Часть 1
20 марта 2023 г., 02:11
– Пожалуйста, только не это, – лихорадочно шепчет Мори и думает, что впервые в жизни искренне просит о чём-то. Он видел многое, ещё большему был виной, но вернуться к пережитому не мог морально. Он свой ад прошёл, и к новому готов не был. Тем более, когда ад разразился посреди его горячо любимой Йокогамы.
Этого не может быть, не должно. Война ведь закончилась много лет назад. Они выстояли, остались живы. Отстроили по кирпичикам город, а себя самих – по обрывкам добрых воспоминаний. Он пережил войну много лет назад. Или, всё же, она пережила его? Трудно сказать, когда улицы города укрывает сизым покрывалом пыли и пепла, удавкой опоясывает шею, перекрывая кислород. Мори кашляет, запоздало прикрыв лицо шарфом. Издалека доносится грохот, похожий на залпы артиллерии, и с ним вдоль спины взбирается знакомый покалывающий холодок. Нужно идти, идти хоть куда-нибудь, уходить с открытой местности, но тяжёлые ватные ноги зацепаются за каждый обломок арматуры, проваливаются с шумом в битые камни, и сколько не иди – Мори кажется, что он стоит на месте. А может и не кажется, потому что когда над головой со свистом проносится снаряд, он лишь в изумлении поднимает глаза к небу. А небо голубое. Ему бы попереживать-побеспокоиться, да хоть в истерику впасть, как все нормальные люди сделали бы. Но Мори ненормальный, и сейчас некогда; нужно, наверное, выжить, а потом... а потом переживать будет не к месту. Истерика, не нашедшая выхода, истлеет внутри, и он сам вместе с ней. Но небо непростительно голубое, словно не происходит ничего, словно в один из множества обычных скучных дней. Как в одну из сотен намеренно-случайных встреч с Фукудзавой где-то вдоль этой самой улицы.
Небо, наверное, всё ещё голубое, когда только пролетевший над головой снаряд разрывается совсем неподалёку. За долю секунды Мори осознаёт лишь, что надо бы от осколков спрятаться, и силится руками голову закрыть, но его впечатывает в ближайшую стену взрывной волной. Он не теряет сознание и, чёрт, так сильно об этом сожалеет, потому что следующие несколько секунд сопровождаются отвратительным свистом и новым взрывом. Он оказывается совсем рядом, и всё в один момент покрывается огнём. И Мори бы ещё мог уговорить себя, что не всё так отстойно, что ещё можно выбраться, но он чувствует, как горит кожа, и ужас наконец захлёстывает с головой вместе с давящей безысходностью.
Удивительно, как в таких условиях удаётся думать. А думать ли, ведь больше на предсмертный бред похоже, потому что всё и единственное, что приходит Мори на ум – как много в своей жизни он ещё мог бы упустить. Как много присутствия Фукудзавы в своей жизни Огай мог бы упустить. Сколько неслучившихся нечаянных прикосновений рукой к руке. Сколько наполненных само́й вселенной взглядов, что трепещут и мечутся меж двумя парами глаз. Сколько незавершённых и неначатых дружеских разговоров, хоть от заката и к утру, через целую ночь напролёт. И наверняка, хоть в одном из вариантов вселенных – единственный обоюдно желанный поцелуй.
Мори так поглощён собственным забвением, что упускает из внимания момент, когда горящий пепельный воздух на один вдох сменяется прохладным и чистым. Затем, через несколько бесконечных секунд, снова. И когда это случается в третий раз, он, наконец, просыпается. Правда, особо лучше не становится. И пусть жгучий пепел больше не мешал дышать, теперь на его место пришло что-то другое. Мори со своими знаниями и опытом в два счёта мог определить собственные тревогу и панику, но признаваться самому себе не торопился. Тяжело выдохнув и пытаясь собраться с силами, Огай поднялся на локтях, осматриваясь по сторонам. Снова уснул на диване; видимо, разморило после долгого дня.
