Да что романтичного в птичках

1. Начало В сезон Голых Деревьев холод чувствуется особенно остро. Хорошо, честно говоря, в сезон Голых Деревьев холод чувствуется особенно остро в племени Ветра. И дело даже не в том, что сам лагерь располагается на пустоши, более чем открытой к пронизывающим порывам ветра. То есть да, в этом и заключается основная причина сильного мороза — но частично: главная правда же состоит в том, что, пока палатки Грозовых укрыты лиственной оградой, а Сумрачных — ежевичными зарослями или кустами, оставляющими лишь небольшой проход внутрь, палатки Ветряных расположены, ну, в норах. Норах, в которые без труда проникает ветер. Птенец вздрагивает от ледяных игл, которые, кажется, пронзают кожу. Шерсть — золотистая, как цыплячий пушок, очаровательно вьющаяся на кончиках, такая, ну, короткая — поднимается на затылке, пушится, точно взъерошенное воробьиное оперение, совершенно не в состоянии сохранить то тепло, которое имеет на данный момент. Он придвигается ближе к стене, но та такая холодная, что кажется почти обжигающей, и касаться ее ровно то же самое, что опустить лапу в ледяную прорубь. По крайней мере, ощущения одинаковые: по месту контакта проскальзывает дрожь и расползается обволакивающим ознобом по всему телу, а онемение медленно заполняет конечность. «Бр-р-р, я так больше не могу». Птенец переводит взгляд на единственного соседа по детской — котенка его возраста, с роскошной длинной шерстью, цвет которой угадывается даже сейчас, в глубокой беззвездной ночи, по слабому отблеску серебра в неуловимых переливах белоснежных, почти контрастно мраморных прядей. Тот спит, свернувшись в клубок, и, видимо, холод совершенно не доставляет ему дискомфорт. Птенец опускает глаза — на свои тонкие лапы с непропорционально острыми коготками, одним словом, слишком нескладные и немного пугающие от того, как шерсть обвисает в некоторых местах, едва ли не натягиваясь над костями; отец любил поддразнивать его за это: «лапки-веревочки, ну что такое?» и «какая от тебя польза, если у тебя лапки такие хрупкие, как травинки?». Птенец поднимается и, хотя пошатывается от холода, довольно юрко — по-птичьему стремительно и быстро — проползает под бок, устраиваясь рядом. Озноб отступает почти сразу, и он вздыхает с облегчением, прижимаясь к чужой теплой и мягкой шерсти ближе. Однако Пламечко просыпается. Птенец понимает это по тому, как мгновенно напряглись мышцы, и едва уловимый поворот головы нарушил общую неподвижность, и, еще, конечно, по взгляду — растерянному, отчасти из-за сна, отчасти из-за непонимания происходящего и самой ситуации. Но не раздраженному. Пламечко распахивает голубые глаза, такие кристально-чистые, как прозрачная родниковая вода, отцовские, и открывает рот, чтобы спросить — Птенец буквально чувствует этот невидимый знак вопроса, зависший над его головой — но почему-то произносит совершенно иное: — Да ты ледяной просто, — недоуменно вырывается у него. Зато Птенец чувствует жар, исходящий от бока Пламечко — тот поразительно соответствует своему имени и греет, точно печка. Но, раз на него не бросаются с криками, значит, он не против? — А ты очень теплый, — бормочет Птенец, зарываясь носом в белоснежный бархат шерсти. — Это ты просто тощий, — фыркает Пламечко, неожиданно тыкая пальцем прямо под ребра, вырывая из Птенца писк, — поэтому и мерзнешь. Прямо как птичка. * 2. Утро Птенец раскрывает глаза, просыпаясь от солнечных зайчиков, танцующих на стенах детской; оттенок лучей, просачивающихся внутрь и заполняющих мягким светом все пространство, делая его визуально шире и просторнее, уже не кроваво-красный, а золотистый, нежный, что-то между цветом созревшей пшеницы и желтых тюльпановых бутонов, и, таким образом, вероятно, сейчас уже полдень. Удивительно, что он проспал так долго — хотя, скорее, так спокойно. В детской нет никого, и тишина сворачивается в воздухе тугим, плотным комком наэлектризованного электричества; изредка прерываемая легчайшими порывами ветра, от которых шерсть чуть пушится. Птенец выбирается на главную поляну и вздрагивает, когда видит, какое количество котов, расхаживающих туда-сюда, беседующих друг с другом или, наоборот, устроившихся по краям лагеря, в тени кустарниковых навесов, находится здесь. От разноцветья шкур глаза слепит, и сердце неожиданно ускоряется. На самом деле, это неудивительно: по большей части, до того как попасть в племя Ветра, он ведь путешествовал вместе с отцом — тренировался с ним, ел с ним, разговаривал