Переходи на нежность

Раньше трава была зеленее и зрачки шире © статусы Арсения

Пальцы в кармане сжимаются вокруг пустоты, и его «ну бля», произнесенное, вроде бы, себе под нос, все-таки слышит какая-то женщина. Окинув его насмешливым взглядом, она отворачивается, и смутившийся Антон сбегает с крыльца и поскорее устремляется в сторону парковки. Из Тахо почти исчез знакомый запах. Точнее, так: теперь Антон отчетливо чувствует, что там пахнет шампунем для мытья сидений и сосновой отдушкой еще какого-то средства, а раньше улавливал только смутный запах дыма — или вообще ничего. «Ебаный Арсений», думает он. — А ты почему его слушаешься-то? — ляпнул Сережа, но дожидаться ответа не стал, хохотнул, как умеет, и перевел тему. Хи-хи, блядь. Но Антон все-таки промямлил, что даже и не помнит толком, если честно. Если честно, никакой честностью тут и не пахнет — к слову о запахах. Антон все помнит. — Смотри, — сказал тогда Арсений, — тут видео, где кучу известных кардиологов после конференции спрашивают… — Да в гробу я видал это все, Арс, ну отвали! — …чего бы они никогда в жизни не стали пробовать. И все отвечают однозначно, не сговариваясь — курить. — Помогите! — Антон поискал взглядом наушники, но те, как назло, исчезли, захватив с собой зажигалку. — Ты просто представь визуально, какие у тебя легкие изнутри. Это же черная скукоженная… дряблость. — Ты — дряблость! — Не говоря уже о том, что в один прекрасный день твое сердце… — Ну почему ты к Позу с этим не пристаешь? — взмолился Антон, — он врач, и он тоже курит! Арсения, однако, с пути было не сбить. — Ты же наверняка когда-нибудь пробовал бросить? — сменил он тактику. Антон пожевал свою щеку и угрюмо засопел, прежде чем выдавить: — Ну, было. — О, прямо как поцелуй с мужиком. — Арсений! — кажется, Антон тогда двинул ему-таки диванной подушкой. Все уже тысячу лет как забыли нелепое пранк-видео Макара, и только Арс вспоминал его с завидной регулярностью. — Так что тебя мотивировало бросить? Антон фыркнул. Вспоминать не было ни малейшего желания, хотя ответ он знал. Это был, на самом деле, целый набор моментов — когда останавливаешься на лестничной клетке, держась за грудь и за перила, когда посреди пятничного футбола с ребятами понимаешь, что больше бежать не можешь чисто физиологически, когда вдруг белой яростью бесит, что привычка имеет над тобой столько власти и превращает в кошмар долгие перелеты. Что Арсений говорил дальше, Антон даже не смог бы повторить, но получилось как в ромкоме или мультике — герой говорит однозначное «нет», а в следующей сцене он уже ровно там, куда божился не ходить. Продвинутые и без того уши Шастуна развесились еще сильнее — и вот он сидит на очередных съемках «Площадки», сметая все орешки, до каких только может дотянуться, он не делал ни затяжки уже две недели, и когда там по плану перестает хотеться залезть на стену? — У тебя оральная фиксация, — комментировал Арсений с каким-то ехидным удовольствием, — если так надо что-то постоянно держать во рту — ешь конфетки. — Ага, а штаны ты мне новые будешь покупать? — Давай бегать вместе. — Арс, ты в Москве бываешь три дня в месяц — во-первых. И я это ненавижу — во-вторых. — Ненавидишь, что я так редко бываю в Москве? Взывать к его совести было, очевидно, невозможно. Бегать Антон не начал, конечно, подкаблучничеству должен был быть какой-то предел, но за конфеты принялся всерьез — а еще за мармеладки, орешки, чипсы и сухарики, причем все их виды — от дешманских трех корочек до дорогущих, нарезанных красивыми колечками и пахнущих настоящей зеленью. — Ты с ним даже не спишь, — не упускал случая напомнить Поз, — ты знаешь, что настоящие подкаблучники со своих лишений имеют хотя бы оргазмы? — Все мироздание намекает, что тебе стоит подумать о сексе с Поповым, — веселилась и Ира. Антон, честно, устал на это реагировать, потому что даже его «а ты что, не против?» праведного гнева и отвращения в ответ не вызывали, и все эти дискуссии вели в никуда. В конце концов они привели в реальное никуда, не из-за Арсения, конечно, но так или иначе — Ира давно съехала, вещей в квартире стало меньше, свободного времени по вечерам — больше, а курить было, сука, нельзя. Отсутствие продолговатых предметов во рту спустя эти две недели, действительно, начинает казаться пыткой, и Антон сдается — ну, частично. — Что это у тебя? — цепкие пальцы забираются к нему в карман и мгновенно вытаскивают на свет божий белую электронку. — Ты куда лезешь? — возмущается Антон. — Я сейчас найду какую-нибудь рыбу и обмажу эту дрянь тебе опять, по всему периметру. — Мы не перед камерами, не выебывайся. И так я тебе и поверил, побежишь ты рыбу искать, ага. Помнишь, в «Диксит» новом есть такая карточка — вампир в ожерелье из чесночин?.. Арс ничего такого не помнит, потому что настольные игры не выносит, особенно тот этап, когда правила обсуждают (а еще он не выносит проигрывать, так что от него лучше держаться подальше, если он все-таки