Часть 1
20 марта 2023 г., 16:10
У тебя волосы рыжие, как медь, плавящаяся над огнём свечи. И руки — точно мечи, закутанные в плюшевые пледы. У тебя глаза синие, оттенка невозможного в природе. И губы бледные, сухие, безжизненные, их, наверное, улыбка касалась несколько лет назад.
Я помню, как было тогда трудно и страшно. Мир треснул по швам, как старый ботинок, и все, кажущееся привычным, поглотило ничто: началась война, начались гонения, угасло солнце, стало холодно и ровная земля под ногами превратилась в бушующее ледяное море. Помню, как я, хромая, грязная, пребывающая в шоке, чувствовала кровь на лице. Кровь сначала была густыми пятнами и каплями размером с прыщи. Затем я размазала её полупрозрачным слоем, как масло по хлебу. Я настолько была не в себе, настолько не собой, как будто я не я, как будто внутри меня была пустота и лишь царивший там сквозняк заставлял шарниры моего тела работать. И я помню, как было плохо тебе.
Я стискивала в мокрых липких пальцах Серебряный Ключ, а ты, касаясь плечом изрытой глубокими бороздами древесной коры и как-то странно наклоненная вбок, держалась за Черный Ключ. Я помню, как взяла твою окровавленную руку в свою окровавленную руку и, не понимая, что творю, поцеловала твои разодранные костяшки. Слезы катились из глаз, язык отнялся, хотя мне казалось, что я его проглотила. Ты смотрела на меня, но не видела меня. Вокруг тебя ничего не было. Твои глаза были пусты.
Ты сказала: «Диана мертва».
Я сказала: «Фэш мертв».
Его кровь была на моей коже. Я даже чувствовала её во рту и могла испробовать вкус, металлический и ужасно солёный. Кровь Фэша была на моей руке, которыми я стискивала твои тонкие прекрасные пальцы, на моей одежде, на моих ресницах. А ты вся была в крови Дианы. Вообще вся: с ног до головы. Я должна была что-то чувствовать. Я должна была думать лишь о смерти брата, о том, как мне теперь жить, ведь целой половины меня сегодня не стало. Я должна была кричать, извиваясь змеей, молить небеса поменять меня с ним ролями, как в песне Кейт Буш. А я держала твою руку в своей руке, затем выпустила и дотронулась ею же твоей щеки. Вся ты онемела, стала вроде и твердой, но вроде податливой, как пластилин. И холодной. Липкой. Грязной. И я думала, как сильно хочу тебя поцеловать.
Так вот… у тебя волосы медно-рыжие, они кажутся темными, пока солнечный луч не ляжет на них, и ты не загоришься, как спасительный огонь. И глаза неземные, нереальные, похожие на сон. И руки теперь крепкие, грубые и сильные, не то что тогда. В твоих волосах хочется кутаться, в руках — ластиться, как кошка, засыпать и просыпаться. Я хочу, чтобы ты знала это, когда я уйду. Ты знала это и раньше. Когда я впервые сказала, что люблю тебя. Когда пришла к тебе в наш последний совместный Новый Год и мы разругались, ведь ты не хотела принимать меня всю. Для тебя Захарра Драгоций могла быть Захаррой Драгоций и без любви к девушкам. Без любви к тебе. Но я желаю, чтобы ты запомнила это на всю жизнь, будет она длинной или короткой.
Хочу, чтобы ты знала: я представляла нас на пляже в паре милях от хрустальных куполов и яшмовых шпилей Астрограда, за той чередой лесистых холмов и синевато-серых гор. Тебя в белом платье и меня в таком же, только у тебя твой тиккер на шее, а у меня — кулон с волосами человека, который умер запредельно близко от меня. Я представляла нас в ночном темно-синем с фиолетовым отливом Драголисе, в сиянии желто-зеленых светлячков — нас, четырнадцатилетних, чумазых, с часовыми стрелами, вытянутыми вперед, крепко держащихся за руки. Я представляла нас нынешних (или чуть постарше) вдвоем в постели, обнаженных и разгоряченных, как капающий с подсвечников воск. Я представляла нас старых, особенно себя, положившую седую голову на твое плечо и гладящую сухое рукой голову собаки по имени Спарки.
