гниль

Он медленно приходит в себя, вначале не понимая, что происходит, потому что нож, который был крепко сжат в руке, кажется, выпал. Сгибая пальцы рук, юноша пропускает воздух и замечает крошечные пылинки, танцующие в тусклом свете в противоположном углу комнаты. Вокруг разлит слабый свет от солнца — не такой яркий и теплый, как обычно бывает утром. Ярость все еще трещит где-то в жилах не слабее огня, но теперь, к удивлению, он обнаруживает себя привалившимся к мягкой обивке старого дивана Бэзила Холлуорда. Дориан хмурится. Веки кажутся тяжелыми, покрытыми наваждением, и, выпрямившись, он вынужден пару раз сморгнуть сонную пелену. Он чувствует себя так, будто высвободился из многовекового сна. Шея затекла, тело устало, но в остальном он невредим – руки перед ним такие же нетронутые и молодые, какими были всегда. Дориан больше не чувствует себя молодым. – Дориан? – зовет Бэзил, и юноша сглатывает ком в горле. Его легкие сокращаются, сокращаются, сокращаются. Он поворачивает голову и видит художника, выглядывающего из-за мольберта. Кисть медленно опускается на грязную палитру. Все так, как было много лет назад – настолько давно, что Дориан едва вспоминает. И все же прошло совсем немного времени, будто тихое пение птиц за окном и успокаивающий запах сирени с лавандой никогда не покидали его. У окна стоит горшок с орхидеями, такими же прекрасными, какими они были в тот день, когда Дориан принес их. – Вы в порядке, мой друг? Нет. На мгновение Дориану показалось, что нет и больше никогда не будет, но, оценив свое состояние, он с замешательством обнаруживает, что все в порядке. Бэзил в порядке. Он выглядит тихим и умиротворенным; окружающая их обстановка является полной противоположностью всему, что повлекли за собой речи Генри, всему, что породил сам Дориан. Скучная безмятежность внезапно предстает в совершенно новом свете. Это не блеклые серые полутона, приписанные всем старым и скучным людям одной книгой, а удивительная пастель – успокаивающая, завораживающая, красивая. Бэзил никогда не был виноват в том, что Дориан отрекся от прежней жизни. Чувство вины переполняет его. Обеспокоенный, Бэзил кладет палитру на ближайший табурет и встает, быстро пересекая кабинет. Дориан дышит слишком часто, но пульс выравнивается с каждым шагом, совершенным Бэзилом. Память об ужасном поступке рассеивается, но он все еще остается онемевшим и чувствует выступающий пот под одеждой. Бэзил оказывается перед Дорианом и кладет руку на его плечо. Это простое прикосновение реальнее всего, что когда-либо знал Дориан, погруженный в фантомные ощущения – и это мгновенно успокаивает его, заставляя беспокойный разум стихнуть. – Вам, должно быть, приснился ужасный сон, я прошу прощения… Боюсь, я так увлекся работой, что не подумал вас разбудить. – Разбудить? – Дориан хрипит, ощущая сухость в горле, но не так остро, как должен был от всех тех слез и криков, которые он, вероятно, провоцировал. – Неужели я..? – Вы задремали. Я прошу прощения, знаю, позировать для меня ужасно утомительно… У меня не хватило духу разбудить вас, потому как поначалу вы, казалось, видели довольно приятные сновидения. Ваша улыбка была так прекрасна, что я почувствовал необходимость продолжить. Продолжить. Картину. Он пришел утром с улыбкой и со свежими цветами, с удовольствием пил чай и жаловался на медлительную монотонность позирования для Бэзила. Казалось, эта небольшая услуга за такую превосходную дружбу (или, во всяком случае, приятельство) обернулась чем-то настолько ужасающим. – Да, – признает Дориан, все еще цепляясь за самые страшные моменты, – Меня посетил довольно… неприятный… сон в конце, – глубокий вздох, – но теперь все кончено. Я проснулся. Бэзил усмехается, слегка сжимая плечо в знак поддержки. Дориан не может себе представить, как был способен забыть твердость этой руки. Свет в глазах Бэзила настолько нежен, что отзывается болью где-то в груди, пока Дориан не осознает, что причин для стыда нет – в этой реальности он не запятнал все, что любит Бэзил. Это было только сном. И кошмаром. Подробности забываются, но ощущение остается – предупреждение о том, что может произойти, если позволить тщеславию взять верх. – Раз уж вы проснулись, не могли бы вы посмотреть, как складывается картина? Думаю, что успею закончить к завтрашнему дню, если вы окажете мне честь вернуться. Хотя ко мне также обещал заглянуть друг, однако по причине того, что он нередко пренебрегает своими словами, я предпочел бы рассчитывать на вас. Дориан встает. Кровь приливает к голове, но спустя несколько секунд головокружение спадает и он движется вперед с ясной уверенностью. Дориан подходит к мольберту, смотря на практически завершенную картину, лицезрея собственный портрет – однозначно привлекательнее и красивее любого живого человека, красивее, чем он сам. Не хватает лишь света в глазах и, возможно, еще пары штрихов, которые добавит Бэзил позже, чтобы придать жизнь. Тогда Дориан понимает, что картина перед ним – не насмешка, а его собственный облик глазами Бэзила. Творение такой чистоты, что не находило отражения в реальности, но ставило цель, за которую он мог бороться. – Ну, – спрашивает Бэзил, выглядя одновременно застенчиво и немного гордо. – Что вы думаете? – Это прекрасно, – Дориан может выразиться лишь так. Он так многим обязан Бэзилу. – Благодаря натуре, – соглашается тот, потому что всегда слишком скромен, когда речь заходит о его талантах. – Нет, – Дориан твердо стоит на своем. – Это поистине великое искусство, созданное великим художником, и я буду счастлив прийти завтра, чтобы вновь позировать вам. – Неужели? – Бэзил выглядит немного удивленным, хотя он был тем, кто озвучил просьбу. – Я знаю, вы находите это скучным… – Я приду. В любое время, когда вы попросите. Вам нужно только попросить, Бэзил, я обещаю быть рядом с вами, что бы ни случилось. Бэзил выглядит пораженным благоговением. Его внезапная радость и благодарность ощутимы, хотя Дориан не предлагает ничего, чего не предложил бы ему Бэзил. Бэзил всегда был добр к нему, — единственный, кто по-настоящему добр к нему, — и не имеет значения, с кем Дориану предстоит встретиться завтра. Даже если с тем самым человеком, которого создал его разум — он не позволит этому случиться. Он чувствует, что полностью усвоил урок, хоть и пройденный лишь в воображении. Воображения достаточно. Этого сна хватит ему на всю жизнь, а значит, хватит разврата и уродства. Настоящая, подлинная в своей красоте улыбка расцветает на губах Бэзила. Он мягко просит: – В таком случае, я умоляю вас выпить со мной чаю. И Дориан с радостью соглашается.