садится за общий стол). На вампира он скалится, демонстрируя клычки, и подозрительно осматривает электронку: — Ты реально просрал? — Мы ни на что не спорили, — устало качает головой Антон, — и если тебе так уж необходимо знать, то это — безникотиновая. Арсений предсказуемо шутит про пресловутые продолговатые предметы, но видно, что он очень доволен. Антон старается не улыбаться в ответ: — Тебя так мое сердце беспокоит? И если ты сейчас скажешь, что в нем есть место только для тебя, то я клянусь… Арсений удивленно хлопает глазами, и Антон осекается — похоже, ответная шутка оказалась немножко за гранью. — Ладно, — произносит он тогда нарочито грубо, — сказал, бросаю, значит, бросаю, не мельтеши. Но в кое-какие свои джинсы я уже не влез утром, просто информирую. Арсений улыбается и, уходя, присылает ему по эйрдропу ссылку на онлайн магазин каких-то розовых гантелей. Антон ее игнорирует. ** В синем костюме Арсений выглядит, как идеальная статуэточка. Антон тащится за ним, комментируя каждое его действие, и в конце концов рушится под его четким указанием на диван между Позом и Сережей. Сережа недовольно отодвигается от него, как только камеру выключают — Шаст, ты меня задавил, ну-ка убери свою бочину. — Это все Арсений, — отвечает Антон, — весь мой теперешний лишний вес на нем. — Я бы сказал, что под ним, — задумчиво тянет Поз, — судя по тому, как ты прогибаешься. — Эй! — Ну оно и к лучшему, — подхватывает Сережа, — эти сто килограммов превратят графа в плоскость, а кому нынче нужны мультики в два дэ? — Во-первых, никакие не сто, — обижается Шаст, — максимум девяносто. Во-вторых, зато я теперь все запахи чувствую, например, вот ты, Матвиенко, давно мылся? — Сомнительный, получается, бонус, — Дима отворачивается от них и принимается рыться в телефоне. Арсений, до этого смирно и аккуратно сидевший на подлокотнике, выпрастывает руку и хватает Антона над ремнем. — Ай! Ты сдурел? — Мягенькое, — комментирует он, — зато непрокуренное. — Ты эту скотинку себе на прокорм, что ли, выращиваешь? — спрашивает подошедший Стас. — На развод. — Да завалитесь вы все, — Антон встает и отходит на всякий случай подальше от дивана, — я сегодня, между прочим, на четвертый этаж пешком зашел и не запыхался. Почти. — Арсений Сергеевич, — молитвенно прижимает руки к груди Стас, — я вам официально приношу свои извинения за все случаи, когда называл вас де… эм, в смысле, ну. — Как-как ты меня называл? — Никак, — теряется Шеминов, — это все они. — Я домой поехал, — насупливается Антон, — вот отращу четвертый подбородок, вам же будет хуже, рейтинги просядут. ** Дима смотрит на нее непонимающе. — В смысле — размазня? — Да я не в обиду, — тянет ассистентка Марина, — просто реально забавно выглядит. Мило даже. Этот ваш Арсений что ни скажет — Шастун ему в рот смотрит, как ребенок. — Это вопрос отдельный, — он мотает головой, — а размазня-то тут причем? — Ну вот, говорят, он даже курить бросил из-за Попова. Какой еще взрослый мужик будет другого слушаться так? Но я не в смысле, что это плохо. Я говорю, что… — Погоди, — Диме становится на самом деле смешно, — ты, по-моему, что-то путаешь. Шастун же упрямый, как осел. Теперь ее очередь смотреть на него непонимающе. — Вот знаешь, у него проект есть свой, «Цитаты». Там соведущая девчонка. Видела? — Мельком только. — У нее характер — ну, неидеальный. И для ведущего она, возможно, не самый лучший выбор, по крайней мере, публика ее местами совсем не принимает. — Ревнуют? — Кто-то ревнует, кто-то бесится, что она бойкая и болтает много. Перебивает гостей и Антона. Кому-то просто не заходит ее манера мыслить. Я не знаю в точности — я был у них там один раз всего, и лично меня ничего не беспокоило. Да и без камер она нормальная, обычная. Люди разные — и в целом, это окей, всегда найдутся недовольные и изъявят свой хейт к кому угодно. Но у нее, прямо скажем, прилично так комментов неприятных под каждым видео. — Я теперь вспомнила, я включила как-то, но смотреть не смогла. Скучновато. Ну и девица, такая, да — непонятно, в чем идея ее с Шастуном сажать. — В комментах часто пишут, обращаясь непосредственно к Стасу или к Антону, смените, мол, соведущую. Но Антон уперся, как баран. Ему Лиза нравится — тут уж спекулируйте, как хотите, может, он считает, что она умная, знает кучу языков и всюду побывала — но так или иначе, он ей, как ты говоришь, в рот немножко смотрит. — Как Попову? Дима смеется, качая головой: — Нет, конечно. Но в целом она ему заходит — иначе бы он с ней не работал. И фишка в том, что все эти комментаторы гонят волну — а с другой стороны волны встает этаким бараном Шаст, упирается рогом, и… — Дай угадаю — он овен? — Понятия не имею, то есть не помню — я в этом не шарю. Его спроси, или Арса, он любит эти штучки. Так вот, упирается рогами и копытами — и, такой, а вот буду скидывать в телегу Лизины посты, и на камеру буду ей восхищаться, и в инсту всякие отсылки писать, чтоб было очевидно, что