неприкрыто игнорируя их, за что позже себя ругал, разбирая тонны докладов и объяснительных. Он бродил по витиеватым тропам своих неразборчивых снов, хватался тонкими пальцами за каждую белёсую тень в надежде отыскать в ней очертания знакомого лица. И никогда не находил, только в кошмарах если. От этого становилось лишь сложнее. Кошмары удивляли своим примитивным разнообразием – всё чаще снилась одна и та же война, но заканчивалась она каждый раз по-новому плохо. Мори злился, психовал, просиживал бессонные ночи за нескончаемыми документами, бросал косой взгляд на Коё, что приходила в единственный на этаже тускло освещенный кабинет; и молчал. И только ближе к рассвету, проваливаясь в беспокойную дрёму, он думал иногда: "Интересно, а что сейчас снится Вам, Фукудзава-доно?".
С самого первого дня и до сегодня (и, предпочтительно, на много лет вперёд) они ни разу не обсуждали вслух, что тогда между ними произошло. Кто первый принял необходимое для обоих решение, кто взял на себя ответственность за выбор двоих, и кто был уверен, что из этого что-то дельное выйдет. Весь тот период, по правде говоря, в воспоминаниях Фукудзавы отобразился потёртыми обрывками, как старые фото, которые едва ли можно было собрать в одну картину. Мори, если бы узнал его мысли, согласился, что думал так же.
Осознание пришло к ним обоим в один тихий поздний вечер, когда Фукудзава заваривал для Мори его любимый (и горячо ненавистный для себя) пакетированный зелёный чай, обязательно с двумя пакетиками заварки для идеальной крепости. Юкичи не представлял, как это можно пить. Он на рефлектором уровне запомнил, что Мори нравится. В тот самый миг это осталась единственная мысль в его голове, до самого прихода Огая. Тот, едва заявившись на кухню, с абсолютно невозмутимым видом поставил на стол перед Юкичи небольшую бумажную коробочку в красивой светлой упаковке. Просто на улице была весна, цвели деревья и улицы нещадно тонули в розовых пышных лепестках. А Мори совершенно случайно запомнилось, как Юкичи сетовал на уйму работы и совершенно загруженный график. И, конечно, на то, что за этой треклятой работой он всё не может попробовать небезызвестные сакура-моти. Поэтому Огай просто купил их для него и презентовал, как само собой разумеющееся. С интересом поглядывая на настаивающийся чай с двумя пакетиками. В тот вечер они окончательно убедились, что некоторые приятные мелочи не нуждаются в постоянном обсуждении, чтобы оставаться важными и запомненными. К сожалению, с "плохим" это так не работало.
* * *
Уже несколько лет в привычку Мори вошло после работы возвращаться сюда – в малогабаритную светлую квартирку, такую неприметно-простую для центра Йокогамы. Едва увидев её впервые, Огай абсолютно точно знал – он вернётся сюда снова, не единожды, и пусть, что внешне апартаменты были совершенно не в его стиле. Зато они абсолютно подходили кое-кому другому. Уже несколько лет в привычку Фукудзавы вошло после работы возвращаться сюда – в укромное тихое место, которое он с самой первой секунды готов был назвать домом; знал, что скоро оно станет таковым. Агентство, безусловно, было для него семьёй и домом, и походило на один небольшой жужжащий улей. Но каждый из жителей этого улья рано или поздно был готов обзавестись своей новой, личной семьёй. Что и произошло с течением времени. Однажды вечером, наблюдая искоса за привычным мельтешением детективов по кабинету, Юкичи задумался – суждено ли ему найти того, кого можно назвать семьёй? А возможно, только возможно, он нашёл его давным-давно, но так до сих пор и не смог это признать. С таким вариантом смириться было сложно; как принять то, что ты мог бы быть счастлив все эти попросту упущенные годы? Фукудзава как мог отгонял эту мысль подальше, но твёрдо знал – рано или поздно (точнее, совсем скоро) ему с ней предстоит встретиться. Одно только интересовало его больше всего – задумывался ли над этим когда-нибудь Мори. Ох. Ох, он совершенно точно задумывался, упускал нить разговора с подчинёнными,* * *
