Самый ненавистный человек

Надежды исчезают в четырнадцать, когда Ричард, ненадолго одолжив у отца Матео очки (без его спроса), увеличивает через них текст на руке до читаемого и, изучив надпись, впадает в ступор. Послание Создателя, судьба, заключенная в трех словах, не оставляет ему выбора и надежды. На руке геральдическим изумрудом чеканно выбито: “Самый ненавистный человек”

***

Арамона забирает даже родовой перстень. Единственное, что у Ричарда остается от него самого — это покров нареченного: снимать его без спроса даже сюзерен не вправе. Тонкая пластина, плотно прилегающая к предплечью, скрывает уже хорошо различимые символы от чужих глаз, хотя Ричард настолько впечатал их образ в голову, что видит их даже поверх металла, ядовито-зеленой гравировкой. Ричард ненавидит многих, но настолько сильно, чтобы это можно было считать судьбой, — лишь Рокэ Алву. Однако… Разве тот не должен был уже понять, кто его нареченный? Разве он бы не понял, кто это, и не пощадил бы отца своей судьбы? Конечно, после установления связи, ненависть меж душами станет невозможной, но… Ричард просто не позволит быть ему к тому моменту живым. Рокэ Алва умрет от его руки, и это — единственная возможная для них судьба. Да, именно так, сам Создатель дал свой знак, что Ричард уничтожит его! Так же, как и прочих подлецов и мерзавцев, всех этих навозников, позорящих звание истинно благородных, как этот выскочка Колиньяр!

***

У Колиньяра покров на левой, а не как у большинства унаров, руке. У него зеленые, кошачьи глаза, и Ричард не может не радоваться, думая о том, что на самом деле тот не человек, а закатная тварь. Потому что так у него еще больше прав, чтобы уничтожить его. Нет, он на него не смотрит. Ричард лишь изучает его, ищет слабости и места для удара. Потому что Колиньяр — его враг, причем такой враг, которого нужно убить как можно скорее, пока тот не вошел в силу. Он — Зло, которое нужно искоренять в колыбели, яд в медовой оболочке, тот, кто может стать вторым Рокэ Алва и кому ни в коем случае нельзя позволить это сделать. Потому что Эстебан Колиньяр умен, силен, красив и, что делает его еще опаснее Ворона, молод. Он может еще долгие годы коптить небо своей бронзой, закатным бликом сверкающей в крупных кудрях, портя жизнь Людям Чести. А еще — он очарователен без меры, потому что даже те, кто должен его ненавидеть, не могут его презирать. У Ричарда трясутся кулаки, когда он видит, как тихонько, едва заметно для остальных, обмениваются репликами Колиньяр и Придд. И это с Валентином, ледяным принцем всея Лаик, что лишь к середине обучения, и только под влиянием Арно, стал походить на человека! Даже кэналлийцы, не особо любившие выскочек, когда речь заходила о нем, отзывались если не положительно, то по меньшей мере признавая его способности. Впрочем, чего им его не признавать — их-то Колиньяр и не пробовал задирать и унижать! Нет, больше всего издевок и шуток, насмешек и уколов доставалось Ричарду. Можно сказать — исключительно ему, словно тот чувствовал, что именно Окделл будет тем, кто его поразит.

***

Однажды среди ночи Ричард случайно замечает, как Эстебан выскальзывает из кельи Придда. От того, чтобы выскочить наружу и набить Колиньяру морду, Ричарда останавливает только выражение его лица — смурное, растерянное, чуть ли не плачущее. Эстебан растрепан, в одной рубашке, и шатается, как больной или пьяный. Так сильно, что, сделав пару шагов, попросту со стоном утыкается лбом в дверь комнаты самого Ричарда, едва успевшего навалиться на нее, прикрывая плотнее. Эстебан стонет, тяжело переворачивается на спину, немного сползая вниз. Ричард замирает, не дыша, вслушиваясь в хриплое, как у загнанного зверя, чужое дыхание. Эстебан рычит сквозь зубы, тихо, гневно, навзрыд — Окделл слышит в выдохах слезы, потому что знает, что Колиньяр не позволит им появиться в глазах, даже сейчас, когда никто не увидит: будущие маршалы не плачут, а твари — тем более. Он слышит шелест ткани и шнуров: Эстебан раз за разом пытается завязать снятый покров, но это не так просто сделать одной рукой, особенно когда пальцы дрожат. У него и не выходит, и Колиньяр, как и Ричард, сползает на пол, принимается мерно ударяться об дверь затылком от бессилия. Ричард не знает, что с ним произошло, но жестокая в своей логичности догадка греет душу: Эстебана отвергли. Неужели он действительно думал, что какой-то навозник может быть родственной душой будущего герцога? Ха… Смешно… Это должно быть смешно, но почему Ричард не улыбается, а лишь чувствует нечто приятно-горячее внутри, слушая дыхание пытающегося успокоиться Колиньяра в пяди от себя? Что это, живое и упрямое, дикое в своей честности, такое неудержимое в проявлении, в стремлении к другому? Ричард увещает себя, что это лишь радость от того, что Колиньяр получил по заслугам, от торжества справедливости, но… Ричард устало-горько выдыхает, когда Эстебан, успокоившись, поднимается, уходя к себе.

