Дважды в одну реку

Когда он был совсем зеленым и ходил в подчинении у лейтенанта Волкова, то и представить не мог, что судьба настолько жестоко поглумится над ним: сначала отнимет любимого командира Давида, по которому он по-мальчишески сох, на которого смотрел так влюбленно, что, наверное, тот запросто все считывал по одному взгляду. А потом столкнет с сыном Давида — вылитой копией, — с молодым Олегом, лишь разок спросившим: «А расскажи о моем отце? Ребята говорили, ты с ним служил…» Вадим тогда почти ничего не ответил. Так, отмахнулся: «Извини, Волчик, но мы с ним почти не работали вместе, хороший мужик вроде…», а сам потом ночь не спал. Ворочался, понимая, что до подъема осталось всего ничего, и вспоминал, как Давид четко, совсем без эмоций руководил операциями — будто не живыми людьми, а фигурами на шахматной доске, — а потом, когда можно было отдохнуть, тепло и коротко улыбался, глядя на Вадима, словно понимая, как эта улыбка сводит с ума. Вадиму показалось, что он умер вместе со своим командиром, когда ему походя сказали в штабе: Волков — все. И стоило только-только зарубцеваться старой ране — нарисовался другой Волков… Хотелось бы сказать, что втерся в доверие и завоевал, да Вадим сам повелся, запал, не понимая, по кому бьется в груди глупый мешок, нервно качая кровь. Давид? Олег? Находит в Олеге тысячи отличий, знает ведь — совсем другой, а в следующий же миг разбивается о то, что брови они хмурят совсем одинаково и улыбка Олега — копия отцовской, только у Давида был неровный клык, крошечный скол. Давид беззаботно говорил: «Плевать, я ж не актер… Поправлю, когда выйду на пенсию». Так и не вышел. И от осторожной улыбки Олега, когда тот в раздевалке смотрит на цветастую татуировку Вадима и хмыкает неловкое «Волк и дракон? В честь нашего спарринга?», щемит, словно Вадим инфаркт словил. Верно, в честь — да только другого Волкова. Улыбается Олегу натянуто, идиотски отшучивается. Олег редко про отца спрашивает. Вадим сам выбалтывает зачем-то, что Давид им однажды праздник организовал: подогнал три литра самогонки от местных, наутро от нее все болели, а сам Давид — огурцом, словно и не пил на равных, и еще укорял, мол, слабые нынче пошли курсанты, я бы в вашем возрасте даже не опьянел. Вадим тогда смотрел на Давида через мутное похмелье и жалел, что, напившись, не полез с признаниями, тогда бы, может, прокатило, а ему бы легче стало. Олег слушает с неподдельным восторгом, так блестят карие — отцовские, блядь, — глаза, что Вадим влюбляется еще сильнее, ныряет в омут с головой, почти ненавидит себя за очередную любовь, а когда отправляется на гражданку — глушит тоску дешевым вином, чтобы стало еще хуже. И все равно пишет Олегу. Вроде как друзья. Приятели… Когда они на съемной хате в увале празднуют Новый год — вместе, потому что обоим на стыке календарей идти не к кому, — Вадим непонятно зачем тащится за Олегом в темную кухню и стоит позади, ждет, пока Олег домоет тарелку. Разглядывает линию плеч и шею, коротко стриженный затылок, обтянувший талию черный бадлон. Стоит истуканом, и льющаяся вода — все равно что белый шум. Олег полуоборачивается, что-то говорит, но Вадим не слушает. Слова тонут в звоне в ушах, потому что в полумраке кухни Олег пиздец похож на Давида, аж сердце начинает колотиться, как сумасшедшее, и непонятно: хочется свалить нахер из квартиры или притянуть Олега к себе за грудки и наконец поцеловать. Полуночной конвульсией мерещится, что он так же смотрел Давиду в спину, когда тот стоял в кашеварне и тайком искал заныканные поваром конфеты, а Вадим, плохо спавший, услышал и поплелся следом. А может, и не было такого, просто приснилось и теперь ложится на воспаленный мозг конфабуляцией. Самое стремное даже не то, что он застыл придурком. А то, что Олег не улавливает — да и не может, — как жестко Вадима от происходящего размазывает. Видит, наверное: что-то не так, и потому настораживается, откладывает тарелку и вытирает ладони замызганным полотенцем. Разглядывает Вадима, с сомнением спрашивает: — У тебя паническая атака? Может быть, думает Вадим. Не знает, на что она похожа, раньше за собой такого не замечал — да и с чего бы вдруг? Не салюты же за окном стриггерили… — Может, воды? — продолжает Олег, делает к нему шаг. Взгляд карих глаз — щенячий. Вадима от этого обеспокоенного выражения на лице раскатывает лишь сильнее. Он отшагивает назад и лихорадочно пытается сообразить, как отшутиться, что б такое спиздануть, и с ужасом понимает: носоглотку начинает от тупых подступающих слез щипать. Осознание накрывает с головой: перед ним не Давид. Давид не