я ее мнение ценю — и ничего вы мне не сделаете. Средний палец такой, понимаешь? — Ну, это он просто аудитории своей не боится. Привык, что его любят. — Он довольно странно, на самом деле, к широкой публике относится, — задумчиво тянет Дима, — иногда играет ей, как бог, а иногда сидит в своей раковине и знать ничего не хочет ни про какую публичность. Но даже будь он трижды интровертом или трижды экстравертом — все равно, мог бы не метить территорию настолько напоказ. С Цитатами он очень явно дает понять, что будет делать то, что хочет, а, мол, не нравится — не смотрите. Это, типа, «мое». — А она не замужем разве? — Да замужем, конечно. Это же не про то. Это про принципы. Он отстаивает границы, пря? Напирая? Короче, действуя как танк. Марина смотрит на часы: — Мне пора бежать. Завтра в девять, не опаздывай, плиз. Остальным я уже сказала. И спасибо за экскурс в психологию Шастуна, ты заставил меня пожалеть, что меня никто так рьяно не защищает в этой жизни. Но при этом с Поповым… Попов из него веревки вьет, это ты меня не переубедишь. — С этим даже начинать объяснять не буду, — вздыхает Дима, — «это другое». Но только, — он бросает на нее предупреждающий взгляд, — ты же понимаешь… — Я все, все понимаю, — заверяет Марина, отыскивая в сумке ключи от машины. Она работает на телевидении уже лет десять, не меньше, поэтому он ей верит — прищурившись, кивает и расслабляется. ** — Че делаешь? — Антон приземляется рядом с Арсением, уткнувшимся в книжку. — Французский учу. — Почему не в телефоне, как все нормальные люди? С совой? — И много ты со своей совой выучил? — Арсений захлопывает учебник и с недовольством на него воззряется, — что у тебя тут? — Где? Он протягивает руку и убирает с Антоновой брови пылинку. Антон замирает и шумно сглатывает. — Как из хлева, — Арсений не торопится отнять руку, — за какими плинтусами ты лазил? — Не знаю. Палец проходится по серединке брови: — У тебя тут шрам, знаешь? — Об горку в детстве ударился, — шепчет Антон. Перед кем они ломают комедию, он не знает, шрамы, родинки и прочие кожно-рожные особенности друг друга за десять лет работы на камеру они узнали лучше, чем собственные. Арсений глядит ему в глаза еще несколько секунд, а потом забирает свои пальцы себе обратно и укладывает их на книгу. — Чего хотел-то? Антон не знает, чего он хотел, а если и знал, то забыл. — Скажи чего-нибудь секси по-французски. Арсений вдруг хмурится. — Шаст, ну что ты в какого-то дурачка играть начинаешь? — Я… — Разговариваешь и балуешься, как ребенок. Это ты подколоть так меня пытаешься, или что? — Или что, — бурчит Антон. Арсений еще некоторое время сверлит его взглядом. — Как успехи с никотиновой зависимостью? — спрашивает он, наконец, несколько смягчившись. — Плюс семь килограмм. Но уже минус один. Я стараюсь чуть снизить доходы сухариковой промышленности, которую до этого, считай, обеспечивал. — С твоим ростом семь килограмм — это почти ничто. — Скажи это девчонкам, которые не знают, с какой стороны мои щеки гримировать уже. — Сбросишь, — говорит Арсений уверенно. Когда он так делает, Антону кажется, что все и вправду получится так, как сказано, и черт его знает, как это работает. Он отводит взгляд и смотрит на книжку на Арсовых коленях: — А ты когда во Франции, прямо по-французски говоришь? — Je dis ça si je veux que quelqu'un l'aime. Антон не знает, что его прошибает больше — мягкий горловой акцент или синий выстрел из-под ресниц. — Мне кажется, я знаю последнее слово. — Ничего ты не знаешь, дурачина, — смеется Арсений. ** — Нет, траву курить тоже считается. — Ну поздно тогда уже, — Антон улыбается и, как был, лежа на большой овечьей шкуре, разводит руками, — тем более, никотина там не было. Бульбулятор же, не сижка. Арсений хмурится и качает головой. Он эти штучки не любит — живот у него, видите ли, от них болит. Но свежо еще многолетней давности воспоминание, когда все они юные еще, разнеженные и поплывшие валялись на кроватях и полу в гостинице после концерта, а Арс застрял в туалете и всех проклинал до десятого колена. — Да ладно тебе, — вступается, неожиданно, Матвиенко, — это вообще разное курение, никакого отношения каннабис к табаку не имеет. — «Каннабис», — передразнивает Катя, которая, наоборот, затягивается с удовольствием, выпуская красивое желтоватое кольцо дыма, — ты как мама моя говоришь. Дим, ты хочешь еще? — Нет, мне уже хорошо, — Поз прикрывает глаза и откидывается на спинку дивана. Его расслабленный вид и сложенные на груди руки навевают на мысли о том, что уважаемый отец семейства и работающий взрослый мужчина слегка задолбался и трогать его не надо. Никто, впрочем, и не пытается. У Антона, напротив, вид веселого пятилетнего ребенка — дергает шерстинки шкуры и ногами перебирает — скользит голыми ступнями по поверхности, чтобы ощутить ими все ощущения, какие только можно из такого ложа извлечь. — Вообще-то, — говорит Арсений недовольно, — сам процесс затяжек увеличивает риск