***

Кулак замирает, не касаясь стекла. Ричард с рыком впечатывает руку в грудь, ощущая, как ноют, вгрызаясь в плоть, символы, даже сильнее, чем готовая взорваться голова. Нечестно. Нечестно. Это нечестно! Запястье заливает липким, отдающим металлом на запах жаром. Ненависть, давно привычная, родная, сильнее стократно, когда направлена на тех, кому он доверял. Трусы! Твари! Ричард усмехается, думая, что, кажется, он все-таки дожил до того момента, когда готов признать свою родственную душу, оставляя ее живой, лишь бы… Под веками сами собой почему-то вспыхивают звездами зеленые, до яда глаза, и Ричард еще сильнее сжимает губы. …Неужели он в слабости своей решил уподобиться этим предателям и мерзавцам вроде Колиньяра, приняв сторону Алвы и Олларов? Предать все, что ему ценно, и всех, кто дорог, свою миссию и долг, забыть про честь? Ричард потрясает окровавленным кулаком, крепче его сжимая. Нет. Нет! Он не даст себя сломить! Но предплечье все равно продолжает кровить, показывая, что чужое отречение смогло его ранить.

***

Кровь продолжает течь. Либо Алва узнал, кто его судьба, и тоже не в восторге от этого, либо обида самого Ричарда на Штанцлера сильнее, чем он готов признать. Ни один из вариантов Окделлу не по душе, но думать об этом трудно: кровь уходит вместе с силами, по капле, медленно, но верно убивая его. Ричард кусает блеклые губы, через силу улыбаясь, когда после Галереи они собираются у Арно, сближаясь еще крепче. Разговор сам собой переходит на Послания, и Савиньяк первым, беззаботная душа, снимает собственный покров, показывая насыщенно-лиловое "Самая любимая зараза". Арно со смехом, но любовно ведет по буквам, произнося: — Видимо, характер у моей судьбы будет строптивый, ух! Жду не дождусь, когда встречу! Тино, как думаешь, кого-то из твоих родственниц так назвать можно? Валентин, довольно щурясь, кивает, отвечая, что это даже мягко, без отрыва скользя взглядом за чужими пальцами, а Ричард за их разговором узнает новую деталь: даже цвет Послания как-либо связан с родственной душой. И для благородных это чаще всего родовые цвета. Окделл замирает, стискивая предплечье. Алва. Алва — чернь и сапфир, тогда почему его буквы — изумрудно-зеленые, как… Он не помнит, как выбирается из одной кельи, добираясь до чужой, в две руки начиная колотить в дверь. То, что на шум не сбегается весь Лаик, заслуга того, что Эстебан открывает уже после третьего удара. Встрепанный, но не сонный, наоборот, бледный, точно вместе с ними всю ночь провел в галерее или скакал по крышам, чтобы стащить ужин у Арамоны и передать им. И он почему-то даже без вопросов впускает своего недруга к себе, лишь скосив взгляд на его руки. Ричард уже на бегу подкатал рубаху до локтя, ныне воюя с покровом, из-за крови намертво прилипшим к предплечью. Даже ремешки и те вязнут, крепче стискивая узелки. Колиньяр хмурится, шлепает Ричарда по руке, не давая еще больше себя ранить, усаживает на кровать, сам же берется за кувшин с остатками воды и тряпку, мягко смачивая и смывая крошку и сгустки. Это… невообразимо. Ричард не понимает, как это вообще возможно, почему он позволяет Эстебану все это. Почему он себе это позволяет, но когда Колиньяр, стерев кровь, спрашивает, действительно ли тот хочет этого, Ричард кивает ему без всяких сомнений. Эстебан наоборот, хмурится, но мягко сдвигает покров, не глядя снова начинает проводить тканью по коже, вычищая. И лишь когда кожа становится чистой, оба склоняют головы, вчитываясь. Эстебан смотрит пристально несколько секунд, глаза его вспыхивают какой-то болезненно-нежной жаждой, но быстро гаснут, после чего стискивает губы, опускает чужую