Веснушки.

Были ли времена, когда вам что-то в себе не нравилось? Может это будет неугодная черта характера, которая вечно всё портила, появлялась в неожиданные моменты и заставляла людей смотреть на вас с отвращением, после чего глубокое чувство вины трепало вас ещё долгое время, иль же это часть вас самих, какая-то деталь внешности, которая выглядела смешно или противно, не идя совсем с гармонией вашего образа?

У Джона такая была — проклятые веснушки, которые были везде: и на лице, и на шее, и на плечах, да всё тело было бесконечно усыпано ими, что хоть захлёбывайся в огромном их количестве. Что бы он не делал — замазывал, прикрывал одеждой, пытался перевести акцент с них — ничего не получалось, всё равно они были яркой его чертой, что чертовски бесило. Иногда хотелось разорвать кожу там, где их было больше всего, спрятаться и не видеть. А сейчас Джон смотрит в зеркало, наблюдая это зрелище с полным отвращением. Он ненавидел своё тело за эти несчастные веснушки.

— И почему они мне достались, блин?! За что?! Эти веснушки такие, блять, ужасные!

— Ну чего же ты?

А Лэмптон так не думает, даже наоборот — считал это особой изюминкой парня, чем-то, что выделяло и украшало. Хотелось бесконечно говорить Джону о том, что сам он красивый, да веснушки его прекрасны и их не стоит ненавидеть или стыдиться. Генри подходит ближе и смотрит в чужое лицо.

— Они тебе очень идут, даже дополняют, не говори так.

Аккуратно берёт за подбородок и глядит глубоко в глаза, после чего, слабо улыбаясь, целует в щеку, а после в нос.

— Знаешь, из них получаются такие прелестные созвездия, стоит лишь соединить точки отрезками. А одно бы я назвал в честь тебя.

Пальцем проводит с открытого плеча линию до лица, вырисовывая узоры. Мужчина гладит парня по голове, когда последний расплывается в искренней улыбке. От чужих слов приятно на душе, а все ненужные эмоции пропадают и растворяются, заставляя почувствовать свободу. Джон обнимает Генри со всей силой и любовью, сжимая совсем крепко, и прикрывает глаза в ощущении тепла любимого человека. Это, чего ему не хватало прямо сейчас, поэтому становится намного легче. Лэмптон всегда ловил ситуации, когда можно сказать о красоте писателя и проявить любовь в произнесённых ему словах, на что тот лишь смущался и после, несильно ткнув локтем, улыбался и радовался. Смотря на эту реакцию, Джона хотелось лишь прижимать к себе, забыв о холодном образе жестокого человека, коим он и являлся в моментах, но кого это волнует прямо сейчас? Сейчас это вообще не имеет значения, а центром всех раздумий являлся парень, излучающий счастье. За каждый момент, проведённый с ним, за каждый комплимент и за все слова, которые заставляли чувствовать себя хорошо и умиротворенно хотелось говорить бесконечное спасибо. Хотелось отвечать тем же, также целовать и показывать всю свою любовь, такую трепетную и большую, прямо как земной шар, а может даже вся вселенная — такая же безграничная. А ещё по-детски искреннюю, хотя Джон давно не ребёнок.

— Спасибо тебе...

— За что?

— За слова твои, что же ещё.

— Ничего особенного, я просто говорю правду.

Мужчина тихо усмехается с благодарностей, целует парня в макушку и рассматривает. Как же, на самом деле, ему повезло с Джоном. Эта мысль всегда утешала и поднимала настроение в плохой день, когда раньше Генри просто игнорировал любые чувства, погружаясь в работу и ведя себя как обычно, как следует ему вести. Но сейчас всё по-другому. Поэтому единственное, что произносит Лэмптон, спустя долгое время молчания, это:

— Я люблю и тебя, и твои веснушки. Всё в тебе люблю, солнце. Даже не говори ничего про это, ты прекрасен.

Писатель сильнее утыкается в чужую грудь в ответ на слова, после чего неразборчиво мямлит:

— Я тоже тебя люблю...