раковых заболеваний. — А ворчание повышает предрасположенность к инсульту, — отвечает Поз, не поднимая век, — это мое тебе профессиональное медицинское мнение. — Наркоманы вы, — подытоживает Арсений, не слушая его, — поеду я домой. — Ко мне домой, ты имеешь в виду, — Сережа с удовольствем отхлебывает свой чай, а потом с не меньшим удовольствием откусывает от шоколадки. Вставать и идти он явно никуда не собирается. — Сереж, ну ты же даже не дуешь с ними, зачем тебе это? Поехали уже, а? — Не уходи-и-и, — тянет Антон и ловит ладонями арсовскую голую ногу в белой тапке. — Почему это? — Ты просто бесишься, что мы слишком расслабленные, чтобы тобой восхищаться, — мурчит Антон. Секунду все молчат, а потом Катя хихикает: — Арсений, ты такой красный стал — сейчас засвистишь, как чайник. — Лично я им восхищаться и не планировал, — Дима даже глаза открывает на пол-миллиметра. — Я так тем более! — отрезает Сережа. — Ну вы же знаете, что я имею в виду, — бормочет Антон, поворачиваясь на бок и прижимается к Арсовой лодыжке теперь уже грудью, не выпуская ее, при этом, из рук. Это начинает странновато выглядеть, и Катя вновь хихикает: — Ты как собака, Антон! Не, не собака. Ленивец! — И нет — мы не знаем, что ты имел в виду, — уточняет Дима, закрывая глаза обратно. — Ну он же всегда хочет, чтобы все на него смотрели, — не унимается Антон. Арсений выдергивает ногу из его хватки — тапка остается там, но ему, похоже, уже все равно. — Я поехал, — говорит он и идет к прихожей. Оскорбленная невинность всех аристократических слоев, вместе взятых, сквозит в каждом его движении, — и если вы, ебланы, когда-нибудь захотите чего-то нормального — не этой газонной стружки — то дайте знать. — Это он про что говорил, кстати? — спросит Дима, когда им удастся утешить Антона — хозяин тапки его покинул, и это кажется ему ужасной бедой еще целых минут пятнадцать. Потом он снова займется шерстинками, хоть и без былого энтузиазма. — Догадываюсь, про что, — мрачно ответит Сережа, — но не сказать, что одобряю. ** Потягиваясь, он открывает глаза и сразу чувствует — наконец-то. В голове словно разблокируется спящий до того модус, убирается та стенка, которая всю зиму тебе мешает. О ней не помнишь, пока не услышишь первое чириканье за окном, и не пахнет на тебя из форточки запахом оттаявшей почвы и нагретого солнцем асфальта. Пришла, родимая, вот она. — Время школьников и самоубийц, — фальшиво поет он, намывая отросшие с декабря кудри. Хочется быть первозданно чистым — как после грузинской бани, хорошо бы еще огромная добродушная тетка оттерла тебя шершавой тряпкой до нежно-розового — но здесь ни тетки, ни пара, только его просторный, сделанный под заказ душ для великанов. Но и то неплохо — он выкручивает воду на погорячее и нащупывает на полке оставшийся после Иры скраб из не пойми чего. Пробует протереть им хотя бы морду — кусочки миндаля попадают в глаз, но даже это не сбивает настрой начать все заново. Весна же пришла. На полу в комнате яркий солнечный квадрат — точно пришла. Ко всему прочему, сегодняшний день у него свободен от и до. Кайф! — Хочу сырников, — говорит Антон сам себе. Сказано — сделано, заказ из Шоколадницы везут минут тридцать, и он успевает осмотреть натикавшие за ночь счетчики сообщений на телефоне. Рабочие мессенджеры он даже не открывает — включает вместо этого последний пропущенный матч, который не досмотрел вчера, и хлюпает сладким чаем, прислонив телефон к стоящей на столе вазе. Мог бы на телике открыть, конечно, но лень. Маленькие человечки видны на экране большого айфона и так. Из окна тянет свежестью и чем-то еще таким, от чего щемит все внутри. Напоминает, внезапно, о школе: как тащишься после уроков домой, рюкзак с плеча на плечо перекидываешь, брызгаешь из луж на окружающую действительность, а на площадке кто-то из ребят помладше уже в мяч гоняет, и солнце светит так, что слепит, и видно, что снега уже совсем нет, и домой зайти хочется разве что супа навернуть с котлетами, а потом — сразу на улицу, к пацанам. И синичка какая-нибудь с куста — фюить, фюить. — Почему я думаю про школу? — снова бурчит он вслух. Все равно никто не слышит. Ведь с универа тоже весной тащиться было неплохо, когда заходишь в автобус, едешь в автобусе, выходишь из автобуса, топчешь асфальт, наконец, кроссовками вместо задолбавших зимних ботинок, а в голове только Нинка, и как она тогда после выступления сказала «круто ты придумал» тысячу раз повторяется по кругу, и что-то дрожащее распирает тебя в районе груди и пузырится. Курьер приносит сырники, и Антон проглатывает первые три, не жуя. Ему даже не стыдно, что он заказал две порции. Вратарь красиво принимает мяч в углу ворот, и, дернувшись от энтузиазма, Антон вымазывается в варенье, которое прилагалось к заказу в маленьком пластиковом контейнере. Телефон немедленно, как назло, гудит — пришло сообщение от кого-то, на кого поставлена вибрация. Ругнувшись, он проводит по экрану вареньевыми