руку, вставая. Отступает к столу, берется за кувшин, наполняя кубок, и только сделав несколько глотков, ломает тишину словами: — И вы думаете, что это я. Ричард кивает, поворачиваясь к нему. — Да. Сначала я думал, что это Алва, но… Эстебан глухо выдыхает, смотрит на кубок, отчетливо жалея, что в нем вода, а не что-то крепче. А после берется за свой покров. Рубашки на нем нет, много времени это не занимает, и вскоре Ричард видит, как на его предплечье драгоценно сияет лунным серебром невозможное и обреченное: "Оруженосец Рокэ Алвы" И слов больше не надо: оба знают, что Маршал — не идиот и не самоубийца, чтобы брать в оруженосцы сына того, кого лично убил. — Валентин, — еще не понимая до конца, но нащупывая нить, шепчет Ричард. — Вот почему ты ходил к Валентину. Эстебан, приподнявший от удивления брови, после кивает, снова садясь рядом с ним. — Мне довелось быть знакомым с Джастином, хоть и недолго. Он был… приятным, хоть и после его смерти я узнал, что у него не было Послания, но даже так… — голос его снизился до шепота. — Было больно его терять, даже если я не знал точно, моя ли он душа. Поэтому я пообещал себе, что как можно скорее найду свою судьбу и ни за что ее не потеряю… либо стану ей сам. — А еще Валентин сам хотел стать оруженосцем Алвы. — Да… — кивнул Эстебан, поднимая предплечье и смотря на него. — Но Спруту повезло больше, и я с ним не связан. Он уже нашел свою судьбу и, уверен, легко ее обретет. Они затихают. Все слишком ясно, слишком просто, и Ричард осознает все, буквально все: и чужое пренебрежение, и взгляды, и… — Но… но я же… — Ричард! — коротко, жмурясь, выдохнул надрывно Эстебан. — Жизнь только начинается, уверен, у вас будет еще много людей, кого вы будете… ненавидеть. От заминки в голосе замирает сердце. Ричард вскакивает, краснея разом, и обещает как никогда яро, полный гнева, и чувства, имя которому он не хочет давать: — Нет! В жизни моей нет и не будет человека, которого я буду ненавидеть так, как вас, Скалами и кровью клянусь! Эстебан с широко раскрытыми от удивления глазами пытается подняться, но пол, на который попали алые капли, как и весь Лаик, точно вздрагивает под ногами. А Ричард, не видя его из-за слез в глазах, выбегает прочь. Эстебан, упавший на колени, скребет бессильно камни, выдыхая: — Я знаю, Ричард… я тоже… Ричард с грохотом закрывает за собой дверь, замирая посреди комнаты. С кулака, как слезы, часто-часто падают капли крови. Он со злобой смотрит на символы, кривится, раз за разом скребет по надписи ногтями, пытаясь выцарапать. Но Послание на то и от Создателя, а не Леворукого: кожа, покрытая зеленью, мгновенно заживает, оставляя лишь мелкие царапины и ранки по контуру, пока Ричард не выбивается из сил. Он смотрит на надпись, на плечо, на окровавленные пальцы с бурой каймой под ногтями, со всхлипом выдыхая: — Ненавижу. Ненавижу-ненавижу-ненавижу! Ненавижу тебя!

***

По взволнованному шепоту Арно Ричард понимает, что выглядит хуже вчерашних выходцев в галерее. Даже Эстебан, прилизанный, важный, строгий в своем безразличии, провожает его взглядом перед тем, как преклонить колено в клятве. Он едва подходит к трону, чтобы принести собственную, когда слышит за спиной насмешливое и звонкое: — Ричард Окделл! Я, Рокэ Алва, принимаю вашу службу! В наступившей тишине Ричард слышит, как Эстебан впивается пальцами в спинку стула коменданта, чтобы не ранить себя. Ричард поднимается, глядя в лицо Ворону, чувствуя, что еще немного — и его Послание загорится так ярко, что его будет видно сквозь покров. Он, себя не помня, дает еще одну за эти сутки клятву, такую же честную и яркую, как и первая, лишь бы ее сдержать.