только с ним — и никак не взаимодействовал с другими бродягами. Ладно, честно говоря, до вступления в племя Ветра он вообще ни с кем не взаимодействовал — отец запретил. Говорил, что опасно. Однако показывать, как своровать еду у собаки, он, видимо, не считал опасным. Птенец хлопает глазами, глядя на эту оживленность, кипящее движением, разговорами, звуками и действиями место, называемое лагерем племени Ветра. Вау. И, наконец, он замечает Пламечко — не в последнюю очередь найти его помогает белоснежная шерсть, блестящая под солнцем, как свежевыпавший снег. Как хрусталь. Отцу нравилось такое. «Я люблю блестящие вещи. Они бесполезны, да, но красивы. У Двуногих их много: они носят их на себе, хранят в своих домах, обмениваются друг с другом. Смотри-ка, это хрусталь. Видишь, как переливается?» — Привет! Честно говоря, ты единственный, кого я тут более-менее знаю... Пламечко поворачивает голову, но вместо вчерашнего дружелюбия от него чувствуется необъяснимая мрачность, немногословность. Он смотрит хмуро, так, будто недоволен Птенцом, словно считает его в чем-то виноватым. Подобно тому, как не желает даже видеть его. — Отец запретил мне с тобой общаться. Птенец замолкает с открытым ртом. — Н-но... Почему? Пламечко вздыхает, и сожаление — едкое, обжигающее, как небесные слезы — проскальзывает тенью в его голубых глазах. — Ты сын Лезвие Ветра, который доставил серьезные неприятности всем племенам, и, очевидно, учитывая то, что дети обычно такие, какие их родители, ты точно от него что-нибудь плохое унаследуешь. Лесное Пламя не хочет, чтобы ты плохо на меня влиял. Это... На самом деле, это очень напоминает материнские запреты. «Тебе нельзя выходить из этого сарая, дорогой» «Я ухожу, но скоро вернусь с едой — только веди себя хорошо, договорились?» «Опасайся других бродяг, они обязательно захотят причинить тебе вред» И теперь, зная, куда смотреть, Птенец может видеть неудобство в позе Пламечко, его дискомфорт и нежелание следовать наказу отца, но невозможность пойти наперекор его воли. — Я не мой отец, — медленно проговаривает он, — не его отражение и не его тень. Я сам ответственен за свои действия, и именно я сейчас стою перед тобой, а не Лезвие Ветра. Он забрал меня от матери, только чтобы в конце концов подбросить к вам, словно... Желая избавиться насовсем. Так это ты думаешь, что я пойду по стопам своего отца, или голос Лесного Пламени говорит тебе, что делать? Пламечко сощуривается, и видно, что он колеблется, но — ни на едва уловимое мгновение, ни на малейшую секунду — не опускает взгляд. Смотрит твердо и прямо, пока не отвечает вдумчиво: — Думаю, ты прав, — он вскидывается, — я сам решу, с кем мне общаться, — и, усмехнувшись, добавляет, — а ты умная птичка, да? Птенец ойкает и расплывается в широкой, нелепой улыбке. Но, как он ни старается, стереть ее не получается. * 3. Друг — Тебе не подходит твое имя, — он произносит после тренировки, когда они сидят возле кучи с добычей и завтракают. На это Пламечко — о Звезды, Дымолапый, теперь Дымолапый, хотя язык не поворачивается его назвать иначе, как котячьим именем — отвечает зубастой ухмылкой, которая кажется натянутой и будто бы приклеенной. — Зато тебе более чем подходит, птичка. Птичка сжимает челюсти, хвост раздраженно бьется по земле. Снова испачкается — ну и ладно, какая, к черту, разница? — Ты будешь звать меня так вечно? — Но это ведь твое имя, разве нет? Несмотря на резон в словах, в полутонах и отголосках интонаций Пламечко — ауч, Дымолапого — чувствуется лукавая насмешка, язвительность, просачивающаяся сквозь видимую сдержанность, как лезвие через масло. Отчего-то — шестым чувством, не иначе, внутренней интуицией или, в конце концов, просто чутьем — Птичка осознает, что тот, обращаясь к нему, имеет в виду не его собственное имя, а прозвище, прицепившееся репейником еще с котячьих времен. Он вздыхает и, заприметив знакомую рыжую шерсть, которая в лучах солнца напоминает все оттенки пылающей осени, да недружелюбный прищур голубых глаз — тот, который, видимо, унаследовал Дымолапый — решает сменить тему диалога: — Знаешь, тебе повезло с наставником. Хотел бы я, чтобы меня обучал такой же искусный воин, как твой отец. Не пойми неправильно, Вероломная тоже очень опытная и умелая, но, честно говоря, — он наклоняется вперед, заговорщически шепча, — она пугает. Серьезно, на ее тренировках думаешь не о том, как чему-нибудь научиться, а о том... Глаза Дымолапого холодно вспыхивают. — Мой отец — кошмар. Я не желаю