пальцами, оставляя там липкий след. «Пойдем погуляем?» Тоже будто привет из школьных времен — только вот нет. Совсем не из школьных, несмотря на формулировку. Некоторое время он сидит, не шевелясь, пытаясь проанализировать — не сообщение, конечно, чего там анализировать — но свою собственную реакцию на него. Запах свежей земли, набухшие почки на кусте у подъезда, солнечные зайчики на стенах, птички эти дурацкие, фюить-фюить. И забившееся вдруг сердце. И возникшее в голове слово. — Ебаный в рот, — шепчет он с изумлением. Ничего нового, но как вдруг четко. ** Он, действительно, тащит Антона в парк. Не в Битцу, не в Измайловский, не в Царицыно — в какой-то безымянный, в спальном районе, в котором только и есть, что маленькая речка и в беспорядке растущие деревья вокруг нее. И компании разного возраста, намеревающиеся выпить. Или уже. — У нас за школой тоже такая была, — говорит Антон, — называлась «речка-вонючка». — Да ладно! — восклицает Арсений, — серьезно? И у нас тоже. — Я думаю, это что-то из области неизбывной русской души. — Называть речки вонючками? — И скидывать в них старые автомобили. У наших еще такое было развлечение — отрываешь от старой тачки капот и на нем катишься с обрыва. Ну, зимой, понятное дело. — Э-э… — Арсений с сомнением оглядывает наклонный берег, — это чтобы сразу в преисподнюю улететь? — Не знаю, я ссал, это старшие ребята так делали. Им потом такой пизды вставили! — Что за выражение, — морщится Арсений, — как это вообще можно сделать? — Что именно? — хлопает глазами Антон, — на капоте с горки съезжать? — Нет, пизды… не важно. Антон смотрит, как Арсений озирается по сторонам, а потом, выбрав тропинку посуше, начинает спускаться к реке. Он идет, не оглядываясь, будто уверен, что Антон двинет за ним — ну так и есть, по сути. Вздохнув, он нагоняет удаляющуюся спину в слишком холодном стильном пальто и спрашивает: — Мы куда идем-то хоть? Вечер скоро, мы не замерзнем тут нахуй? — Щунщо иккоку атаи сенкин, — отвечает Арсений, по-прежнему не оборачиваясь. — Чего? — «Один миг весеннего вечера стоит тысячи золотых монет». — Откуда в тебе это, боже мой! — В твиттере прочитал, — честно признается Арс, — в последнее время в ленте просто произвол, тебе постоянно подсовывают кого-то, кого в глаза раньше не видел. — Что ты вообще делаешь? — Ничего особенного, — Арсений перепрыгивает через ручеек и, подскользнувшись, цепляется за кривое деревце, — осторожнее тут. Некоторое время они шагают молча. Спустившись до реки, отыскивают еще одну тропинку, которая идет вдоль воды. У самого берега виднеются еще кое-где островки грязного снега, но косые солнечные лучи растапливают их буквально на глазах. Где-то наверху хрипло каркает одинокая ворона. Выпивающих и шашлыкующихся здесь нет, все они остались ближе к верху, здесь время от времени попадаются только ребятишки, выискивающие в реке и кустах неизвестно что. Хотя нет — не только ребятишки. — Арс, — с подозрением говорит Антон, — ты же меня не просто так сюда тащишь? Арсений оглядывается на него, наконец, и притормаживает. Антон почти врезается в него, и Арс ловит его за плечо: — Дошло, наконец? — Мы реально, — Антон понижает голос до шепота, — закладку пришли сюда забирать? Арс, ты ебанулся? Арсений смотрит на него, улыбаясь. По его лицу бегают блики солнца, отражаясь в глазах и рассыпаясь синими искрами. Вид у него выспавшийся, голова явно бережно помыта с утра, на шее шарф тысяч этак за тридцать, не говоря уже про пальто и кроссовки. Максимально не овражный вид. У Антона что-то екает в груди, и он не знает, податься ему вперед или, наоборот, отшатнуться. Арсений тем временем поднимает бровь: — А что, ты со мной не стал бы рисковать? Вопрос, конечно, что надо. — Можно ж было кого-нибудь попросить… Ну, как-то иначе это устроить, — говорит Антон неловко. — А я с тобой хочу. — Сидеть в одной камере тоже со мной хочешь? Арсений хмыкает: — Не, в камеру вообще не хочу. Мне в тюрьму нельзя. Тебе тоже. Антон в недоумении разводит руками, показывая на окружающую действительность: — И зачем тогда все это? Серьезно, Арс, это не шутки… — Ой, — показушно сморщивается вдруг Арсений, — ладно, ладно, хрен с тобой. Я уже все вчера сам забрал. У Антона неприятно колет в груди — он не может понять, проебался он сейчас со своими страхами или нет. И за Арса стремно постфактум — куда это он там один в Москве ходил? А если бы товарищ сержант в кустах, а если… — Здесь мы тогда зачем? — спрашивает он упавшим голосом. — А мы пришли уже. Смотри. За очередным поворотом речушки виднеется большое поваленное дерево, частично свисающее в воду. Арс вспрыгивает туда, точно коза, и усаживается на дерево верхом, поддернув пальто. — Давай сюда ко мне. Антон кряхтит, взбираясь следом. Арсений, тем временем, успевает выудить из карманов своего дурацкого пальто две мини-бутылочки с минералкой. Или не с минералкой. — Да ты гонишь! — второй раз пугается Антон. — Ты же любишь свою дрянь. А это — гораздо