Вкус отчаяния

— Ты не обязана этого делать. Вряд ли сторонний наблюдатель смог бы уловить лишнюю ноту в царском голосе — каждая интонация Николая выверена, его самоконтроль, за исключением ночей, полных крови и овечьей шерсти, практически абсолютен в своей насмешливости, бросаемых, словно игральные кости, улыбках и остром взгляде. Но Алина, в такие мгновения ощущая себя одряхлевшей на пару сотен лет, запросто разламывает скорлупку невозмутимости, находя в сердцевине гулкое сожаление. — Как была не обязана спасать страну, верно? — она невесело усмехается, собирая со стола бумаги: не особенно нужные, скорее создающие видимость движения, работы и всего того, что должно привести Равку к победе. Алина, всякий раз созерцая склонившихся над картами военачальников, давит в себе раздражённый выдох: сколько бы они ни бились, угроза не становится меньшей — Фьерда лишь с большим рвением тянет к ним волчьи лапы. — Для начала я просто была пятым колесом, что для гришей, что для отказников, — внутри должно царапать от той лёгкости, с которой она произносит это слово, презираемое Малом, но только никакие слова не смогли и не смогут вытащить его из могилы. — Затем — желанной костью на шее. И я действительно не обязана защищать этот народ. Тот самый, который готов был или на куски меня растащить, или отдать Дарклингу, повязанной бантом. Как не был обязан и ты, называемый за глаза, в лучшем уж случае, щенком. — Это другое. Возможно, ей стоит аккуратнее выбирать выражения. Николай единственный, кто ничего от неё не требует, словно согласие солнечной заклинательницы примерить на плечи генеральские погоны стало апогеем всего, чего он от неё хотел. Пускай на самом деле требовать чудес было бы ещё глупее, как себе позволяли оговариваться другие участники их собраний, считая, что Санкта-Алина способна щелчком пальцем разорвать целую страну на лоскуты. Николай подпирает голову кулаком, взирая на неё снизу. Край перчатки задрался, и Алина невольно замечает кусок шрама — из тех, что испещряют кожу мрачным напоминанием, что солнце не всесильно. Да и всякого рода чудеса требуют жёсткой, непомерной оплаты. Потому что Алина Старкова могла бы разделаться с целой нацией, но ценой собственной души. — Не смеши. Ты мог спокойно бороздить моря, будучи хоть трижды царевичем. Но вот мы здесь, горе-энтузиасты. Король и генерал. — Самая паршивая шутка из всего твоего арсенала. — Это ещё Зимнего Бала не было. А если моего энтузиазма сейчас не хватит, его может и не быть. Поэтому, если у тебя нет других знакомых создателей Второй Армии, я пойду. Николай хмыкает ей в спину. — Ты стала очень словоохотливой. И ядовитой. Алина криво улыбается, обернувшись. Дверная ручка холодит ладонь. — Я всё чаще задаюсь ужасным вопросом, Николай, — и она видит в его глазах, что их мысли отвратительно схожи. — Как он всех здесь не попереубивал?