иметь с ним ничего общего. — Но Лесное Пламя когда-то даже пророчили место глашатая... Ну, до того, как эту должность заняла Штормогривая. — Для него цель оправдывает средства. Возможно, в этом он даже схож с Вероломной. Но я мало что могу сказать о ней. Зато могу с уверенностью утверждать следующее: он выбрал мою мать, лучшую охотницу после Штормогривой, лишь из-за выгоды. Ему нужны были котята от нее, чтобы воспитать среди них кого-нибудь, кто мог бы сделать то, чего не смог он. — Но... Разве он не любит тебя? Дымолапый усмехается. — Я ему нужен, вот и все. Все остальные-то мои братья и сестры умерли, не дожив даже до двух лун. Скажу по секрету, — вдруг произносит он, распушая шерсть и показывая ранее скрытый шрам на плече. Птичка тянется головой вперед, чтобы разглядеть зазубренные края и едва стянувшуюся кожу: похоже, рана не была обработана как следует. Ладно, она выглядит так, будто вообще не была обработана. Это выглядит так... Болезненно, должно быть. Птичка переводит взгляд на Дымолапого: — Что ты имеешь в виду? — Лесное Пламя выпускает когти на тренировках. Говорит, что это сделает меня сильнее, что лучше мне привыкать к тому, что противник не будет снисходителен. Только помни: я тебе этого не говорил. Птичка распахивает глаза. — Но это же запрещено! Почему ты не сказал Утренней Звезде или вроде того? Дымолапый кривит уголки губ в горькой усмешке — на вкус та как полынь и что-то перечно-острое. — Ну скажу я, и что? Максимум, что получит мой отец — выговор, он ведь уважаемый воин в племени. А мне потом же еще и достанется от него. Ну уж нет, обойдусь своими силами. Честно говоря, то, с каким равнодушием Дымолапый рассказывает о необъяснимой жестокости и суровости своего отца, отзывается пронзительной дрожью в сердце. Птичка вскакивает, возмущенный, потому что— это несправедливо, так неправильно, столь бесчестно, что— — Пригладь перышки, птичка, — осаждает его Дымолапый и смотрит прямо в глаза. Открыто, прямо, не скрываясь — за удивительно долгое время, не опуская взгляд. И добавляет, — ты мне ничем не поможешь. — Но... Мы же друзья, — звучит неуверенно, — я думал, что... Почему... Разве друзья не должны помогать друг другу? — Не в этом случае. Здесь ты бессилен, смирись. Птичка вдыхает — и с выдохом выпускает накопившееся напряжение, возмущение, свернувшееся в животе клубком ядовитых змей, и садится обратно, но на этот раз прижимается к Дымолапому ближе, соприкасаясь боком о бок, надеясь передать безмолвное «я рядом». Тот косится с непониманием. — Тебе что, сейчас холодно? Птичка фыркает. — Ну, что я могу поделать, — он прочищает горло, — ты горячий. В то же мгновение между ними повисает молчание — тягучее, плотное, словно туго сжатая пружина; а потом Дымолапый смеется, и это молчание разбивается на осколки, осыпается бусами и лепестками, отхлынивает волнами. Когда тот, отсмеявшись и успокоившись, наконец обретает контроль над дыханием, то поворачивается вбок и с улыбкой — она кривая, излишне зубастая, но искренняя, и Птичка вдруг чувствует себя очень счастливым — протягивает: — Ты просто нечто. И былое напряжение рассыпается искрами. * 4. Поддержка Вдалеке грохочет гром, и сарай скрипит, дрожит, едва ли не колышется под порывами безжалостного ветра, сотрясаемый канонадой дождя, потрескавшийся, едва ли не разламывающийся на части. И холод — обжигающий, как ток, как огонь — просачивается в кости, наполняя мышцы усталостью. Но уснуть не получается: слишком хочется есть. Птенец вздрагивает, сворачиваясь в клубок и распушаясь, но что может сделать его по-детски мягкая, короткая шерстка против всеохватывающего озноба? Мама не возвращается домой уже третий день подряд. Она говорила, что снаружи очень опасно, и что ему лучше вообще не высовывать носа из сарая. Птенцу всего луна — или две? Честно говоря, он понятия не имеет — однако маме верит безоговорочно. Но— после столького времени без единой крошки во рту ему кажется, что его желудок разрывается от спазмов. Птенец пробует встать, но лапы совершенно не держат его вес, и он падает обратно — от такого простого движения боль пронзает все тело, словно электричество. Снаружи бушует шторм, неиствует гроза и молниями прорезает темные, мрачные тучи, выплевывающие из себя в воду, словно рыбы, выброшенные на сушу, задыхающиеся от невозможности дышать. А потом раздаются шаги. Сердце ухает куда-то вниз, сбивается с ритма, и Птенец весь сразу поджимается — возможно, если он станет маленьким, то его не заметят? Он закрывает