менее вредно. — Что за пропаганда… — Да ладно тебе, — тон у Арса меняется на вкрадчиво-успокаивающий, и Антон окончательно чувствует себя выпускницей, севшей в джип с затемненными окнами, — я тебе обещаю, ничего страшного не случится. — А что случится? — хмуро спрашивает он. Задницу колют какие-то сучки, и он неловко ползет вперед, поближе к Арсу, — глюки будут? — Не будет никаких глюков. Будет просто хорошо и… мои друзья в театре называют эту штуку «нежность», — Арс ухмыляется, — очень романтично, я знаю. Антон понимает, о чем идет речь, он не дурак, и не то, что он никогда ничего раньше подобного не пробовал. Но с Арсением — вдвоем — вот так… он нервно сглатывает. — Мы просто пообщаемся, — говорит Арсений тише, — не понравится — можешь вообще со мной не взаимодействовать, позвоним, попросим Поза приехать. Да и эффекта-то всего часа на три-четыре. Антон смотрит на него — какой он весь сейчас, сидит на дереве, в прикиде своем модном, но совсем как мальчишка — руками о ствол оперся, покачивается, челку ветром растрепало. Светится. Запрещенные вещества предлагает. Ну чем не мужик года. — Не знаю. Почему в овраге? — А тут красиво. Весна же, — как будто это что-то объясняет. И не дай бог они наткнутся тут на кого-то, кто их распознает. Учитывая, что вдвоем они узнаваемы в сорок раз сильнее — это просто безумие. Антон протягивает руку за бутылкой. ** — Ты ужасно красивый. — Я тебе давно хотел рассказать — знаешь, что? — Что? — Подожди, тебе удобно сидеть? — Мне удобно. — Точно? — Арс, да не беспокойся, я тебе правду говорю. Мне очень удобно и хорошо. Не волнуйся. — Хорошо. Ты сразу скажи, если что-то будет не так. — Я сразу скажу. У нас есть попить? — Да, вот тут просто вода. Держи. — Спасибо. Слушай, невероятно вкусная. Это что за вода? — Обычная вода. Так просто кажется. Можно я скажу, что хотел? — Конечно. Они переместились дальше по реке — сначала было очень здорово просто идти и смотреть на листья, плывущие в талой воде, но потом тело стало совсем расслабленным и захотелось присесть. Очередное поваленное дерево оказалось недостаточно удобным, чтобы сидеть на нем без опоры, и они нашли в кустах какой-то кусок полиэтилена и разместились на нем, используя бревно, как спинку. — Ты помнишь Надю? — спрашивает Арс. У него очень длинные ресницы, они отбрасывают на его лицо тень, и Антон не может перестать на это смотреть. Хотя смущать Арсения совсем нет желания — вообще меньше всего на свете сейчас хочется сделать ему неприятно, наоборот, хочется волной обрушить на него всю внимательность и чуткость. — Девочка, которая помогает одежду подбирать? Которая с Наташей работает теперь? — Да, она. Ой, я сейчас что-то такое скажу, только ты не расстраивайся, хорошо? — Арсений поворачивается к нему всем корпусом и гладит по рукаву обеими ладонями. Прикосновение приятно так, что Антон жмурится от ощущений. — А можешь меня по волосам погладить? — Могу, конечно. Давай, — Арсений тянет его голову себе на колени, а Антон ложится, прижимаясь щекой к шероховатой поверхности его брюк. Пальто он расстегнул, и оно, наверное, мнется, но сейчас это кажется совершенно неважным. Пальцы вплетаются в его волосы и гладят их очень легонько. — Можно сильнее. — Так? — Да… — В общем — ой. Я забыл, про что я говорил. — Я тоже не помню. Антон смотрит вверх, на деревья с только-только обозначившимися почками. Видит, как пролетает сверху какая-то птица, поменьше, чем ворона — дрозд? — Ты понимаешь что-нибудь в птицах? — Ничего не понимаю, — пальцы Арсения продолжают мягко почесывать его кожу, и это очень приятно, но Антон вдруг начинает беспокоиться: — Давай я тоже тебя почешу? — Антон, — улыбается Арсений, — все хорошо. Лежи. — Но я хочу тебя почесать. — Ладно, — Арсений убирает руку, позволяет ему сесть и протягивает свою голову — темечком вперед, как ягненок, смешно. Антон хихикает. Арсений тоже хихикает, и некоторое время они не могут остановиться, но потом Антон касается его головы ладонью, и оба умолкают. — У тебя волосы такие густые. — Не слишком жесткие? — Нет, очень хорошие. Тебе так нравится? — Мне отлично. Антон чешет его старательно, как будто сдает какой-то очень важный экзамен. Река журчит, по стволу дерева ходят какие-то муравейчики, и все кажется очень красивым. — Антон. — А? — Тебе не очень ужасно, что я заставил тебя бросить курить? — Нет. Сначала было тяжело, но сейчас уже нормально. Ты же был прав, на самом деле. — Хорошо. Арсений приподнимает голову: — Надя — вот какое имя у меня в голове крутится. Я ведь начал рассказывать, да? — Кажется, да, — Антон не знает. Ему хочется положить Арсения себе на колени тоже, но он не уверен, что тот захочет такое. Арсений, тем временем, выпутывается из его хватки и садится обратно: — Но я чего-то уже не могу рассказывать, так, как хотел. Я придумал, как подам эту историю, но сейчас мне кажется, что это глупо. Хочешь, расскажу, как хотел, чтобы получилось рассказать? — Давай, — Антону снова