Мори вздохнул, устало потирая покрасневшие от недосыпа глаза. То ли неделя выдалась ни к чёрту, то ли ещё какая напасть, но кошмары преследовали его всё чаще и чаще; Огай чувствовал себя попавшим во временную петлю. Неоднократно он засыпал на диване, не желая будить Фукудзаву посреди ночи. И каждое следующее утро просыпался с ноющей болью в спине и шее, совершенно не выспавшийся и абсолютно злой. Он позорно сбегал из квартиры, оправдываясь поздно вечером уймой срочной работы, как мог скрывал от Юкичи свою проблему, а тот лишь подыгрывал, помня, как Мори ненавидит быть уязвимым. "Но ведь всему есть предел", – размышляет Фукудзава, лёжа в холодной кровати, когда из-за двери доносится уже привычный едва слышный шорох и измученный вздох. Мори на ощупь находит резинку для волос, привычным движением собирает растрепавшиеся пряди в низкий хвост и бесшумно проскальзывает к балкону.* * *
Мори не любит дождь, но сегодня он успокаивает, и пусть, что курить приходится в дверном проёме – на балконе сыро и прохладно. А запах дыма в квартире всегда раздражал Фукудзаву. Вот и приходилось как-то выкручиваться. Юкичи мог сколько угодно обещать выбросить ко всем чертям его сигареты, а Мори – строить маски безразличия к чужим возмущениям. Но по итогу дня курево всегда оставалось нетронутым, а противный шлейф дыма начинался и заканчивался на балконе, за закрытой дверью. Он курит по привычке, даже не из необходимости – не физиологической уж точно. Просто в этом неустанном быстротечном времени ему нужно хотя бы немного стабильности. Фукудзава пытался отучить Мори от курения, ласково и не очень, но все его попытки с треском проваливались. В итоге, спустя какое-то время, он приобщился к этой скверной привычке сам. Мори даже шутил иногда, мол, привычка не такая уж и вредная (а, точнее, её процесс) – покидаешь стрессовую среду, выходишь на свежий воздух на пару минут и делаешь несколько глубоких вдохов-выдохов к ряду. А яд никотиновый – это так, ложка дёгтя в бочке мёда. Фукудзава слушал внимательно, каждый раз как первый, и хоть не соглашался особо, но и спорить не начинал. Так в итоге и вышло, что тихим бархатным голосом да ненавязчивыми беседами Огай, сам того не ведая (действительно ли?) его переубедил. И даже так Юкичи не спешил заканчивать с вечным недовольным бурчанием по поводу сигаретного дыма; ему, как и Мори, нужен был свой клочок стабильности. Где-то за горизонтом, где меркли огни города, ночное небо немного просветлело. Дождь, до этого гулко стучавший по крышам, сменился мелкой моросью, что в свете жёлтых уличных фонарей вполне походила на густой туман. Поддавшись непонятному рвению, Мори делает несколько шагов, выходя на балкон; здесь, в дверном проёме, вдруг становится тесно и душно. Огай бездумным взглядом блуждает по ярким точкам городских огней, на время цепляется за одну из них, и повторяет действие снова; точно пытаясь что-то отыскать. Ещё бы иметь смелость себе самому признаться. Мори знает, что он ищет – после сегодняшнего кошмара ему нужны доказательства. Доказательства того, что с городом всё в порядке. Он верит – со временем станет легче, привыкнется; на "лучше" рассчитывать не приходится. Такие воспоминания не исчезают бесследно, но они точно станут блёклыми и размытыми, а с ними и кошмары потеряют реалистичность. Через пару сотен таких полубессонных ночей. – Мори? С тех пор, как они неофициально заключили друг с другом перемирие и ещё более неофициально стали всё больше времени проводить вместе в общей квартире, старые привычки потеряли необходимость. Раньше – скажем, ещё год назад – Мори бы заметил раньше, появись Фукудзава вот так внезапно за его спиной. Он знал, что Юкичи не нападёт исподтишка, и сам на такую подлость пошёл бы лишь в крайнем случае. Но был бы настороже. Сейчас лишь едва