Я представляла, как ты ответишь на мои чувства, и наша любовь будет вечна. Я стану счастливой и осчастливлю тебя. Я сделаю все возможное, чтобы ты не делала всего того, что собираешься сделать. Я буду давать тебе есть из своей тарелки, ставить чашку кофе перед тобой, целовать в темя, смеяться с тобой за просмотром остальских фильмов, писать тебе рассказы и рисовать картины, я сделаю все, вообще все — только бы ты осталась в своем домике на пустыре. Мы бы дальше справляли Новый Год и День Рождения, ты бы была жива. Но ты хочешь уйти. Ты хочешь действовать. Ты хочешь убивать. А раз ты вернулась к своему ремеслу, значит, ты погибнешь.
Ты ученица убийцы. Ты убила Мортинову, отравила, и никто так и не понял, как и почему все произошло. Ты на моих глазах перерезала глотку человеку, посмевшему проломить Нику Лазареву голову. Помню, как захожу к тебе, а ты говоришь, что сегодня, в честь своего семнадцатилетия, будешь дарить подарки мне — и ты подарила мне смерть часодея, убившего Ника на Золотом Мосту. Ещё я помню, как ты вернулась однажды в Ратушу, и я жду тебя в твоей комнате и вижу твои слезы и твое белое лицо. Ты не в той одежде, в какой должна быть, ведь я видела тебя утром. А ещё я увидела чехол с ножом, на миг выглянувший из-под задравшейся туники. Ты сказала, что убила человека, хорошего человека.
И вот ты, моя рыжая волчица, вновь берёшься за яды и ножи, тайные кармашки и легчайшую броню под одеждой, виртуозные, отточенные до идеала движения и грубые, беспорядочные взмахи стальных лезвий, за удавки и горшочки с огненной смесью. Тебе ныне чужды часовая стрела и красно-черные крылья. Ты чужда сама себе. Ты уже не та Василиса, что прибыла на Эфлару напуганная и ищущая помощи в каждом встречном. И не та, что приняла часодейство и стала учиться так, словно от новых знаний зависела судьба всего мира. И уж точно не та Василиса Огнева, сделавшая мое сердце своим — та Василиса, которая не дала бы погибнуть ни одному человеку, даже самому ужасному.
Могу ли я тебя остановить? Нет. Тебя не остановят ни мои мольбы, ни это письмо. Ты напугана. Ты, как загнанный в угол зверь, скалишься, бросаешься вперед и отходишь, пристыженная, стоит только рядом оказаться ярко горящему факелу. Ты хочешь спастись. Хочешь выжить. Чтобы твои кошмары остались кошмарами, не становясь пугающей явью. Знай, милая, это и мои кошмары: где ты погибаешь, и я остаюсь в мире без тебя. Где я не могу спасти тебя, закрыть собой, потому что не знаю, какая угроза нависла над тобой. Получается, я не могу ничего. Только писать это письмо. И говорить, понимая, что чувства мои безответны, что ты это ты, а я это я: прошу, притворись, что любишь меня, поверни назад и не иди навстречу гибели. Я люблю тебя. Фальшиво ответь мне также, скажи: «Я тоже люблю тебя». И мы разойдёмся, пусть навсегда, как тебе захочется. Только не умирай. Прошу, любовь моя, не делай этого.
Я пишу это письмо в необычных, трудно описуемых чувствах. Будто мы все же были вместе, больше, чем подруги, и у нас были большие планы. Но ты бросила меня, и все эти планы обратились в труху, и я осталась одна в ставшем незнакомом, холодном, огромном мире. Я чувствую себя человеком, которого без страданий, сожалений или хотя бы зазрения совести вырвали из души — ты вырвала меня из своей, — и бросила помирать на горячем песке. И я лежу, зная, что все ещё люблю тебя, люблю, глядя уходящей тебе вслед. И также вижу, что никто этого не ценил. Все мои усилия были напрасны, моя тихая, спрятавшаяся в дружбе любовь, о которой я никогда не напоминала тебе, была растоптана тобой.
