Грустные полуокружности, треугольники и ломаные линии

      …              — Ты выйдешь за меня, красавица?                     У Ино была куча причин оказаться в этих отношениях, и каждая — хуже не придумаешь.              Да почему бы и нет, думает она. В конечном итоге, Ино нужно будет выйти замуж за кого-нибудь, и не то, что бы у неё были другие варианты. “Почему бы нет?”: думает она. И подозревает, что сошла с ума.       — Ты сошел с ума!       — Почему нет?       Его невинный вопрос повисает в воздухе.              У Ино была куча причин оказаться в этих отношениях, и каждая — хуже не придумаешь.       …       Тяжелый пакет с продуктами неприятно оттягивает руку. Сай выглядит примиленько с луком-пореем, торчащим из бумажного пакета, который он прижимает к груди. В нём — остатки её былой гордости и банки ферментированных овощей по акции. Ино довольна удачной покупкой, потому что больше уже нечем. Это вялое воскресное утро — метастазы, распространившаяся на всю её жизнь. Вялое окончание того, что так бодро начиналось.              Ино хмурится, представляя, как они выглядят со стороны. Будто уже женаты. Противно.              — Я же буду тебе изменять, — говорит она просто, — Регулярно. Со многими мужчинами. Одновременно.              Сай замедляет шаг, размышляя над её о словами. Он так всегда делает, что бы она ему не выдала.       — Это не имеет никакого значения, красавица, — отвечает он.              Он так всегда делает. Что бы она ему не выдала.              Ино хочется со всей силы заехать ему по голове килограммом уцененной пасты мисо. Возможно, потому что он невыносим. Возможно, потому что она догадывается, сколько всего скрывается за этим “красавица”.              Сай понимает её намного лучше, чем ей бы хотелось признавать. Сай понимает её так хорошо, что порой становится жутко.              …       Сай держит её под руку, когда они проходят мимо Шикамару. Тот выпускает сиреневый дым в сизые сумерки, задирает голову к небу так, будто можно ещё поверить — в их сторону даже не смотрит. По ничего не выражающему лицу Сая можно заподозрить — всё понял. Её номер про измену — блеф, его взгляд в небо — блеф, затертая до дыр пластинка про проблематичность, уважение к клановым традициями и цену последствий — блеф, блеф, блеф, удобный предлог для удобного малодушия, а она, следовательно, безднадежная идиотка, если надеется, что однажды он станет другим.              Надеялась.              Но что сейчас это могло менять.       …              У Ино была куча причин оказаться в этих отношениях, и каждая — хуже не придумаешь. У одной причины даже было имя — и дурацкая прическа. Она казалась тараканом в её супе, появившись впервые на их дружеских посиделках. Ино морщится. От её попыток выглядеть загадочной у Ино пропадает аппетит. Её реплики, хоть и (чуть-чуть) остроумны — вымучены, будто она заранее репетировала, как бы невзначай казаться всем вокруг интересной. Чоджи хохочет, предатель, с набитым ртом. Ино почти тошнит. Ей нужно на что-то отвлечься. И её взгляд падает на его бледный пресс, бесстыдно выставленный напоказ смехотворно-коротким топом.              …              — Нет, Сай, — говорит она. Ей очень не хотелось, чтобы дошло до этих слов. Она поднимает с пола трусики и надевает их, отвернувшись к стене.        — Я в тебя не влюблена. Мне просто захотелось понять тебя. Ты для меня как иноплатнетная зверушка, не больше.       Такого персонажа она нынче отыгрывает: беспутную девицу, способную буднично надевать белье на глазах того, кому в тот же самый момент разбивает сердце. Она же так хорошо начинала, так что же пошло не так?              Боль от укола самолюбия для Сая сродни менструальной: он может её более или менее хорошо представить себе, почувствовать — никогда. Он смотрит на то, как неторопливо она одевается, абсолютно не улавливая того, что именно в её признании должно было его отпугнуть. Тогда он говорит ей в самый первый раз:              — Это не имеет никакого значения, красавица,              Ино находит что-то щемяще-трогательное в том, как он принимает этот самый первый отказ. Словно хрупкая надежда на то, что она сможет передумать, была важнее для него, чем что-либо ещё. Никто больше не делает Ино таких подарков.              …                     Таракан никуда не делся из её супа, всё так же сидит по правую руку от Шикамару и месяц спустя. Эта метафора уже начала изживать себя, но ничего лучше Ино на ум не приходит. Тараканы заводятся на грязных кухнях, в голове Шикамару — как, впрочем, и всех остальных, гниёт то, лежит там уже много поколений.                     Разговор заходит о диетах, Ино, почему ты опять ничего не ешь? Она — ну конечно же — снисходительно улыбается самым мерзким из уголков своего рта. Диеты — это для других девушек. Тошно.              Киба выдает вульгарную шутку про то, что у сидящих на диетах не за что подержаться. Ино было вовсе не обязательно принимать её на свой счет, но уже поздно. Вдвойне тошно.              — А я считаю, — говорит Сай, — что у Ино роскошные сиськи.              Взгляды, смущенно упавшие в тарелки, сконфуженно молчание такое, что можно оглохнуть, а Ино впервые за долгое время хочется рассмеяться. Аппетит возвращается к ней в затянувшейся паузе, она цепляет палочками гимбап и проглатывает не жуя.       Мерзкая девица в мерзкой ситуации. Папа, если ты смотришь сейчас, это не она, её такой сделали. Сделали узколобость, равнодушие и трусость тех, на кого она так долго смотрела с восхищением.       — В наши дни мужчина, способный на такую откровенность — большая редкость, — говорит Ино.       Никто за столом не понимает, к чему это, но Шикамару скупо краснеет. Ужасный человек. Ничего не свете не умеет на полную.              Нет, думает Ино, она — нормальная. Единственная, кто пока ещё сохранил рассудок. Это все вокруг сошли с ума.              Единственная, но не в одиночестве. Эта мысль даёт Ино сил дотянуть до конца ужина.              В какой-то момент она кладет руку на бедро Сая под столом.              …              Сай мгновенно становится посторонним где бы не появлялся.              Он просто ни во что не вписывается. Черно-белое пятно на цветной фотографии.              Это не может не раздражать: булыжник бессильно летит туда, куда его пнула нога Ино. Она сама как этот булыжник. Метила в лучшие, а сейчас стоит здесь и жалеет себя. И чуть не плачет от сочувствия к камню.              Сай стоит рядом и улыбается по-обыкновенному противно.              Он чужак, она — своя.              Почему тогда она так явственно ощущает себя везде посторонней?              Они наблюдают, как мелочь играет в волейбол в парке. Они кричат и смеются, не подозревая, что однажды в самом деле придется взрослеть. Школьные друзья, звонкие, яркие, посереют и превратятся в безликую кучку взрослых, утративших связь с миром в своих глупых представлениях о нем.              Какой прекрасный день. Солнце, октябрь. Она не достигла и половины из того, чего ожидала, и уже не достигнет. Поют птицы в золотой листве, тёплый добрый октябрь, в котором её любовь предпочла другую. Весело смеются дети. Так весело, что Ино хочется умереть.              Сай смотрит на них внимательно, и Ино отвлекает себя этой сценой — он наблюдает так глубоко своими умными глазами, такими черными, что в них не отражается свет. Абсолютное и безусловное бесплотное ничто. Воплощенная смерть, живущая день за днем под твоей кроватью. Ожидающая тебя.              Красиво.              Сейчас он скажет что-нибудь интересное. Она уже была у него дома и видела — он притащил к себе весь отдел книжного по психологии. Он глубок по-своему, этот Сай. Он понимает её лучше всех, каким-то странным никому не постижимым образом. И он один из умнейших шиноби поколения. Основательно подумав, Сай открывает рот, и у Ино перехватывает дыхание.              — Они веселятся, — говорит он наконец. Замолкает, многозначительно, довольный собой. Чтоб его.              Ино разворачивается и идет домой презирать себя и ненавидеть Шикамару.              …              Ино сидит на татами в опустевшем здании, некогда бывшим домом. Она потягивает кофе с лёгкой досадой, что новый день не принёс обещанного ей облегчения. Сай сидит рядом — кофе сварил он, добавив слишком много воды.              