хочется пить. В бутылке воды очень мало, но он все равно оставляет еще маленький глоточек для Арса. — Смотри, я хотел напомнить тебе о Наде — чтобы ты вспомнил, но не слишком хорошо, потому что она тебе вряд ли важна — и потом объяснить, что она как-то со мной задержалась после съемок, надо было выбрать джинсы одни, с размером что-то не складывалось, и мы вместе сидели у ее ноутбука. Опа, а я уже рассказываю просто. Не концепт, а просто рассказываю. Как так вышло? — Тебя это огорчает? — Нет… не знаю. Да. Я не так хотел. — Начни тогда еще раз, — Антон снова протягивает руку и гладит его, теперь уже по тыльной стороне ладони. Арсений вздыхает и снова начинает говорить: — Я хотел объяснить то, что — она мне вдруг призналась, что ты ей нравишься. И просила твой телефон, и хотела узнать, свободен ли ты. А я так глупо попался — ведь это получился доверительный разговор, которого я не ожидал. — И ты не знал, что ей ответить? — Нет, я ей что-то сказал. Но мне ее жалко стало почему-то. И сейчас ужасно жалко. А тебе жалко? — Нет, — Антон хмурит брови, — я ведь ее почти не знаю… Прости. — Ну просто представь, влюбиться в тебя — и без шансов, а вы ведь работаете вместе, и она видит тебя все время. Ох, — Арсений прижимает руку к щеке, как ребенок, — что-то мне больно стало. Сейчас заплачу. — Ты что! — пугается Антон. — Не надо! У Арсения дрожат губы, он часто моргает, и Антон не знает, что делать. — Можно, обниму тебя? — Давай попробуем, — шепчет Арсений. Антон подвигается ближе, скользя по полиэтилену, раскидывает свои ноги, умащивая Арсения между ними, боком, и жмет его к себе. Арсений приваливается к нему всем телом и тяжело дышит. — Пиздец, — бормочет он, — и это я тебе сказал, что все будет хорошо. — Все и будет хорошо, — Антон прижимается губами к его виску, — сейчас грусть пройдет, тшшш. Они сидят так несколько минут — или много минут, сказать точно трудно. Тело Арсения в его руках невероятно приятное. Но Антон чувствует его тоску, как свою, и ему тоже хочется плакать. Тот вдруг спрашивает: — А почему у тебя дырка на штанах? — Ой, — смеется Антон, — а я думал, ты все еще страдаешь. Арсений фыркает и отодвигается от него. Он выглядит смущенным, и Антон торопится его утешить: — Это я не в насмешку, а, Арс? Ты ж понимаешь? — Мне холодно, — говорит тот, — тебе холодно? Антон прислушивается к себе. — Ноги замерзли. И жопа. Мы же на земле почти сидим. — Тебя отпускает? — Н-нет… Вроде, нет еще. Но я хочу домой. Арсений принимается неуверенно застегивать пальто. — С тобой хочу домой, — поясняет Антон. Он достает из куртки телефон и натыкивает в нем убер, — ой. — Что случилось? — Вызывал убер на ближайшую точку, но я понятия не имею, где это и где мы. Это нам вверх идти? Арсений? — окружающий овраг кажется совершенно бесконечным, они же в сказке, как отсюда можно выбраться к цивилизации? Совершенно нереально. — Я спасу нас, — смеется Арс, — вставай давай. ** — А поесть можно? — спрашивает Антон. Он стоит посреди комнаты, разувшись и сняв куртку, и чувствует, как его потихонечку отпускает. Все медленно перестает казаться мягким и словно бы сглаженным инстаграмным фильтром в теплые тона. Хотя из такси на город было смотреть очень интересно — он залип, как в детстве. — Ты у себя дома, Шаст, — Арсений ищет в груде обуви тапочки, — почему спрашиваешь? — Ну я в смысле… Это не помешает ничему? — Кушай на здоровье. Он топает к холодильнику, открывает его и начинает выбирать себе еду. Сыр, йогурт, шоколадные сырки, колбаса, какие-то засохшие шпроты в банке, остатки бефстроганова из доставки… Сначала, наверное, пить — опять ужасно хочется. Сколько он уже смотрит в холодильник? Сзади к нему прижимается теплое тело, и Арсов подбородок утыкается ему в плечо. — Киношку смотрим? — А ты хочешь есть? — Неа. — Так. Сначала поссать. В парке уже пришлось сходить разок — и теперь мочевой пузырь напоминает о себе весьма решительно. С сожалением захлопнув холодильник, он уходит в ванную и справляется с насущными делами. Вымыв руки, он смотрит на себя в зеркало — всклокоченный, зрачки чернющие, и от этого глаза кажутся очень красивыми. — Мне кажется, меня не отпустило все-таки еще, — говорит он в дверь. — Ну и выходи тогда, я тоже хочу. Он выходит, пуская Арсения, и секунды три ждет его у двери, как дебил, а потом спохватывается — так не делают — идет на кухню, наливает им обоим апельсинового сока и только тогда возвращается в коридор. Арсений открывает защелку и зовет его внутрь: — Ты зеркало видел? — Ага. Офигенно. Теперь очередь Антона становиться за его спиной. Обнимая Арсения за плечи, он наклоняет их обоих поближе к зеркальной поверхности — ему кажется, что выглядят они просто потрясающе. На самом деле, если начать вглядываться, то становится еще и немножко страшно, потому что линии будто начинают искажаться и плыть — он усилием воли заставляет себя концентрироваться на общем облике. Тогда — улет. — Очень, — сообщает он Арсению. — Угу. Сфоткаемся? — Давай