спрашивал, а говорил, четко глядя в глаза: «Глотни воды. Еще пей. Выдыхай. Все?». И мандраж как рукой снимало. А Олег ждет ответа. В результате Вадим только отворачивается, махнув рукой. Отходит к окну и, приоткрыв щелочку, вдыхает холодный воздух. Сам себя накрутил. Призрака увидел. Спиной, всем телом чувствует, как приближается Олег, кладет ладонь ему на плечо, и так просто представить, что это Давид, он даже почти слышит голос: «Не трясись ты так, курсант, обычное дело». Не курсант, огрызается про себя Вадим и под добродушный короткий смешок в своей же голове добавляет, как положено: лейтенант. «Я уже давно не курсант, лейтенант Волков». Ага, не курсант, а все равно — мальчишка. Олег все держит за плечо, будто не понимает, что этим делает только хуже, и от ладони растекается по телу тепло. Тревожит близостью. Напоминает о сотне раз, когда они друг друга касались — случайно или специально, чтобы поддержать; пугливо — чтобы сразу же отойти на шаг. — Я могу что-нибудь сделать? — тихо спрашивает Олег, и Вадим с трудом сдерживает злой смешок. «Да, блядь, да, поцелуй меня, будто ждал этого так же сильно, как я, будто сдохнешь без этого, ну!», но вслух говорит: — Вруби свет. Может, со светом хоть будет не так паршиво. Олег отходит к противоположной стене, щелкает выключателем. Лучше ни хрена не становится. Все та же встревоженная линия бровей, искренний взгляд и кулон — треклятый волчий кулон, который Давид носил не снимая. Теперь вот не снимает и Олег. Черт возьми, да что же это за?.. На мгновение Вадим путается, кто именно ему причиняет боль. Разбередил рану. Вдруг кажется, что Олег приблизится и обнимет, и можно будет закрыть глаза и не гадать, кого именно он обнимает в ответ, по чьим плечам и шее скользит губами, кто оставляет на его виске осторожный поцелуй. Забыться и не думать, только ощущать каждой клеткой тела того, о ком мечтал, кто не давал спать ночами, приходил во снах. Он ведь уже перерос это — столько лет прошло, Вадим даже перестал дергаться, завидев в толпе прохожих знакомую черную куртку или стрижку. Думал, что перерос. Нихуя. Вадим прикрывает глаза, потому что выдерживать взгляд Олега становится невыносимо. И потому что чувствует: пиздецки устал, сил нет. Устал от бесконечных ограничений, запретов, недомолвок и предположений. Устал гадать: что было бы, рискни он тогда признаться Давиду? Устал жалеть: что ж не поцеловал, пока была такая возможность? От мысли, что история повторяется, хочется открыть окно пошире и сигануть прямо с восьмого этажа, чтоб уж наверняка все это закончилось. Или… Поцеловать Олега, чтобы потом не гадать и не жалеть? Пиздец. Вадим усмехается своим мыслям. Не надо было вообще выпивать вместе с Олегом — сам виноват. Говорят, дважды в одну реку нельзя войти, а он ухитрился во второй раз попасть в то же быстрое течение, в котором однажды едва не потонул. — Нормально? — вполголоса спрашивает Олег. И Вадим, коротко мотнув головой, закрывает глаза. Не-а, вообще не нормально, хотел по-человечески Новый год отпраздновать, а шуганулся от одного силуэта и никак в себя не придет. Слышит шаги Олега, льется в стакан вода. — Выпей, — тихо велит Олег и сует в руки стакан. От приказного тона прошивает насквозь. Вадим не глядя делает глоток и отставляет недопитым в сторону на подоконник. Олег пахнет горько, Олег пахнет дешевым одеколоном. Куревом. Знакомый коктейль… Рука Вадима сама тянется к коротко стриженному затылку, ложится на загривок, и Олег позволяет, поддается, касается его щеки и укладывает голову Вадима себе на плечо. Прикосновение к цепочке кулона Олега — не Олега, а Давида — холодит ладонь. — Не хочешь говорить — не надо, — шепчет. — Да ничего. Так, показалось, — отвечает Вадим. Сердце все еще, как припадочное, колотится, Олег наверняка ощущает этот нервный стук даже на расстоянии. А расстояние — сокращается. Давид обнимал его один-единственный раз, когда осколок прилетел в брюхо, и Вадим лежал посреди пустыни, истекая кровью у командира на руках, а тот повторял: «Нормально все будет, Вад, выкарабкаешься, обещаю». Вадим помнит смутно — из-за боли и горячки, — каково это: быть в объятиях Давида. Но помнит. С Олегом — по-другому, и сердце даже заходится совершенно иначе, но все в таком же бешеном восторге. Он вцепляется Олегу в бока и утыкается в шею, глубже вдыхает запах. И, окончательно ошалев от осознания, что Олег не отталкивает, ведет носом выше, прижимается губами к теплой скуле. Внутри все дрожит от напряжения и собственного безрассудства. «Давай, отпрянь, врежь мне по морде, скажи, что я в конец охуел», — думает Вадим с отчаянием