Ино выдает ему монолог, полный своих ценнейших размышлений, анекдотов из жизни, припорошенных идеями из книжек, которые она недавно прочла, а он только улыбается.       — Ты удивительно умна, красавица.              Если бы философы отвечали друг другу бы так на свои идеи, то вопрос про первичность яйца или курицы человечество не смогло бы даже сформулировать.              Но это Сай, и никого другого у нее больше нет. Хорошая причина послать его куда подальше, но у Сая тоже больше никого нет. Седьмая команда кровоточит так же, как десятая — в собственной биографии Сай персонаж эпизодический.              Сай не так уж плох, справедливости ради. Он замечательно заполняет воздух своим присутствием. Говорит мало, слушает внимательно, сторонится одинаково и впадения в высокопарные абстракции и в безмозглые бытовые примеры. Чтобы не сказать глупость, Сай редко подает голос. Но это не то, чтобы когда-то помогало…              Ино тихо бесится. Не на него, на жизнь, которая обещала так много, но только и делает, что отнимает, отнимает, отнимает.              — Ты ничего другого сказать не можешь? Да ты же просто пустое пространство, заключенное в человеческую оболочку! Тебя же просто забыли наполнить.       — Может быть, я просто не хочу наполняться чем попало.              Теперь очередь Ино основательно задумываться.                     …                     Ещё одна бессонная ночь подходит к концу, в теле усталость — она так никуда не исчезла с самой войны, которая окончательно всё доломала. В голове — беспорядочные мысли, истеричные порывы и проступающее через них осознание.              Рассвет полыхает через пыль занавесок. Сай лучше неё, в этом нет никаких сомнений.              Ино поступилась всем, что считала своими ценностями, и продолжает делать вид, что это произошло против её воли. Могла бы ведь прямо сейчас вломиться в дом, который Таракан в супе уже обставляет согласно своему мещанскому вкусу, вломиться и сказать всё, о чем размышляет ночами. Но, по Бог знает какой ещё надуманной причине, Ино этого не делает.              Сай лучше неё, лучше во всем, как не посмотри. Постоянно с ней, ничего в ответ даже не ожидая. В нем нет ни капли честолюбия. Никакие надежды не имеют над ним власти. Все смотрят на Сая как на неразумного ребёнка, которому необходимо объяснить мир — какая глупость! Неспособный на лицемерие, трусость, обман — это его все они должны слушать внимательно.                     Ино понимает, что ничем не лучше остальных. Она закостенела — он остался гибок, хотя это его целенаправленно ломали, а ей рослось куда вздумается.       Вот и выросла. Избегает зеркал, потому что в них — звенящая финальность. Окончание всех начал.              Могла стать кем угодно, но стала собой.                     …       Сай стоит у дверей цветочного магазина Яманака.              —- Букет розовых бутонов, пожалуйста, — голос вежливый, почти нормальный, — Белых.              Белые бутоны — невинность и скорбь. В этом весь Сай.              «Я готов ждать тебя», вспоминает Ино язык, которым он вряд ли владеет.              Расплачивается, преисполненный собственного достоинства, впрочем, едва ли об этом подозревая. Сай существует вне представлений людей о нем — абсолютно и бесповоротно. Чист как новорожденный, глух ко всему суетному, наносному, ничего не ищущий и ни в чем не сомневающийся — он просто есть.              Это восхищает Ино.              Восхищает настолько, что даже злит.              — Это тебе, — говорит Сай.              Улыбаясь, до скрежета в зубах.              — Ты даришь мне цветы, которые только что купил у меня же. Тебе не кажется, что это странно?              Естественно, Саю ничего такого не кажется.              Но он уже понял, что иногда ей лучше не отвечать вообще ничего.              Он вытаскивает из сумки скетчбук и застывает в дверях. Смотрит, как она работает и кругами по воде расходятся по её лицу беспощадные мысли.       Вспоминаешь ли ты ещё обо мне, Шикамару?              Почему тебя больше нет, папа?              