глаза, сворачиваясь в клубок, и прислушивается к окружающим звукам. Шорох, шорох. Шаг, еще один. Кто-то останавливается прямо около него. Птенец, кажется, задерживает дыхание. — Эй, малец, как тебя звать? Он осторожно поднимает голову — и видит перед собой взрослого бродягу, усеянного цветастой палитрой шрамов, промокшего до костей, со слипшейся золотой шерстью. Высокого. Он сощуривает янтарные — такие кислотно-желтые, как пожар, как солнечное затмение — глаза по-змеиному, и в каждом его отточенном движении проскальзывает небрежная (птичья) летучесть. — П-птенец. В ответ на это кот усмехается довольно, обнажая кончики клыков. — А я Лезвие Ветра. Слышал? Его пронзает, словно молнией. Отец. Мама не рассказывала о нем много — она в принципе мало о чем рассказывала, предпочитая большую часть времени молчать и лежать в углу, уставясь неподвижно в одну точку — разве что говорила не связываться с ним, если тот придет, потому что «это страшный кот, сынок» и «он пожелает причинить тебе вред, когда найдет». — Д-да. Лезвие Ветра, расплывшись в ухмылке, смеется. — Значит, она таки не забыла обо мне. Забавно, — в тот же миг он становится серьезным, и из голоса пропадает всякий намек на веселье, — но, видимо, малыш, она забыла о тебе. Птенец боится вздохнуть. — Но не волнуйся, твой отец позаботится о тебе. * — Снова кошмары? Птичка кивает, не прекращая дрожать. — Хочешь, как в тот раз? Бок к боку? — А ты не будешь против? — Я же сам это и предложил, разумеется, я не против, глупая ты птичка. Залезай давай. Он устраивается рядом с Дымолапым, бок к боку, но ощущения уже не те, что были в самый первый раз. О нет, они гораздо, гораздо лучше. Будто все напряжение, закравшееся в мышцы, растворяется без остатка, и на место ему приходит приятная усталость, смежающая веки. Птичка проваливается в сон — и не видит сновидений. Впервые за долгое-долгое время ему спокойно. * 5. Намек Солнце стоит высоко в небе, окрашивая раскинувшуюся вширь и вдаль пустошь в расплавленное золото, играя всполохами и бликами на стеблях цветов и их раскрывшихся бутонах, на древесном сплетении крон и мелких травинках, и в воздухе чувствуется полуденный зной, от которого тепло приятно растекается по коже и покой просачивается в кости и мышцы обманчивым маревом, развязывая язык. Ястреб бредет вместе со Сгоревшим, потому что глава охотничьего патруля сказал разделиться по двое и поискать удачи в разных уголках территории Ветра, а они, ну, идут в комплекте. Причем с самого детства. Если есть один, то будет и второй — давно уже знают соплеменники. С их посвящения прошло всего ничего — а кажется, будто вечность. Вечность назад они были котятами, звались Птенцом и Пламечко, Птичкой и Дымолапым, пока, наконец, не стали воителями. Ястреб украдкой заглядывается на Сгоревшего. Не секрет, что с прошедшими лунами в нем ничего кардинального не произошло, но все же некоторые изменения можно заметить, если присмотреться. Например, то, насколько выверенным и плавным стал его шаг, или как из голоса пропала по-подростковому скрипучая тонкость, оцарапывающая слух. На смену ей пришла отчетливая звонкость, громогласность, унаследованная от отца. Если Сгоревший захочет, чтобы его услышали все, то… Его действительно услышат все. В общем, в своем внезапном приступе болтливости Ястреб винит полуденную жару. — Сгоревший… — вкрадчиво протягивает Ястреб, поравнявшись с ним, и хочет продолжить, но— — Нет, — обрывают его. — Но я еще даже ничего не сказал! — Что бы ни задумал твой тупой птичий мозг, говорю сразу: я против. Сгоревший даже не поворачивает головы, когда произносит это своим прохладным, невыразительным голосом. Игнорирует показательно, так драматично и вызывающе — ну, полностью в своем стиле, и Ястреб почти растягивает губы в лукавой улыбке от того, как, оказывается, легко читать его друга. Однако то, что тот может действовать аналогично, как-то в его голову не приходит. Вдохнув в грудь воздуха, чтобы сделать выразительную паузу (а вовсе не соскрести остатки уверенности, которая вдруг стремительно улетучилась, как потребовалось перейти непосредственно к делу), Ястреб для начала перехватывает взгляд Сгоревшего и, убедившись, что тот смотрит, бросает — звучит это бархатно и лукаво: — Ты как Нагретые Камни — тебя все хотят. Ястреб рассчитывает на какую-нибудь экспрессивную реакцию вместо привычных едва уловимых жестов и неясных всполохов чувств во взгляде, но Сгоревший просто… На мгновение резко останавливается, будто подавившись