заметно дрогнули руки, больше от неожиданности – Мори был уверен, что останется здесь один. – Я тебя разбудил? – спрашивает он наконец, когда Юкичи оказывается рядом, тоже устремив взгляд к городу. Огай уверен, что выбрался из комнаты тихо, но чуткий сон Фукудзавы недооценивать не сто́ит. – Я не спал, – твёрдым голосом отвечает мужчина, и Мори не слышит в нём ни намёка на сонливость; значит, не врёт. – Бессонница, Фукудзава-доно? – Пустяки. Не хуже, чем твоя. Мори моргает удивлённо, переводя на мужчину вопросительный взгляд. – Ты правда думал, что я не замечаю? – Я бы предпочёл, чтобы так и было. – Но почему? – Потому что это моя проблема, и тебя она не касается. Наверное, это была одна из причин, почему они предпочитали ничего не обсуждать. Пожалуй, главная причина. Ни один из них особой податливостью не обладал, да и характеры у обоих были не самые мягкие. Фукудзава всегда готов стоять на своём, если уверен в собственной правоте. И в подавляющем большинстве случаев он действительно оказывался прав. Мори всегда отводилась роль оппонента в таких спорах, и он, конечно же, ненавидел быть проигравшим. Тем более, если по глупой случайности или выверенному решению речь заходила о личном. Такой диалог вполне мог закончиться сражением, и иногда действительно заканчивался. И, что самое обидно-забавное – оба к своим годам так и не научились нормально ни принимать заботу, ни проявлять её, друг к другу особенно. Тем ироничнее был этот факт, учитывая, сколько всего их объединяло в прошлом и продолжает объединять сейчас. – Ты никогда не умел принимать помощь, – раздосадовано вздыхает Фукудзава, опустив голову. – Я никогда о ней не просил. – Потому что боялся быть отвергнутым. Первой мыслью Мори было, что ему послышалось. Второй – что Фукудзава просто неудачно пошутил. Но даже в ночной полутьме Огай мог с лёгкостью узнать сведённые к переносице брови и нахмуренное лицо. Не столько видел, сколько ощущал инстинктивно, даже помнил. – Ты напрашиваешься на скандал, – устало и пока ещё беззлобно вздыхает Мори, мотая головой. Это последнее, чего ему сейчас хотелось. – Я лишь предположил, – пожимает плечами Фукудзава и, похоже, действительно верит, что сказал что-то совершенно безобидное. Уместное. Мори молчит некоторое время, взвешивает в голове все "за" и "против" и всё же ведётся на такую простую провокацию. – Я не прошу о помощи только потому, что знаю наверняка – в этом мире можно рассчитывать лишь на себя. Все мы люди. А людям, как тебе известно, свойственно предавать и уходить. Фукудзава отвечать не торопится, ему нечего противопоставить. Интонация, с которой Мори произносит каждую фразу, особенно последние два слова, лишает всяких сомнений – Юкичи его не переубедит. Фукудзава прекрасно понимал – в глубине души (если она ещё, конечно, осталась) Огай и по сей день считает его предателем, хоть никогда и не скажет об этом прямо. Не видит необходимости. Но Фукудзава умён и наблюдателен, он знает всё, о чём молчит Мори, он помнит всё, о чём тот не рассказал. – Ну? – раздражённо прерывает тишину Мори и сам не до конца понимает, что его так злит. Пожалуй, сто́ит спихнуть всё на усталость. – Не собираешься со мной спорить? – Не в этот раз. Нахлынувшая волна раздражения исчезает так же резко и неожиданно, как возникла. Мори фыркает тихо, только для вида, и тяжело опирается на перила балкона. Достаёт из кармана сигарету, поджигает, делает затяжку и предлагает Фукудзаве. Тот, задумавшись на секунду, забирает её из чужих тонких пальцев, едва касаясь прохладной кожи, и закуривает сам. Он знаком с Мори уже не один год, последний из которых они буквально живут под одной крышей, и всё никак не может понять, как они ещё не убили друг друга. И как вообще уживаются в четырёх стенах. Каждый новый день – действительно новый, беспроигрышная лотерея. Тихий вечер с двумя чашками чая на балконе, очередная ссора и пустая холодная