*

Как бы хотелось думать, что она не прокручивала в голове раз за разом, что ей придётся сказать; как сильно придётся наступить на собственное горло и какие принципы раскрошатся в пыль из-за необходимости в очередной раз всех спасать. Обещала ли она себе не спускаться во мрак дворцовых подвалов? Обещала — не приходить, похоронить внутри саму историю, чтобы сердце не трепыхалось подстреленным зверем при одном только воспоминании. Стоило бы порадоваться, что хоть ладони не потеют. Караул встречает её, вытянувшись по струнке. И, всё же, не без любопытствующих взглядов: Алина Старкова, генерал Второй Армии, разрушительница Каньона ни разу не навестила поверженного врага, являя этим или пренебрежение, или же скрытый страх. И быть Алине круглой дурой, возомнившей о себе слишком многое, но простому люду, как и тем же стражникам, и даже гришам милее ложь, что она достаточно сильна, чтобы позволить себе с долей легкомыслия относиться к самому ценному пленнику равкианской короны. (Не стоило бы и думать, чем может обернуться его освобождение кем-то извне. В особенности, для самих освободителей.) Оттого, наверное, её раздирает злостью напополам с облегчением, когда из темноты доносится насмешливый голос: — Погоди, — выдыхает Дарклинг всем царящим в каменных стенах мраком, — дай насладиться. — Оставьте нас, — Алина приказывает, не поворачивая головы, и переступает порог. Массивная дверь захлопывается прежде, чем раздастся маломальское возражение, впрочем, не имеющее для Алины никакого значения. В каменном мешке темно настолько, что на мгновение дыхание перехватывает — совсем не радужными воспоминанием, наполненным визгливыми криками и хлопаньем кожистых крыльев. Дарклинг научил её милосердию, позволившему оставить его в полной темноте во второй раз. — Я всё ждал, когда ты не выдержишь. — Как твоя рана? — она не спешит призывать свет, давая себе малодушную возможность подготовиться. — Твоими молитвами. — Я надеюсь, остался шрам, — слова срываются ядовитыми стрелами, теми же кинжалами из стали гришей. И всё же Алина едва сдерживается, чтобы не привалиться к двери спиной, и заставляет себя стоять прямо. Чужие глаза наверняка привыкли к мраку за столь долгое (долгое ли для вечности?) время. Что он видит? Замечает волнение и как раз за разом сжимаются и разжимаются её кулаки? В ответ раздаётся тихий смех. Несколько хриплый, не такой ясный, как прежде, и Алина невольно задумывается, как на Дарклинге скажется или уже сказалось бездействие; насколько сильно у него сводит пальцы от желания призвать тени? Казалось бы, клетка мрака не должна была стать ему препятствием, но стали — оковы, ставшие мстительным даром Давида. Но даже без них Алина не убоялась бы его силы — только себя, не способной поставить точку. — Почему я жив, Алина? Не «зачем ты пришла?». Он наверняка знает, чувствует — по ослабшей, едва звенящей нити, натянутой между ними; той, которую Алина так и не смогла разрубить. Даже ценой жизни Мала. — Почему не в могиле, не на погребальном костре, как полагается еретику? — продолжает тьма голосом Дарклинга. Скучающим, ровным, будто это Алина снова брошена к его ногам молить о милосердии. — Даже не в камере пыток? Возможно, он наклоняет голову к плечу, говоря. Глаза, более или менее привыкшие к темноте, могут различить только смазанные края его силуэта у стены. — Ответ наверняка противен тебе, — заканчивает он с долей задумчивости, словно эта мысль для них обоих нова. Едва ли. «Ведь в таком случае у тебя ничего не останется», — этого он не говорит, но Алине чудится эхо горькой правды. Ничего. Никого. Дарклинг забрал у неё так много, а что сделала она? Пленила его, лишила возможности использовать собственную силу — такая мелочь для вечности, а ведь Алине так хочется его сломать. — Соскучился по звуку собственного голоса? — Смакую твою безысходность. Ничего не могу с собой поделать. Даже запертым, погруженным в полный мрак и обессиленным, он остаётся верным себе в наносимых словами ударах. — И всё же я должен быть благодарен тебе, моя милая Алина. Одно твоё существование наверняка сберегло мне пальцы, зубы и, возможно, даже глаза. Сами не ведая, все они боятся того, чем может обернуться солнечный свет в гневе. Привычное обращение режет глубже ножа, острее — разреза, и Алина крепко сжимает челюсти, ведь три простых слова заставляют вспоминать все ночи, полнящиеся не только дурными сновидениями. В некоторых из них Мал жив, в каких-то — вновь и вновь умирает от её руки. Где-то Дарклинг истекает кровью на бесплодных землях Каньона, в других — они умирают вместе. Но хуже них всех те, где голову