воздухом, а потом со смертельной плавностью переводит на него взгляд. Убийственный. Ястреб сглатывает, делая шаг назад. Возможно, он перегнул палку?.. Да ладно, это ведь была просто безобидная шутка — чего тот так взъелся? — И долго ты это придумывал? — со знакомым пренебрежением, но глубоко-глубоко внутри, под внешней невыразимостью голоса, его обманчивым стылым холодом чувствуется трещина. Ястреб отмирает. — Но вышло же неплохо, заметь! — Более идиотского подката в жизни не слышал. — Да ты ни одного подката в жизни не слышал, — отмахивается Ястреб. Он думает, что его слова пропустили мимо ушей — потому что да, стоит признать, он бывает болтлив, и чтобы фильтровать каждую чушь, которую он несет, необходимо терпение и внимание — качества, которых у Сгоревшего нет даже в зародыше. Не то чтобы он жалуется, честно. Поэтому Ястреб оказывается искренне удивлен, когда Сгоревший внезапно сокращает между ними расстояние, останавливаясь напротив, почти вплотную, немного нависая из-за своего высокого роста — и вот же черт, это нечестно; как-то так получается, что весь мир, все окружающие звуки отступают на задний план, а цвета тускнеют: остается лишь пронзительный взгляд Сгоревшего, о который впору оцарапываться, настолько тот остер. Тот, понижая свой тон до опасно-угрожающего, — и, о нет, Ястреб совершенно точно не думает о том, как же это заводит — протягивает: — И надеюсь и впредь не услышать, если только птичке не хочется, чтобы ей опалили крылышки. И отходит в сторону, освобождая личное пространство. Ястреб наконец вспоминает, как дышать. — Снова птичьи шутки, да, Сгоревший? — подкалывает он, и собственный голос звучит едва ли чуть выше хрипа. * 6. Помощь Ястреб возвращается в лагерь племени Ветра, когда закатные лучи расчерчивают пустошь в кровавое решето: огненное зарево полыхает неистовым пожаром на небе, и даже облака тонут в вязком багровом блеске, отбрасываемым солнцем. Лениво он думает над тем, чтобы найти Сгоревшего и пересказать события сегодняшнего дня, кроме, может быть, того случая, когда на охоте ему по морде ударил кролик, что, на секунду, было весьма ощутимо и больно. Царапины жгут до сих пор, но уже не так сильно сочатся кровью — так что, пожалуй, целитель подождет. Оглядев поляну, на которой отдыхают в этот момент соплеменники, Ястреб среди буро-черно-рыжих шкур замечает знакомую белую, но— — Ха, птичка! Удели-ка мне минуту своего времени. Неприятное ощущение оседает в нутре, как тягучая, темная, пылающая смола; как болотный ил, как песчаная трясина, утягивающая вглубь. А еще эта неправильность происходящего просто режет нервы. Ястреб не знает, что вызывает у него такую сильную реакцию — хотя, ладно, стоит быть честным с самим с собой: знает. Правда ведь состоит в том, что ему физически неприятно, если кто-то называет его подобным прозвищем. Кроме Сгоревшего. В действительности, у них есть нечто наподобие связи. Дружеской, конечно, хотя порой Ястребу и кажется, что, возможно, она имеет шанс перерасти во что-то большее. А еще это что-то вроде тех вещей, которые лежат сугубо между ними двумя. Это что-то личное, и в это что-то сейчас вторгается кто-то иной. Ястреб разворачивается и сталкивается нос к носу с Домино. Та — бывшая бродяга, как и он когда-то, но еще и бывшая домашняя: это видно по привычке выглядеть идеально, по безупречно прилизанной черно-белой шерсти, волосок к волоску, ни больше ни меньше, по мягким изгибам и плавным линиям, и горделивой, почти танцующей походке с толикой небрежности. — Тебе что-нибудь надо? — вежливо интересуется он. — Ну, ты всегда находишься в компании Сгоревшего, — Домино пренебрежительно морщит нос, — но сейчас-то ты свободен, верно? Я была бы не против разделить с тобой кролика. Где-нибудь наедине. Что думаешь, птичка? Это тягучее, приторное птичка оцарапывает слух — и раздирает что-то внутри. Для нее он Ястреб — и никак иначе. — Не зови меня так, — просит он, — Утренняя Звезда даровал мне имя Ястреб, а то, как ты называешь меня сейчас, это мое ученическое имя, к которому я не хочу возвращаться. Домино после этих слов кажется раздосадованной — так, словно этим жестом ее чем-то оскорбили. — Но я подумала, что... — Слишком много думаешь, дорогая, — вдруг вклинивается Сгоревший, и Ястреб оборачивается резко, потому что да! Сгоревший стоит прямо позади, за плечом. И выглядит весьма и весьма раздраженным. — Оставь мою птицу в покое, — холодным тоном произносит он, и Домино едва ли не отшатывается. Ястреб же выпадает