Я помню, как ты сказала: «Я повесила подонка, убившего остальных ключников, на его же кишках». Ты говорила и улыбалась широко-широко и совершенно счастливо. А потом разревелась, добавив: «Но я не нашла Ключи! Он их где-то спрятал… Или… Или кто-то унес их! Кто бы это ни был, я найду и его, и Ключи, и тогда все тайны Расколотого Замка откроются передо мной!». Ты хотела этими знаниями противостоять Астрагору. Ты не слышала меня, когда я говорила, что он готов к каждому шагу против него. Теперь, когда Примаро стал им, он точно готов. Возможно, он даже знает, что ты жива. А раз может знать это, может знать и то, что я шпионю для тебя.
Этим абзацем я хочу сказать, что нет ничего удивительного в том, что ты была жестока со мной. Я не желала видеть твою жестокость, я считала, что быть убийцей — не равно быть последней тварью по отношению к человеку, который ради тебя рискует своей жизнью. Но любовь делает нас слепыми. Ты была жестока и со мной. Ты говорила со мной через силу, ты не обнимала меня, не говорила хотя бы дружеское «Люблю, целую», не смеялась вместе со мной и смотрела сквозь меня. Может, за моей спиной ты видела Фэша. Или мужчину, о котором я ничего не знаю, но который занял место в твоем сердце. Или ничего. Ведь в тебе не осталось ничего от прошлой Василисы Огневой. Настоящей Василисы Огневой.
Дописываю письмо. Понимаю, что, прочитав его, ты ничего не почувствуешь. Ты прочитаешь его, как письмо от незнакомца, и сделаешь все так, как сочтешь нужным. Понимаю, что тебе бы были противны мои фантазии, что тебе смешно мое тупое творчество, смешны мои увлечения, моя манера говорить, мои дела, вся я для тебя смешна — и противна в любви к девушкам, к тебе. Мечтаю сгореть в огне. Вдеть голову в петлю и повеситься. Нажраться таблеток. Выстрелить себе в висок громким, пронзительным: «Смерть!». Я желаю не жить в мире, где ты кидаешь меня, где я не нужна тебе, единственному человеку, которому раньше я была нужна. Знай и это и думай, как хочешь — можешь даже считать меня манипулятором, Захарре Драгоций уже все равно.
Мой брат мертв. Моя параллель существует независимо от моего в ней отсутствия, и там мама не помнит меня. Меня часто морят голодом и бьют. Меня не считают за свою, ведь я женщина среди мужчин. И, раз я женщина, меня пытаются использовать в конкретных целях. Помнишь, меня чуть не изнасиловали гости Змиулана? Ты так разозлилась. Уверена, узнай ты, что меня снова домогались, но уже сам Астрагор, что ему удалось задрать подол моего платья и снять с себя штаны, но я смогла отбиться, как ты учила — на твоем лице не дрогнул бы ни один мускул.
Мне нужно жить дальше. В мире, где тебя нет, но ты жива, или нет во всех смыслах. Где нет понятия «мы», только «ты и только «я». И я буду идти с закрытыми глазами, надеясь нащупать губы той, что полюбит меня также, как я люблю тебя. Она исполнит мои мечты. Она сделает планы, которые я нафантазировала нам, настоящими. Мы будем жить далеко от дворцовых смут, где-нибудь в подножиях гор или на берегу моря. Мы займёмся любовью, той страстью, которую я хотела ощутить в твоих руках. Мы заведем детей и собаку, неофициально поженимся и состаримся. И найдем друг друга там, по ту сторону, когда старуха с косой придет за нами.
