ему все это время, пока он молча смотрел на друга со стороны, не в силах признаться. Пальцы ледяные, от них давно ушла вся кровь, куда-то вниз, где желудок связывается в плотный узел и тянет, ноет и требует внимания. Трогает невесомо, подцепляет резинку боксеров, опускает ниже, высвобождая пульсирующий орган из плена плотной ткани. Феликс выдыхает вместе со вздохом, еще не решив, удивляется он или это накатившее резко возбуждение. Сглатывает тяжело и вязко, оставляет легкий поцелуй на головке, пробует на вкус солоноватый предъекуляр и языком мажет по горячей коже. Ему не страшно, во власти солнца серебристое-зеркало луна, что не отталкивает, а лишь притягивает за волосы. Хенджину плохо, ему нечем дышать, а картина, что разворачивается перед глазами, заставляет с упоением наблюдать за всем этим и медленно умирать. В зрачках огонь, и он щекочет обгоревшие ресницы, сжигает дрожащее от чужих касаний тело. Чертовы ромашки режут спину, холодный воздух дерет глотку, смешиваясь с хрипом, что вырывается наружу сам того не осознавая. По венам растекаются чувства, зубодробительными леденцами, сжигающим гортани солнцем, ледяной озерной водой, шоколадными сигаретами, соломенными волосами и разбитыми губами. Слезы стразами скапливаются в уголках сияющих глаз, они застыли там, словно наклейки на старом плеере, что покоится в кармане шорт. Мокрая от слюны головка легко проталкивается сквозь саднящие губы, бьется о нёбо, кружится каруселью вокруг языка. Блондин забывает как дышать, когда чужие пальцы чуть сжимают его волосы, подталкивая опуститься еще ниже, к гладковыбритому лобку. Он кончиком языка ведет от основания и обратно, трепещет, обмазывает сладковатой слюной, что обильно выделяется во рту. И млеет от легких поглаживаний на своей макушке. Опускается ниже, проталкивает пульсирующий орган почти что в самую глотку, давится, через силу сглатывает слюну и пускает вибрацию вверх. Хенджин выдыхает сквозь зубы, почти рычит и сжимает волосы так сильно, что казалось сейчас вырвет их с корнем. Феликс готовился к этому моменту, казалось бы, с 14 лет, смело сжимает в пальцах чужой орган и ведет вверх-вниз. Целует, лижет, опускается ниже и вновь вытаскивает из своего горла, постукивает по разбитым губам, надавливает большим пальцем на урерту, доводя брюнета до сладких криков, что растворяются в ночи. С чмоком освобождает наполненный слюною рот, тут же оказывается прижат к ромашковому полю. О как красиво ночное небо, усыпанное звездами, и как прекрасен тот, что перекрыл весь взор. Черные пряди щекочут лицо, теплый воздух вылетает с перерывами, руки шарят по чужому телу, ищут за что зацепиться. Он мнет ребра, касается легких, усыпает поцелуями кожу. И как остановиться, когда холодная река неумолимо ускоряет свой темп и несется к обрыву? Как выплыть из пучины, что норовит вот-вот проглотить тебя с головою? Как луне, что всю жизнь жила рука об руку с сестрицей солнцем, вмиг расстаться навсегда? Веснушки, чертовы созвездия на бесконечной коже сводят с ума. Хенджин смотрит в светлые, как безоблачное небо глаза, касается бархатной кожи, целует искусанные и разбитые губы, проводит пальцами между влажных ягодиц. Мажет языком по веснушкам, ладонями сжимает талию, до поломанных костей. Он старается быть нежным, сдерживает в себе желание вкусить этот запертый плод, проглотить не разжевывая и насытиться сполна, и сам руки убирает. Искусство не терпит спешки, а Феликс - самая красивая картина, что он когда либо видел. Ветер на плечах приносит влагу, что собрал над кромкой воды. Он срывает белые лепестки, несет их через поле, кидает на влажную землю и на голую спину, что нависает над чужим телом. Жарко, они словно попали в ад, но почему здесь хорошо как в раю? Почему