Алины венчает тёмная корона, а Дарклинг целует ей пальцы, как драгоценнейшему из сокровищ. Солнце разгорается в руке — беспощадностью небесного светила, заставляя темноту отпрянуть. Та стенает, рывками отползая по стенам, растворяясь. Сидящий у стены Дарклинг прикрывает глаза, и вдруг хочется заставить его распахнуть их, чтобы увидеть стеклянную пелену, как кварц выцветет серебром, а бездны зрачков станут маленькими точками. — Смотри на меня. Ты ведь никогда от меня не отворачивался. — Я от своих слов и не отказываюсь. Алина останавливается напротив, с едким удовольствием ловя каждый взмах чужих ресниц. У него немногим отросли волосы, а щёки поросли щетиной — странная, неправильная картина при всей былой лощённости. Взгляд цепляется за заживающий на лице порез, длинный и наверняка глубокий, края кое-где кажутся всё ещё воспалёнными. Внутри что-то мерзко сводит, словно смещаются рёберные дуги, и Алина запоздало понимает, что в костяной клетке ворочается собственническое бешенство. Она приказала не при каких обстоятельствах не прикасаться к нему. И, признаться себе самой, не только из соображений безопасности сторожащих Дарклинга людей. Только она имеет право... вредить ему? Прикасаться к нему? — Страх толкает на странные поступки. Видя зверя в клетке, людям свойственно стучать по прутьям и тыкать в него палкой, потому что они всё равно боятся и тем самым пытаются избавиться от этого чувства, убеждая себя в безопасности, — он, волькры его задери, усмехается, наконец взглянув на неё, хоть и достаточно часто моргая. Отчего-то этот простой жест кажется слишком уязвимым. Звенят потревоженные цепи, когда Дарклинг откидывает со лба волосы. «А потом они вопят, когда зверь отхватывает им руки по локоть», — думает Алина, совсем не уверенная, ей ли принадлежит эта мысль. — Меня это не касается, — ложь слетает с губ запросто, но Алина сама в неё не верит. — Ну конечно. Алина невольно ищет другие следы, стараясь не глядеть на чужие запястья, кожа которых нещадно пострадала из-за оков и явных стремлений Дарклинга призвать тени. Или кого-то другого? Ничегоев? В конце концов, это вопрос времени, когда что-то столь могущественное вырвется, и змей войны вновь укусит себя за хвост. Не нужно семи пядей во лбу, чтобы понимать острую необходимость принятия решений. Слишком тяжёлых для всё ещё юной Алины Старковой. Но сейчас она малодушно может отмахнуться, прикрываясь другой бедой. Недостойно генерала, святой или кем там её ещё кличут, но она всё ещё остаётся человеком. Со своими слабостями, разбитым сердцем и простым желанием, чтобы всё закончилось. Как многого она хочет, на самом деле. — Так что тебе нужно? Слова застревают в горле. Алина отстранённо разглядывает желтизну синяков на чужой шее, не прикрытой воротом измятой рубахи. Отчего-то ей вдруг становится противно от себя самой, провалившей какое-то важное задание. — Мне нужен совет. — Совет или помощь? Алина упрямо поджимает губы, пока Дарклинг окидывает её цепким, режущим взглядом в неровном золотистом свете. Наверняка отмечая синий генеральский кафтан с расшитыми на нём солнцами. — Позволь предположить. Волки у наших дверей, не так ли? — интерес почти светский, и Алине вдруг хочется вцепиться ему в горло, ведь он наверняка знал, что разодранную на части Равку захотят добить окружающие её стервятники. — Полагаю, это доставляет тебе радость — безысходность целой страны, разваленной по твоей милости, — каждое слово приходится проталкивать сквозь зубы. Дарклинг хмыкает. — Этого бы не случилось, прислушайся ты хоть раз ко мне. — Не было бы развала? — Не было бы Фьерды на пороге. Возможно, потому что самой Фьерды бы не было. — И мне это не доставляет радость. Разве что твоё собственное осознание, что без меня тебе так легко не справиться. Как ей хотелось бы сказать обратное. Как бы ей хотелось захлопнуть дверь с обратной стороны. Как бы ей хотелось не смотреть на него и не задаваться вопросом, был ли у них иной путь. Как бы ей хотелось не знать: да, он действительно был. И... что он сказал? «Так легко»? Даже так он верит в её исключительность, в её способности? Будь Алина менее собранной, менее готовой к разговору с ним, то непременно бы расхохоталась. — Не справиться, — и всё же она на миг прикрывает глаза, прежде чем продолжает: — Но не считай это помилованием. Ты кое-что задолжал, Александр, но не Равке. В серых глазах что-то вспыхивает, от чего по плечам стекает волна мурашек, и только богам, даже не святым, известно, каких усилий ей стоит не вздрогнуть, ведь прямо в эту секунду она по своей воле шагает в распахнутый капкан, произнося: — Мне.