на эти мгновения из реальности, потому что, в сущности, единственное, что его сейчас занимает — это обдумывание фразы, а именно части с «моей птицей». Ого. В конце концов, Домино покидает их — и вместе с ее уходом их покидает и неловкость, и неудобство, и дискомфорт. Ястреб вздыхает свободнее — и перехватывает взгляд Сгоревшего, чувствуя отчего-то, как горло пересыхает. — Значит, «твоя птица», а? Сгоревший имеет наглость усмехнуться. — А ты против? Когда-нибудь им придется поговорить об этом: слишком близком контакте, неподобающем для настоящих друзей, продолжительных взглядах, двусмысленных паузах, взаимных подколках на грани флирта. Когда-нибудь. * 7. Бонус Ястреб действительно думает, что это плохая идея, и, постойте-ка, если так думает он, то дела, должно быть, и правда хуже некуда? Однако, несмотря на это, азарт все-таки сильнее. И, честно говоря, его отец — тот, кого ни разу не могли поймать на своей территории племена, пока он сам того не захотел, и если гены что-нибудь да значат, то, возможно, им и повезет. Он наконец опускает взгляд от звезд, нанизанных на небо, как на нить, сияющих ярким белоснежным светом — почти таким же, как шерсть Сгоревшего, только, может быть, на пару тонов светлее; единственный звук, который нарушает ночное безмолвие на пустоши — это шелест вереска, качаемого легкими дуновениями ветра, такой равномерный, почти убаюкивающий. Ястреб опускает голову на плечо Сгоревшего и роняет едва слышимо: — У меня есть идея. — От нее могут быть проблемы у предводителя? Ястреб молчит. Зарывается носом в шерсть, такую пушистую, что от малейших касаний чешется нос, но все равно, находиться здесь и сейчас, в таком положении, в подобной компании так удивительно уютно и тепло. — Да. Сгоревший усмехается — смешок этот зарождается в горле хриплым, неоформленным звуком, но наружу вырывается коротким, раскатистым и тяжелым смехом, от которого мурашки расходятся по позвоночнику, и шерсть едва-едва поднимается, и это будто разряд тока, пронзающий все мышцы, сухожилия и кости в тот же миг, как звучит. — В таком случае, я в деле. — О! — выдыхает Ястреб, — я удивлен. Обычно тебе не очень нравятся мои идеи. — Просто настроение... Такое. Ястреб передразнивает, только интонацию меняя на легкую, игривую, и на это Сгоревший с раздражением вздыхает, но раздражение его видимое, потому что не затрагивает глаз, потому что привычно сдержанное выражение дает трещину: видно это в изгибе губ, обнаживших кончики клыков. Еще не улыбка, но близко. А потом — неожиданно! — сталкивает со своего плеча, и Ястреб драматично падает на пыльную землю, раскинув лапы. — Я убит, — протягивает он, закрывая глаза. — Ты мышеголовый. Едва ли на мгновение в голосе проскальзывает забота и мягкость, столь непривычная для поведения Сгоревшего. Они погружаются в почти дружеское молчание, но что-то невысказанное, неизъяснимое, заполняет воздух по завязку, как— намек. Обещание. Еле уловимое, туманное, как рассветное мутное зарево, фантомное. Ястреб открывает глаза, поворачивает голову — и понимает, что Сгоревший все еще не отрывал взгляда. Он смотрит, и это должно нервировать, но почему-то успокаивает. — Так что у тебя за идея возникла? — Ну, — Ястреб прочищает горло, — тебе не кажется, что все места на пустоши Ветра как-то... Однотипны? Нет, конечно, смотреть на звезды — это потрясающе, серьезно. В городе их за смогом и тучами совсем не видно, но... Это несколько надоедает. — К чему ты ведешь? — Сгоревший сощуривает глаза, и сталь вспыхивает в их голубой радужке, — ты больше не хочешь вместе проводить время? — Что?... Да нет же! Дослушай. Так вот. Я познакомился на Совете с одной воительницей из племени Теней, Зайцехвостой, ее назвали так, кстати, из-за хвоста, которого она лишилась еще в ученичестве, когда попала в капкан... — Зачем ты мне это рассказываешь? Ястреб терпеливо поясняет: — Я подвожу к идее. Итак, мы поговорили, она рассказала мне про наиболее красивые места на территории племени Теней — да, представь себе, они существуют! — а я — на территории Ветра, и... — То есть ты предлагаешь пойти на территорию вражеского племени, чтобы посмотреть на какое-то вражеское красивое местечко, о предположительном местоположении которого ты знаешь из слов вражеской воительницы? — Именно так, — ухмыляется Ястреб, потому что если Сгоревший пообещал, то он так и сделает, — ты сказал, что в деле. — Знаешь, я начинаю сожалеть об этом решении, — он поднимается на лапы, — нам нужен план, если мы правда хотим