Сейчас я хочу умереть. Но я не стану этого делать. Не ради тебя, а ради себя. Ради той, которую я могу встретить в будущем, ради того шанса навсегда забыть твой ищущий поддержку взгляд, когда некий наемник лишил нас всего.
Знай. Просто знай, что рядом с тобой всегда был человек, готовый ради тебя на любой подвиг, готовый любить тебя безвозмездно и долго. Но ты упустила свой шанс. Ты могла не любить меня, зато давать мне любить тебя как раньше. Тихо, осторожно, не делая резких движений вперед, не целуя тебя и не обнимая за шею, не зарываясь в твои рыжие волосы и не теряя голову от запаха твоего дыхания. Но ты отвергла меня. Причинила боль. Оставила умирать. А теперь идешь убивать, пятнать свою душу убийством человека, которого можно и не лишать жизни. Тебе плевать на меня, на всех. Последняя любовь, которая сохранилась в твоей груди: это любовь к себе, любовь, вызванная страхом смерти.
Я обещала закончить, но письмо не кончается. Сейчас точно закончится. Будь уверена, Василиса Огнева, когда наши пути встретятся, я не посмею поднять на тебя часовую стрелу, если того же не сделаешь ты. А я знаю, что сделаешь. Я знаю, как сильно ты меня ненавидишь.
С любовью, Захарра Драгоций. Как писала Марина Цветаева: «Благословляю вас на все четыре стороны».
***
Девушка в последний раз окунула перо в чернильницу, поставила жирную точку, точно такой же ширины, какой была капля крови в уголке глаза десять лет назад, и устало облокотилась на спинку стула. Она подумала о том, как завтра покинет этот уютный домик на пустыре, и они с Василисой больше не встретятся. Или встретятся, но уже как враги. Губы изогнулись в кривой улыбке. Эта улыбка дрогнула, в такт всему телу, и рыдание заклокотало в горле и забилось пойманной птицей в груди. «Я буду идти за необыкновенной красоты видением, где пес с бабочкой на морде скачет по цветочному лугу, и бабочка подхваченным ветром лепестком срывается с его носа и кружит рядом, пока пес блестит влюбленными глазами и радостно лает. Я буду сиянием, которое, быть может, спасет их от притаившегося в алых маках рыжего волка. Не знаю. Стоит разгадать видение и попытаться сделать хоть что-то», — подумала Захарра Драгоций, глянув замазанным слезами взглядом в окно. Василиса Огнева спала рядом, на своей скамье, накрытой полотенцем. Она была закутана в толстое одеяло, которое года четыре назад подарила ей Захарра, и девушка подумала: впервые её Василек такая умиротворенная и тихая. Сон забрал у неё страх, ненависть и кровожадность. Осталось спокойствие. С комом в горле и отяжелевшей грудью, Захарра поднялась из-за обеденного стола, собрала конверт, сунула в него письмо и запечатала часовой печатью в виде силуэта красного волка, словно нарисованного на густой крови. На миг ей захотелось сжечь письмо в камине, чтобы Василиса ни о чем не узнала. Или чтобы сказать ей все, как есть. Или остаться, обнять любимую и попробовать вновь уговорить её не покидать пустырь. Только вот есть одно верное решение, и это — оставив письмо на столе, уйти. Не прощаясь. Возможно, жестоко обидев, но дав понять, каких размеров рана у неё самой на сердце. Захарра впервые за все эти годы позволила себе коснуться Василисы губами — губами лба. А потом ушла, чувствуя, что больше они не поговорят, как старые подруги, не утешат друг друга в трудный час и не пожелают друг другу спокойной ночи и сладких снов. То был последний День Рождения Василисы, который они праздновали вместе, последний подарок для неё, яростно и со злостью отодранный от ошметков сердца, последний Новый Год, последние поздравления, последние встреченные совместным улюлюканьем салюты. Она шла в ногу с призраком брата, который взирал на неё то с жалостью, то с гордостью, и они ни разу не обернулись назад.