Карандаш энергично корябает по бумаге. Посетители таращатся на Сая, неуклюже делают вид, что смотрят на витрину за его спиной. Взгляд внимательных черных глаз ловит каждую каплю боли, которая время от времени прорывается наружу. Скрываются за дверями букеты, ползут из аппарата чеки и капли крови из уколотых шипами пальцев — она не замечает, как проходит час или два. Какая теперь разница. Время остановилось уже давно.                     На бумаге не льстивый портрет, не плоский гимн её ясным глазам или тонкой шее. На бумаге — кучка кривых линий, зигзагов, искаженных треугольников и ломаных полуокружностей. Ей хочется раздражаться — и это ты рисовал с натуры целый час? Но что-то в этом геометрическом месиве заставляет её осесть на пол и обрести давно утраченную способность плакать.              Он запирает дверь и садится рядом. Не говорит ни слова.              Но понимает.              Понимает так хорошо, что к Ино возвращается жизнь, по которой она почему-то так долго скорбела.                     …              Сай возвращается с миссии поздней ночью, улыбается своей обычной плоской улыбкой, которая теперь почти не раздражает. Ино сидит перед ним, смотрит как ветер шелестит молодой листвой и надеется, что в холодном воздухе он уловит невысказанное раскаяние. Теперь она знает его историю, она видела его черно-белый альбом. Чай обжигает язык — в наказание за добровольную близорукость.       Он болезненно корябает себя о самое дно, преподнося ей ошмётки того, что могло бы быть Саем. Если бы не Корень, если бы не Коноха. Жестоко и несправедливо.       Но сейчас, у нёе одной, есть возможность — впервые в жизни, по-настоящему —              что-то повернуть вспять.              И наконец сделать как надо.                     …              Иным мужчинам недостает загадки, в Сае её – до уныния много.       Вывести его хоть на какую-нибудь человеческую реакцию давно стало для неё своеобразной игрой, в которую ожидаемо было невозможно выиграть.              — А если бы я была мужчиной?              Это не имеет никакого значения, красавица.              — Это бы ничего для меня не изменило, — говорит он серьёзно.              — У тебя было что-то с мужчинами?!              Ино смотрит на него изумленно, но затем вспоминает, с кем разговаривает.              — Нет.              — А с женщинами до меня?       Сай ничего не отвечает.              Молчит и ловит в воздухе ничем не выражаемое ею воодушевление. Тоже нет.              Прошел апрельский дождь, воздух свеж. Ино вдыхает дух наспех похороненных возможностей. Они проросли и дали всходы.                     …                     — Но я же тебя не люблю! — восклицает Ино, заломив руки. Последний козырь, последняя попытка предотвратить неизбежное. Ей страшно поднять на него глаза, она знает — Сай улыбается. Уже очевидно, что он ответит.                     Человечеству бы следовало вымереть, а таким как Сай заново заселить мир. Каким бы прекрасным местом он стал тогда. Все бы слушали вместо того, чтобы говорить, а если бы говорили — очаровательные неловкости, а не удобные полуправды, и не обращали бы никакого внимания на мелкое, низкое, наностное, фальшивое.                     А действительно, что вообще имеет значение?                     Он никогда не говорит этого, но Ино, кажется, начинает понимать.                     …                            У Ино было много причин оказаться в этих отношениях, и каждая — хуже не придумаешь.              Растоптанные детские иллюзии, куча не до конца похороненных покойников — живых и мёртвых. Взрослый мир сбросил её со счетов, сломав пару рёбер, и на ужинах с друзьями по счетам она больше не платит — всё равно не ест.                     Но его грустные полуокружности, треугольники и ломанные линии висят теперь на стене её спальни, любовно вставленные в новую раму, и Ино смотрит на них просыпаясь, ощущая что-то, что невозможно выразить словами людей.              — Ты выйдешь за меня, красавица?              Бессловесное, неуклюжее, настоящее.              В конечном итоге, почему нет. В конечном итоге, Ино нужно будет выйти замуж за кого-нибудь, и не то, что бы у неё были другие варианты.              Но что ещё более важно — ни одно из её возможных возражений в самом деле не имеет никакого значения.