это сделать. Ястреб улыбается лукаво. — О, он у меня уже есть. * Честно говоря, они не просто наобум решают зайти на территорию племени Теней. Нет, они разрабатывают план. Они — коты Ветра, самые быстрые среди воителей других племен, и это преимущество, которым нужно воспользоваться. Во-первых, в качестве времени отправления выбирается полдень, потому что вполне очевидно, что Теневые коты после ночной охоты отдыхают до вечера, а те, кто выходит из лагеря на рассвете ради утреннего патруля, скорее всего, в полдень как раз возвращается. То есть, теоретически, в это время никого быть не должно — хотя Ястреб не может быть полностью уверенным в том, что выбранное ими окно свободно. Дальше они замаскировывают свой запах — то, чему учат любого оруженосца, неважно, из какого тот племени — и передвигаются по кустам, прячутся в канавах, никогда не поднимают голову выше плеч. Вполне осознаваемая опасность висит над ними Дамокловым мечом, но Ястреб готовится уклониться от него. Он целиком и полностью сосредотачивается на текущем моменте, и, кажется, сейчас все его тело — просто один слаженный механизм, который руководствуется инстинктами, вбитыми под корку; оголенный нерв, обостренные реакции и молниеносные рефлексы. Ястреб плавно переносит вес с одной лапы на другую, делая передвижение абсолютно бесшумным, и ни на секунду не замедляется — да еще и следит за окружающей обстановкой, изредка напрягаясь от ярких всполохов и особо громких звуков. После перехода через Гремящую Тропу тьма ельника окутывает их. Почва, покрытая игольчатым хвойным ковром, мягко пружинит под подушечками лап, и в воздухе чувствуется прохлада и ослепляющая горечь болотной нотки, что режет по гортани на каждом вдохе и выдохе. Ну, они на вражеской территории, вау. Интересное ощущение. Ястреб указывает хвостом на отблески стали, сверкающие вдалеке, сквозь узорчатое сплетение ветвей, и расплывчатые пятна металлических столбов. — Там, наверное, железная ограда, за которой находится Гниль. Нам туда. Сгоревший кивает. Он не выглядит сколь-нибудь напряженным, или нервным, или вообще что-либо испытывающим в данный момент, но Ястреб, проведя с ним всю сознательную жизнь — без шуток, это правда — знает лучше, чем вестись на внешнюю составляющую и не обращать внимания на детали. И, на самом деле, хотя он не обладает должным терпением — как, впрочем, и сам Сгоревший, в этом они чертовски похожи — но является куда более внимательным, чем кажется на первый взгляд. У Ястреба острое зрение — и, как бы это ни было смешно, потому что, ну, птицы тоже очень зоркие, он может видеть те вещи, которые другие просто пропускают. Например, напряженность в развороте широких плеч, дискомфорт, считывающийся с каждого шага, каждого движения, и прищур глаз, в черноте зрачков которых оседает мрачность. На вражеской территории расслабиться может только идиот. У Ястреба появляются сомнения в собственной идее. Была ли она так необходима? Следовало ли ее осуществлять или лучше было бы оставить в покое? Пока они обходят Гниль, Ястреб решает заговорить: — Не могу поверить, что ты так легко согласился нарушить Воинский Закон. — Сам же делаешь ровно то же самое. — Это правда, но я, в отличие от тебя, не чистокровный лесной кот — я сын вора, городского бродяги и... Сгоревший резко взмахивает хвостом, будто бы раздраженный. — Можешь не перечислять дальше. Ястреб вздыхает. Он почти ни слова из него не вытянул — значит, тот действительно переживает. Ох, а это уже совсем не весело. Ястребу не нравится быть источником чьего-либо беспокойства — но, наверное, об этом следовало думать до того, как они сюда сунулись? Тем временем, чем дальше они продвигаются вглубь территории племени Теней, тем более темно становится, пока небо внезапно полностью не перекрывают кроны сплетшихся воедино еловых ветвей — пушистых и таких густых, не пропускающих света ни капли. В таком мраке ориентироваться куда сложнее — и как только Теневые здесь живут? — Знаешь, — доносится сзади недовольный голос Сгоревшего, — что бы я еще раз согласился на затею, которую выдумал твой тупой птичий мозг. Бам, убит. — Обижаешь! — драматично восклицает Ястреб, оборачиваясь через плечо, — не все так плохо, вот увидишь! Мы еще... Конец предложения растворяется на языке, словно сахар. Потому что они внезапно попадают из непроглядной, сумеречной чащобы с пугающим треском ветвей и завыванием ветра в какое-то волшебное место, будто бы и не принадлежащее этой земле: это оказывается поляна, как