Тайна

      Сигаретный дым лениво растекался в душном воздухе комнаты. За окном ночь расплела свои чëрные косы, и только редкие звëзды мелькали сквозь густую их тьму.       Миша сидел на полу возле письменного стола, на котором лежали разбросанные художественные материалы: карандаши, клячка и кусочек угля. Под столом завалялись несколько опустевших бутылок: две пивных и одна, наполненная прежде джином.       Миша разглядывал свежие рисунки в тетради Андрея, на которых были запечатлены они вдвоëм в компании с нечистью.       Сам Князь лежал на кровати, свесив с неë одну ногу и держа в руках любимую видео-камеру. Он не знал, откуда у него привычка снимать всë, что происходит вокруг. Часто это и не были какие-то ценные кадры, просто забавные видео, где Горшок вытворяет какие-то глупости. И сейчас он бесконтрольно потянулся за камерой и принялся снимать Мишу: он показался ему... Красивым каким-то, что ли? Лунный свет так заманчиво очерчивал его сутулый силуэт. И этот странный блеск в зеленовато-карих глазах: не просто пьяный, а по-особенному манящий, живой, свободный.       – Кончай курить, Андрюх, уже до фильтра докурил, – сказал Миша, глядя прямо в объектив, затем полез под стол, поболтал остатки пива в одной из бутылок, но пить больше не стал.       Когда он начал вылезать, то ударился головой о деревянную поверхность, но Горшок будто этого и не заметил: он был только рад забавлять Князя, который наконец улыбнулся ему.       – Кстати, а что это за упырь? – ткнул пальцем в силуэт в левом верхнем углу рисунка.       Было ужасно жарко, и одежда липла к взмокшему телу, сковывая движения. Князь сориентировался быстрее: давно снял с себя рубашку и теперь чувствовал себя гораздо раскованнее.       – Ты. И держишь, кстати, вверх ногами.       – А-а-а, – опомнился Горшок. – Понял.       – Я тут справа от тебя стою. А внизу – вурдалаки.       Горшок широко улыбнулся своей забавной беззубой улыбкой и взъерошил отросшие волосы, которые настойчиво лезли ему в глаза.       – Жарко здесь, – пробубнил он и стянул с себя майку.       Не то чтобы этот момент был таким интимным, но Андрей на мгновение подумал, что снимает нечто компроментирующее, хотя камеру так и не выключил. Только сглотнул образовавшийся в горле жаркий, удушающий ком.       – Согласен, – тихо проговорил Князь и сделал ещë одну тяжку. На языке остался горьковатый привкус табака. Пора было тушить сигарету.       Заметив, как Андрей тянется за пепельницей, Миша подвинулся к нему и высунул язык.       – Что? – Князь смутился. Глядя в туманные Мишины глаза, его тело покрылось мурашками, а на лбу выступила испарина.       Они были знакомы достаточно. Может, не очень много, но достаточно, чтобы усвоить, что от Горшка можно ожидать чего угодно. Но почему-то Князь считал его самым надëжным и... милым, что ли? Миша мог растерять все зубы в драке, но никак не доверие Андрея. Эта преданность в совокупности с непосредственностью подкупала.       – Ты уверен? – спросил он и, получив утвердительный кивок, дрожащей рукой потушил сигарету. Ладонь, державшая окурок, взмокла.       Миша поморщился, но мимолëтная боль от ожога никак не могла потушить разгорающийся внутри него пожар. Андрей видел, как напряглись его руки и спина, как Горшок сидел, точно голодный зверь, готовившийся напасть на свою жертву. Он размеренно дышал, но в каждом вдохе чувствовалась тяжесть.       Повисло молчание. Для Андрея оно было неловким: он смотрел то в экран камеры, то Мише в глаза, и не мог понять, что делать.       Тем временем улыбка Горшка становилась всё шире. Не выдержав дольше ждать, он кинулся к Князю на кровать и, придавив его своим телом, принялся целовать. Тот опешил. Показалось даже, что сердце остановилось, не выдержало такого огня. Но уже секунду спустя Андрей с упоением целовался в ответ, чувствуя, как горят его губы и как приятно тянет внизу живота.       Горячая Мишина ладонь скользнула ему под брюки и с силой сжала твëрдый, возбуждëнный орган. Уже тогда Андрей ощутил, с каким трудом удаëтся сдерживать себя. Всë его нутро полыхало и трепетало, когда Миша вот так испытывал его на прочность, сжимая и разжимая руку, двигая ею то вверх, то вниз.       – Не выключай камеру, – сбивчиво прошептал Горшок в чужие полураспахнутые губы.       Андрей кивнул, расслаблено вытянул шею, приглашая Мишу приласкать и этот участок тела, взмокший и чувствительный к шелесту дыхания.       Улыбка тут же сошла с лица Горшка. Теперь он был пугающе серьëзен. Он прижимался к влажной коже Князя щетинистой щекой, томно выдыхал, плавно спускаясь всë ниже и ниже, не забывая по пути исцеловывать каждый сантиметр.       – Будешь потом пересматривать? – усмехнулся Горшок бесхитростно и без упрёка, и тут же грубо сорвал с Князя джинсы вместе с нижним бельëм.       – Нет, продам кому-нибудь.       