Позу пошлем. — Давай. Они делают селфи на Арсов телефон и отсылают его Диме, не подписывая. — Теперь чего? — спрашивает Арсений. — Я что-то делал на кухне. Антон возвращается туда — Арсений следует за ним — и обнаруживает на столе два стакана с оранжевым соком. — Ты поесть хотел, — вспоминает Арсений. — Уже не хочу, — он отхлебывает сок и морщится, — господи, ну и кислятина! Нет, это слишком. Налей воды. — А я уже хочу что-нибудь попробовать теперь. Давай сыр. — Есть шпроты. — Очень смешно. Давай сыр. Антон встает и сам наливает им обоим воды из фильтра. Еще раз открыв дверцу своего нового кинозала, он старается не залипать и поскорее достает не самого свежего вида кусок тильзитера. — Давай я нарежу, — Арсений, откуда-то добывший нож, отрезает сразу два небольших кусочка, — вообще-то, говорят, что лучше всего шоколад есть. Дофамин там, и так далее. У тебя есть? — Был где-то. Они пробуют сыр. Сыр им нравится, но жевать больше, чем один раз откушенное, желания не возникает. Шоколад идет получше, он приятно тает во рту. — И как будто сразу десять шоколадок ешь, такой насыщенный! Арсений кивает, не отрывая от Антона взгляда. — У тебя шоколад на губах. — Будем целоваться? — спрашивает Антон. У Арсения дергаются уголки губ. — А ты чего хочешь? — Я… хочу лечь. Устал сидеть и стоять. — Полежим вместе? — Да — идеально. Идем скорее. ** «Ну пиздец», читает он пришедшее с утра сообщение и усмехается. Да, фотка, конечно, вся перекошенная, но прекрасно видно, какие они на ней. Печатать ему лень, но говорить сейчас совсем не хочется, поэтому он все-таки набирает ответное сообщение: «Все норм». Он представляет, как Поз закатывает глаза, когда это получает. Он потягивается — во всем теле разлита приятная истома. Удивительным образом это похоже на похмелье, но без элемента негатива — не болит голова, не тошнит, не кружит — тельце просто хочет лежать безвольной тряпочкой, а голова блаженно пуста. «Вы там вместе еще?» «Арс к Сереге поехал с утра». Полночи они проговорили, а потом просто лежали, обнявшись, и старательно пытались провалиться в дрему. Сон никак не хотел снисходить до перевозбужденных рецепторов, и часам к трем Арс начал уже недовольно возиться, но Антон принялся наглаживать его по спине, и он постепенно затих. Антон улыбается, вспоминая, как когда они легли, Арс зачем-то первым делом сообщил ему, что кончить в таком состоянии — невозможно. Потом разъяснил, что «щунщо иккоку атаи сенкин» — это еще и намек на секс по-японски. После чего, не меняя тона, пустился в длинный рассказ о своем театральном шефе. Закончив про шефа, они принялись обсуждать людей с стс, бизнес Дусмухаметова, Серегину очередную девушку, переключились на Стаса, потом зачем-то вспомнили ЧБД, но тут Арс строго сказал, что он теперь хочет говорить про них самих, а не про кого-то еще, и они стали просто говорить все, что хотелось сказать. То, как страшно Антону, что бабушка умрет. То, как устал Арсений мотаться в Париж с нынешними пересадками через Стамбул. То, как им страшно повезло и не повезло одновременно. Они обсудили тысячу еще вещей, которые Антон сейчас не помнит, но ему кажется, что оно все еще обязательно всплывет. Никогда в жизни не было у Антона такого ни с кем. — Скажи спасибо «нежности», — смеялся Арсений, — только не увлекайся слишком сильно. Чаще, чем раз в месяц, ее точно нельзя. — А ты что, каждый месяц с кем-то так… — поразился Антон. — Нет, конечно, ты что, дурак. Это вообще третий раз мой в жизни. И между предыдущими прошло по нескольку лет. — О, чувствую себя привилегированной особой. Арсений укусил его на этом месте за нос, и разговор в очередной раз сменил свое течение. Телефон снова вибрирует, но теперь на нем подсвечивается другое имя. «Ты в серотониновой яме?» Антон улыбается. «Раздвинул ножки уже, ага. Нет. А ты? Это обязательно?» «У всех по-разному, но какой-то сплин обязательно настигнет». Антон качает головой. Конечно, Арсений не мог написать «депрессуха». Сплин, господи боже ж ты мой. Голова теперь ясна, он не забывает каждую секунду, что хотел сказать, но мысли все равно — как облачки маршмелоу в горячем шоколаде. Мягкие и спокойные. Ему кажется, что он все еще говорит с Арсением — а он, кстати, с ним и говорит. «Ничего, зато я посмотрел, какой ты, когда у тебя эмпатия врубается». «И какой же?» «Очень милый». «На себя посмотри — режим наседки был выкручен на максимум». Ну и что, ну и ладно. Это было крышесносно. Они будто жили в голове друг у друга, слыша мысли не через рот, а напрямую. «Арс…» Он смотрит на три точки, которые сам написал, как школьница, и кусает губу. «Шаст, давай дня через два поговорим об этом?» Он смотрит на телефон и несмело поднимает уголок рта. «Что б точно?», приходит вдогонку. Пальцы сами тянутся к экрану. «Договор». Сообщение прочитано. Из сердца крепкая ниточка тянется через весь город в Серегину квартиру. Губы покалывает в предвкушении. Закрыв глаза, Антон улыбается. Fin.