кровать или воспоминания о минувших днях за бокалом вина – каждый из вариантов по-своему выигрыш, и Фукудзава считает себя сумасшедшим. Потому что его устраивает такая жизнь. Устраивает недовольный Мори под боком, уже привычный скальпель у шеи, даже извечная ругань. Устраивает простой, но оттого не менее вкусный завтрак, когда у Огая случается очередной приступ доброты и он вдруг решает немного побыть... таким. Обычным, что ли. Его устраивает, что они друг другу не обязаны и, по сути, просто живут рядом удобную каждому жизнь. Но почему тогда Фукудзава, делая ещё одну затяжку, задумывается над тем, что он должен? Должен разговорить Мори, должен понять, что его беспокоит, должен придумать, как можно помочь. Он думает и сознательно меняет в собственных мыслях словом "должен" предательское "хочу". – Мори? – Ну что ещё? – Что не даёт тебе спать? Мори не видит причин отвечать. Мори не хочет молчать, когда Фукудзава спрашивает так честно и искренне, и ждёт действительно, что ему ответят. Огаю не впервые обманывать его ожидания. Но почему-то навязчиво кажется, что сейчас он обманывает и себя. Его разум – непроходимая путаница лесных дорог, пересекающихся и неизвестных. Ему кажется, что стоять на месте и не двигаться – лучший вариант, так не заплутаешь. Но Фукудзава хочет вывести его из этого леса, хотя бы попытаться, хоть и сам не знает дороги. Мори никогда не признается даже себе, что ему страшно. Страшно не знать, куда идти. – Тебя всё ещё преследует война. Фукудзава досконально знает ответ и произносит его сам. Мори хочется съязвить: "зачем тогда было спрашивать?". Иногда он забывает, что Юкичи знает больше, чем может показаться. Иногда Мори ему благодарен, что он этого не показывает. – Догадаться не сложно. Те времена покалечили многих; к сожалению, не только тела́. – Ты же знаешь, меня не так легко сломить, – шутливым тоном отнекивается Мори, но получается из рук вон плохо. "Тогда почему мы сейчас говорим об этом вместо того, чтобы мирно спать?", – думает себе Юкичи, не рискуя произнести вслух. С разъярённым Мори диалог не сложится, только нервы ему да себе портить. – Сломить – нет, но это не означает, что те события тебя не задели. Иногда, в такие до обидного редкие моменты, Огая искренне удивляло, с каким неприкрытым упорством Фукудзава пытался доказать самому Мори, что он прежде всего человек. Да, иногда паршивый, да, местами противоречивый и, конечно же, временами (очень часто) совершенно невыносимый. Но всё ещё человек. Со своими проблемами, заморочками , желаниями и страхами. Фукудзава не хотел, чтобы он забывал об этом. Чтобы он забывал, что где-то там, под переломанными столько раз рёбрами, у него ещё есть душа. Должна быть, Юкичи верил. – Со своими кошмарами я так и не научился справляться, – понизив тон, продолжает Фукудзава, надеясь разговорить Мори. – И уже не верю, что когда-либо научусь. Думаю, я смирился, выбора нет. Они давно стали частью меня, напоминанием о той части меня, которой больше нет. Иногда, очнувшись посреди ночи, я боюсь, что поутру этот ужас обернётся реальностью. Но солнце восходит, я просыпаюсь, слышу тебя на кухне и понимаю, что всё снова в порядке. – Зачем ты мне это рассказываешь? Мори неинтересно. Нет, чёрт, ему непозволительно интересно, ему до иррационального удовольствия нравится ассоциироваться у Фукудзавы с "в порядке". Но он далеко не идиот и знает, к чему эта импровизированная исповедь приведёт. Юкичи выкладывает всю подноготную, ожидая искренности в ответ, и Мори, как известно, не впервой обманывать его ожидания, но всё же... – Это лишь сны, Мори. Ох, он и сам это знает, но знание никоим образом не помогает. Он... – Но я так устал, – впервые за вечер, за многие-многие вечера признаётся Мори, и должно бы стать легче, но усталость невидимой тяжестью сильнее сковывает плечи. – Поговори со мной. От его невысказанных слов Фукудзава задыхается сам. – Мори? Что