Миша без замедлений поднялся к лицу Андрея и укусил его за нижнюю губу. Тот поморщился, шикнул, но не отпрянул. Это была пьянящая, глухая боль, дразнящая сердце, которое норовило выпрыгнуть из грудной клетки. Запах чужого тела дурманил голову сильнее алкоголя и крепкой сигареты. От них во рту оседала горечь, а терпкие нотки кожи отдавали сладостью. Князь сам не знал, почему, но ему нравилось наблюдать за движениями Мишиного тела: в пьяном их ритме ощущалась своя какая-то харизма. Мягкая улыбка, крепкие руки: всë это заставляло Андрея трепетать и растворяться под жаром языка и его простых, но до исступления приятных движений.       Князь ахнул, вздрогнул и ощутил, как по пояснице пробежали мурашки. Ноги задрожали. Ещё бы чуть-чуть, и камера вывалилась из рук. Андрей попросту не мог выключить запись. Настолько ценным ему казалось всë происходящее. Он был уверен, что не забудет этой ночи. Что тайна, зародившаяся между ними в пьяном угаре, навсегда останется в глубине его души, спрячется под слоем пепла и не будет доступна больше никому.       Никто не посмеет их разлучить.       Андрей извивался на покрывале, судорожно поглаживая свободной рукой Мишину голову. Он утопал в этом приятном мороке и с удовольствием наблюдал, как на груди у него проявлялись алые росчерки засосов. С уст то и дело срывались протяжные стоны, сменяющиеся рыком. Нечаянно Миша частенько задевал клыками чувствительную плоть. При этом он не отводил глаз от млеющего под напором ласк Андрея.       – Мих, хватит, – прохрипел Князь и жадно втянул ноздрями душный воздух. Положив камеру на прикроватную тумбочку, он накинулся на Мишу и обнял его с такой силой, что тот только жалобно простонал, а вслед за этим рассмеялся.       Лëгкими и щекочущими движениями языка Андрей исследовал Мишино тело. Тот не сбивал его: ему нравилась эта игра на контрастах. Ему нравилось, как Князь умел успокаивать штормы внутри него, но при этом не до конца, чтобы страсть не утихла. И нравилось, как он бережно, но уверенно водил ладонями по спине Горшка и следом, дразня, самым кончиком языка, играл с набухшими сосками.       Князь помог ему раздеться и теперь, оказавшиеся оба голыми, они понимали, что назад пути нет. Им срочно нужно было поддаться этому желанию стать ближе друг к другу. Миша лëг, опираясь на согнутые в локтях руки. В свою очередь Андрей достал из прикроватной тумбы баночку с вазелином и уселся на бëдрах Горшка.       Миша наблюдал за ним с приоткрытым ртом. Губы сохли и покрывались трещинками, изнемождëнные жаждой новых поцелуев. И чем дольше она длилась, тем сильнее Мише хотелось захлебнуться в порыве ласк. Он со всей силы рванул к Андрею, обхватил его лицо ладонями, срывая с губ сдавленный стон, и потянул на себя. Князь зажмурился от непривычного ощущения, отдававшего лëгкой, едва ощутимой болью в области таза. Он замер, не смея пошевелиться.       – Не больно? – проговорил Миша, глядя Андрею в глаза.       – Нет, – ответил тот и осторожно качнул бëдрами. Тогда он уткнулся головой Мише в плечо и, жалобно постанывая, принялся наращивать темп. – Хорошо...       Горшок положил руки ему на поясницу, слегка надавливая, вынуждая чуть прогнуться. Больше никто из них не торопился. Миша был уверен, что Андрей отныне его. А если и нет, ему хватит сил и храбрости, чтобы удержать его разомлевшее, хмельное юношеское тело у своего сердца. Ну а пока Горшок только удерживал Князя за ягодицы, чтобы тот не сбивался с темпа. Всë же они оба не имели достаточно опыта, чтобы в точности распознавать потребности своего тела. Оттого было чертовски интересно познавать друг друга. Вот сейчас, например, Мише жутко захотелось проверить, какая реакция последует на пару его резких движений тазом.       – Мих, – процедил сквозь зубы Андрей, вжимаясь со всей силы головой в чужую грудь и ударяя горячей ладонью по плечу. – Миша!       Но Горшок воспринял зов как приглашение продолжить и, жадно обхватив талию Андрея, он начал резче толкаться вовнутрь.       Князь взвыл от удовольствия. Он выгнулся, точно натянутая струна, вскрикнул, впился ногтями в Мишину грудь и, судорожно выдыхая, запрокинул голову назад.       И Горшок, втягивая тонкий аромат кожи, врезался зубами в открытую шею.       После они долго лежали на кровати, все мокрые, уставшие, тяжело дыша и не в силах больше пошевелиться, и смотрели в потолок, который, казалось, был куда шире и заманчивее. Всë, что уже произошло и происходило этой ночью, имело свой особый оттенок, сладковатый привкус, осевший на языке. И это лëгкое покалывание в мышцах, приятное тепло, гуляющее по телу... Всë это было действительно особенным.       – Как ты? – спросил Горшок и перевалился на бок, чтобы быть ближе к Князю.       Тот мечтательно улыбнулся и ответил:       – Хорошо, Мих. Даже очень хорошо.       Камера давно лежала выключенная в шкафчике прикроватной тумбы. С ней покоилась и их общая тайна.       Миша сладко зевнул и тоже улыбнулся, протягивая руку к Андрею, и тот охотно придвинулся в ответ, чтобы обняться.       Никто не сможет их разлучить.