разрывающее чувство наполненности отзывается в груди музыкой, кажется таким правильным и нужным? Может потому что так и должно быть? Чтобы два обожженных июльским солнцем подростка, целовали в губы так пылко и жадно. Чтобы разбитые колени саднили под чужими пальцами, чтобы засахаренные леденцами зубы кусали бархатную кожу, чтобы шоколадные сигареты мялись в кармане отброшенных в сторону шорт. Может, так и описывают любовь? Внизу живота давит и рвет на части, так приятно и больно, что блондин скулит и радугой выгибается навстречу. Собственный член требует внимания, но он потерпит, ведь по простате попадают вновь, вырывая вскрик. Хенджин прожигает глазами, кусает в ключицы, облизывает разбитые губы, собирает капли влаги с белоснежных ресниц и наращивает темп. Перед глазами плывут тени прошлых лет, когда на этом же поле они наслаждались звездами, переплетали пальцы и целовали плечи. Тогда было хорошо и спокойно, так по родному и по детски. А сейчас идеально. Под веками взрываются брызги, взлетают в небо осколками и вновь падают в стеклянное озеро. Фейерверки, мурашки по всему телу, выдох сквозь плотно сомкнутые зубы, сжатые кулаки, вырванные с корнем ромашки, дрожь по всему телу и сладкая эйфория, что распускается в груди белыми лилиями. Феликс смотрит на друга, гладит скулы, ловит сбитое дыхание пальцами, целует невесомо и нежно, чувствуя как со спины стекает испарина, пропитывая землю. И как чиста любовь, что испытана нами в детстве, но как грязна она, когда приходит похоть. Ветер обдувает голые плечи, холодная вода целует пальцы, а теплая рука сжимает холодные ладони. Расписанные всеми цветами радуги скейты стоят в стороне, рядом с потертыми кроссовками. Пустые, обожженные солнцем шеи украшают ожерелья, сделанные из цветных бусин разных размеров. Тонкие ниточки наушников тянутся из плееров, что обклеены стикерами и наклейками с героями мультфильмов. На разбитых от множественных падений коленках расцветают раскраски-пластыри, на них скачут динозавры, нарисованные маркерами. Утренне солнце гладит по волосам и просит проснуться, чтобы наконец посмотреть правде в глаза. Тяжелый туман лежит в легких, не дает вздохнуть полной грудью, но скрывает от любопытных глаз. - Что… - Феликс запинается, ломает пальцы на руках, теребит край выгоревшей футболки. - Что дальше? - Я точно уезжаю, у меня экзамены. - маленький камень летит в воду, ударяется два раза и уходит на дно. - Поехали со мной. - Что? - блондину и смешно и грустно, он хмыкает, прикрывает рот ладонью и вздыхает так тяжко, что сердце кровью обливается. - Ты же знаешь, в хозяйстве нужны мужчины, нужна веская причина, чтобы уехать в город… - Если я прямо сейчас сделаю тебе предложение, ты поедешь со мной? - говорит решительно, уверенно, что уже сейчас хочется кинуться на шею, зная, что поймает. А Феликс смотрит оленьими глазами и ушам своим не верит. Не может быть все так сказочно, это должно быть сон и он больно щипает себя за руку, скулит и вновь смотрит на друга. Или… уже не как на друга? - Поеду. Дети, обожженные солнцем целовались с жаром и страстью. Дети, что жили сегодняшним днем, питались карамельными леденцами на палочках и сладкими лесными ягодами. Дети, что среди подсолнухов ловили закат в ладони, в ромашковом поле потеряли детство. Они обязательно его найдут, сплетут гнездо на голове для солнечных зайчиков, искупаются в озере голышом и погрызут пластиковые палочки от чупачупса, больно падая со скейта. Под сгоревшими на солнце веками, фотографиями на потертой пленке, их лето наполнено запахом мятного чая, холодной воды, чупачупсов с колой и арбузом, ромашками, спиртовыми фломастерами, разбитыми губами и шоколадными сигаретами. И предложением у кромки воды холодного озера.