он хочет услышать? – Мори. Что Огай должен ему рассказать? Сам ведь всё понимает, так зачем лишний раз тревожить старые раны? – Мори... А Мори никогда с ним не говорил об этом. Ни с кем не говорил. Потому что... – Ринтаро... – Хватит! – остервенело кричит Мори , словно Фукудзава пересёк черту, заступать за которую не стоило. И это, пожалуй, действительно было так. – Хватит, – спокойно, едва слышно повторяет он погодя, обессилено склонив голову. – Что ты хочешь от меня услышать? Что даже дьяволу ад невыносим? Мне известно, как я выгляжу в глазах других, и ты как никто другой знаешь, каких усилий и времени мне стоила моя репутация. И в ней, конечно же, нет и не было никогда места страху. Он сковывает, разрушает изнутри, лишает возможности трезво мыслить, а без этого нам с тобой никуда. Любые эмоции – помеха, блажь, побочный эффект, и последствия от них могут быть неисправимы. Но что, если даже такое чудовище как я способно на чувства, и страх – одно из них? Что, если мне страшно, Фукудзава, как тогда быть? – Прими это как факт и смирись с ним, – не раздумывая отвечает Фукудзава, пока Мори, сдерживая нервную усмешку, думает, не была ли эта фраза заготовлена заранее – так шаблонно и фальшиво она звучит. Но Юкичи продолжает. – Ты силён духом и своими убеждениями, это тебе известно и так. И именно это является причиной, по которой ты никогда не сможешь преодолеть этот страх; он – часть тебя, с тех самых незапамятных времён, а себя ты не победишь никогда, в этом уже случалось убедиться. Перестань бороться с самим собой, угомони, наконец, свою внутреннюю войну и прими тот факт, что ты просто человек, и тебе тоже бывает страшно. – Ты... Ты не знаешь, о чём говоришь. И Мори действительно имеет это ввиду, он уверен в этом, потому что... – Знаю. Потому что я тоже пережил свой ад. И нашёл силы примириться с ним. Потому что я был не один. И ты не один сейчас. Просто говори со мной. Я не смогу помочь тебе, пока ты сам мне этого не позволишь. На одну проклятую секунду Мори взаправду хочется опустить уже руки, перестать бороться и на одну чёртову ночь позволить себе быть просто человеком, ни за что не несущим ответственности, и гори оно всё синим пламенем. Так кто он такой, чтобы себе в этом желании отказывать? Только сначала нужен глубокий прерывистый вдох, а лучше два. – Я действительно устал, – Мори пробует начать сначала, собирая по кусочкам мысли, которые раньше отчаянно отгонял прочь. – Я слышу это чёртово эхо войны в каждом залпе салютов, в каждом спланированном и спонтанном взрыве. Даже, представляешь, в раскатах грома. Фукудзава, оперевшись тоже на перила балкона, слушает тихо и внимательно. Просто продолжает быть рядом. Мори не уверен даже – так легче или тяжелей. – Оно ощущается временно́й петлёй, зацикленным худшим из периодов жизни. Я заполняю каждую свободную минуту работой, просто чтобы не думать об этом. Но ты сам говоришь – я лишь человек, и у меня тоже есть свои лимиты. Только поспать ночью выходит далеко не всегда. Я вижу во сне, как горит Йокогама, как бесчисленные взрывы превращают её, наш дом, в бесформенную груду бетона и арматуры. Я вижу перед собой снова и снова собственный ад и болезненно чётко осознаю, что ничего не могу сделать. Потому что все давным-давно мертвы, а одной моей жизни, сколько бы я её не отдавал, будет ничтожно мало. Свою смерть я тоже часто вижу, и даже ощущаю сполна, но она повторяется из разу в раз и никогда не оказывается последней. Где-то я уже видел подобную картину. На лице Мори появляется измученная улыбка, самая печальная из всех, что помнит Фукудзава, и ему самому становится от неё больно. – Эти кошмары не возникли из ниоткуда. Они были со мной всегда, даже с самого первого дня нашей встречи. Уверен, ты помнишь. – Конечно. – Конечно, – в тон ему кивает Огай совсем безрадостно. – Но только раньше всё по-другому было, мы другими были, и пропасть между нами