и рассказывала Зайцехвостая, но такая невероятная. От нее дух захватывает. Она кажется обвешанной рождественскими гирляндами — по крайней мере, так их называл отец, когда показывал на сверкающие искры, нанизанные на нити. Ястреб распахивает глаза. Дело в том, что, несмотря на царящую вокруг мглу, поляна сияет. Не каким-то звездным невозможным блеском, нет. Она тонет в ослепительном зеленом свечении. Дело в том, что множество огоньков — интересно, а если коснуться, они обожгут? — летают по воздуху, словно бабочки, и истончают мягкое фосфорическое свечение. Ястреб оборачивается — и видит Сгоревшего, которого, кажется, замкнуло окончательно. Ястреб улыбается широко, счастливо, и радость мерцает золотыми отблесками в янтарных глазах, тонко подчеркнутых болотным сиянием. — Ну что, стоило это того? Сгоревший приходит в себя, преодолевает расстояние между ними, снова собранный и убийственно бесшумный, пока не останавливается напротив. Он переплетает их хвосты — и на этот раз замыкает уже Ястреба, потому что— чего— то есть— этот жест ведь предназначен в основном для парочек! Но он не вырывается и не отходит назад. Потому что не хочет. Потому что ему интересно, что Сгоревший будет делать дальше. «Возможно, он имеет в виду совсем не то?» «Может быть, он просто ошибся?» Но, как бы Ястреб себя не заверял, правда состоит в том, что, ну, Сгоревший вовсе не глуп, и вряд ли бы он пропустил обычную дружескую благодарность с любовной признательностью. Но тогда, если отмести прочь вероятность ошибки или недоразумения, неожиданно возникшего недопонимания между ними, то, что же... Мысли Ястреба прерывает движение Сгоревшего: тот наклоняется вперед, устанавливая зрительный контакт, все такой же уверенный, — нет, самоуверенный — со своей небрежной ухмылкой, широкой, обнажающей вход в царство клыков, что кажется, будто его не беспокоит ничего в данный момент. Но напряженность сквозит в тонком изгибе губ, в резких линиях поворота головы, во вскинутом подбородке, показывая, что нервничает здесь не один Ястреб. — Я более выразителен в поступках, чем в словах, — произносит он, все не отстраняясь, — если ты понимаешь, о чем я. И эта фраза, добавленная как бы невзначай — если ты понимаешь, о чем я — показывает, что Сгоревший предоставляет ему выбор, дарует возможность отступить, шагнуть прямо сейчас назад и сделать вид, будто ничего не было, и остаться друзьями, не переходя ту грань, черту, к которой они опасливо приближались, но переступать никогда не решались. Он примет любое его решение, и после произнесенного это становится кристально ясно. — Так что скажешь, Ястреб? Голос Сгоревшего пробирается под кожу, и, хотя Ястреб знает — выучил, за столько-то лун находясь рядом — каждый его подтон, перелив, отзвук потаенных эмоций и интонацию, мурашки все равно расползаются вдоль позвоночника, жалят, и от собственного имени, протянутого вопросительно, в груди становится тепло, и на мгновение ему удается забыть о том, что вокруг — вражеская территория, неизведанная и таящая опасности. Что же... Ястреб намерен перехватить эстафету у Сгоревшего — тот уже сделал первый ход, большое ему спасибо, да, но дальше уже черед его. Уголки губ невольно изгибаются в мягкой — по-солнечному согревающей — улыбке, и Ястреб наклоняется вперед, сокращая оставшиеся миллиметры дистанции, пока не, зарывшись носом в пропахшую вересковой сладостью и чем-то жженым, терпко-пряным шерсть на шее, начинает ощущать ребрами биение чужого сердца. Чувствуется это на удивление правильно. Так, как должно быть. Но Ястреба вдруг пробирает на смех — звонкий, переливчатый, искренний. Сгоревший с недоумением хмурится, однако, зная его, ждет объяснения. А он, отсмеявшись, бормочет ему куда-то в подбородок: — Не могу поверить, что тебе потребовалось признание в любви, чтобы назвать меня по имени. Сгоревший иронично приподнимает бровь, даже не утруждаясь закатыванием глаз, и фыркает: — Тупой птичий мозг. Ястреб изворачивается, все также не разрывая контакта, и ухмыляется так широко, что становится больно: — Но я тебе нравлюсь, не так ли? То, что Сгоревший не пытается даже опротестовать это заявление, звучит красноречивее всяких слов. Однако... В тот же миг огоньки, до этого лениво перелетающие с места на места, приходят в движение. Из-за деревьев вдруг показываются еще огоньки, нет, десятки огней, увеличивающихся, двигающихся отдельно, словно в каком-то танце, и после они закручиваются вихрем вокруг них. Поляна озаряется зелеными искрами.