тоже. Она была ничтожно мала, временами и незаметная вовсе. – И поэтому раньше ты подпускал меня ближе к себе. И тогда было легче. Слишком компрометирующе было бы сейчас ответить, но звенящая тишина многословнее любых фраз, так что Мори просто продолжает тонуть в этой ловушке, в которую загнал себя сам. – А если притвориться на один вечер, что ничего не произошло? – с надеждой в голосе спрашивает Фукудзава, словно ему самому это для выживания нужно. – Что не было всех этих лет. Что над нами не тяготеет та ответственность, которую мы взвалили на свои плечи сами. Что мы снова в твоей подпольной клинике, ты всё никак не можешь уснуть, а я просто сижу рядом, рассказывая обо всём на свете, пока моя болтовня тебя не усыпит. Их взгляды снова пересекаются. Глаза Юкичи горят сотнями сверхновых, так ярко, что способны само небо в клочья разорвать, дай только волю. На эти звёзды у Мори отзывается душа. Значит, всё-таки, ещё осталась. Фукудзава терпеливо ждёт, как натянутая струна перед последним аккордом. Это его ожидание Мори не в силах предать. – Только не о работе, – поверженным тоном соглашается он, больше не улыбаясь измученно. – Что? – Я готов слушать твою болтовню, если она будет не о работе. – Хорошо. Тогда... Сакура-моти были вкусными. Какое-то время уходит на понимание услышанного, и в голове тут же всплывают воспоминания.* * *
Слегка промокшие от ночной непогоды, они неспешно уходят с балкона. Мори чувствует себя измотанным настолько, словно провёл без сна несколько суток к ряду. Отчасти это было действительно так, но что-то внутри подсказывало – основная причина не в этом. Огай не любил разговоры по душам, за всю жизнь их было едва ли несколько, и каждый из них заставлял его чувствовать себя опустошённым. Уязвимым. Он как мог пытался уговорить себя, что Фукудзава не предаст его вот так, не использует его слабую сторону. Но стоило просто убедиться в этом на деле. Когда Мори, без единого намёка на сон, лежал устало в кровати, уставившись в потолок, и просто слушал знакомый тихий голос. Юкичи, лёжа рядом, и правда говорил обо всём, что приходило в голову, как мог стараясь обходить тему работы. Он рассказывал, с какими чувствами впервые оказался в этой квартире, и какие размышления преследовали его после. Говорил, с каким удивлением заметил, что привычки Мори въелись в память как само собой разумеющееся. Признался, с каким облегчением возвращался по вечерам в непустую квартиру, на звон посуды на кухне. И как холодно и странно бывало, когда знакомый голос его не встречал. Мори внимательно слушал, впитывал в память каждое слово, изредка что-то отвечал. Фукудзава говорил неспешно, подмечая, как со временем фразы Мори становились тише и бессвязнее, а сам он, то и дело, сонно зевал. На моменте, когда Юкичи начал перечислять, скольких бродячих котов он покормил за прошедшую неделю, Мори вдруг уткнулся носом в его плечо и тихо засопел. Так они провели ночь: Огай иногда беспокойно вертелся во сне, но стоило Фукудзаве крепко сжать его дрожащую ладонь и едва слышно прошептать на ухо что-то успокаивающе – руки прекращали дорожать, дыхание выравнивалось, и Мори снова тихо сопел, цепляясь за чужую ладонь тонкими пальцами. Сам же Юкичи всю ночь не смыкал глаз; поначалу сильно хотелось спать, но стоило Мори впервые беспокойно дёрнуться, и сон как рукой сняло. Фукудзава рассуждал задумчиво: что будет с ними утром? Какими они проснуться утром, и куда эта ночь их приведёт. По привычке хотелось начать с самых неприятных мыслей – подготовить себя заранее к худшему, что могло произойти. Но внимание вмиг переключилось на прильнувшего ближе Мори, а в памяти всплыл тот день, когда они поставили всё на кон и просто стали жить здесь, без предварительных соглашений и договорённостей. Тогда они рисковали больше всего. Сейчас же это была лишь очередная ночь, которая в будущем приведёт их к чему-то большему. Лучшему большему.