и злостью. На себя, на Давида, на Олега. На эту суку-жизнь, шутницу гребаную. Но щеки касается легчайший выдох — и злость исчезает. Они словно одновременно тянутся друг к другу, встречаются губами — изумленные собственной смелостью, взбудораженные взаимностью, и губы Олега — сухие, обветренные — смыкаются в поцелуе. Вадим крепче прижимает к себе, проверяя, не мерещится ли, не посыпется ли материя сна, но Олег — в его руках, настоящее некуда. С этой своей с ума сводящей талией… Давид бы так не целовался, проносится мысль в голове. Не так лихорадочно и жадно, не плавился бы от объятий, не застонал бы едва слышно в ответ на прикушенную губу… И впервые, быть может, за все время Вадим перестает их сравнивать. Целует Олега, заполошно гладит по спине, плечам, вздрагивает от горячих пальцев между лопаток, растворяется в Олеге, ведет языком по ровной острой кромке зубов. Вжимается в бедро членом — ну да, извини, но на тебя мгновенно встает, сам виноват, ты себя вообще видел?.. Олег в его руках вздрагивает, замирает на пару секунд, и Вадим успевает подумать: переборщил, спугнул, сейчас Олег даст заднюю и спишет все на усталость и алкоголь. Но Олег углубляет поцелуй, лезет языком Вадиму в рот и сам трется бедром о его стояк, тихо постанывает от удовольствия. Пиздец, ну пизде-ец. Вадиму остатки самообладания сносит. К черту все, к черту! Он рваным движением дергает тюль в сторону и усаживает Олега на подоконник, вжимает спиной в окно и лезет руками под бадлон, добирается наконец до голой кожи, до каменных мышц, зубами оттягивает воротник. Олег сжимает коленями его талию, выдыхает рвано и кладет ладони ему на щеки, тянет к себе, целует. Стекло вздрагивает от залпов салютов, и Вадиму кажется, что гремит у него в голове. Он трогает Олега беспорядочно — грудь, ключицы, бедра, пах… Голова кружится от запаха сигарет, въевшегося в кожу Олега, от торопливых прикосновений в ответ. Пальцы подрагивают от нетерпения, когда он расстегивает ширинку Олега. Дергает брюки вниз, и тот, упершись ладонями в подоконник, приподнимается, помогая ему. — Вад, — выдыхает. Вадим останавливается, сжимая пояс брюк, поднимает взгляд. Вот это — уже слишком, да? Но мы ведь так долго топтались друг вокруг друга в нерешительности. Я — так вовсе целую вечность. Знаю теперь, что промедление — смерть, настоящая, не фигуральная. И все-таки — слишком? Зрачки Олега — огромные, хоть в комнате и светло. — Нельзя? — тихо спрашивает Вадим. Олег кладет руку ему на ладонь, гладит костяшки, и Вадим осознает, что стиснул кулаки на поясе брюк уже до судороги. — Можно, — торопливо отвечает Олег. — Только я… Быстро. Давно не… — смолкает, кривит губы в смущенной улыбке. Вадим расслабляет пальцы, отпускает наконец брюки. Ловит ладонь Олега, целует и наклоняется, прижимаясь щекой к члену через ткань нижнего белья. Горячий, твердый. Во рту моментально скапливается слюна. Сколько раз он представлял это, пока надрачивал себе в кабинках туалета, сколько раз просыпался со стояком после смазанных влажных снов. Не хотел просто выебать — хотел любить. Он вытаскивает член из трусов и сжимает крепко — не сон, нет, все реальнее некуда, хоть от происходящего в башке полный бардак. Олег сдавленно мычит и пытается свести ноги, упирается коленями ему в плечи. Вадим успокаивающе шикает — а у самого от нетерпения аж руки дрожат, — целует, как последний дурак-романтик, внутреннюю сторону бедра и наконец припадает губами к влажной головке, осторожно берет в рот и чуть не кончает, когда Олег гортанно стонет в голос. «Пиздец. Ты, Волков, — полный пиздец», — пульсирует в висках. Вадим насаживается на член глубже и свободной рукой сжимает себя через одежду, крепко зажмуривается, затем тут же смотрит наверх, ловит поплывший взгляд темных, почти черных глаз. Олег тянется к нему, проводит пальцами по щеке, и от мягкого прикосновения Вадима размазывает, он вздрагивает весь, ласкает, пытаясь показать, как же много для него их близость значит. Не по пьяни, не потому, что больше не с кем в полупустой необжитой квартире — нет, потому что хотел именно с Олегом. Пускает за щеку и медленно скользит языком, а Олег касается лица там, где кожа натянулась от упершейся в слизистую головки. Ноги лежат на плечах Вадима, и он проводит по голеням, бедрам, вмещая в простое прикосновение всю свою нежность. Да, мало, неумело — Вадим не привык с душой нараспашку, — но с Олегом невозможно грубо и быстро. Слишком томяще-сладко тянет под ребрами. Олег рвано выдыхает, ловит в плен бедер, и Вадим вечно хочет оставаться между ними, хотя знает — такие сильные, что могут задушить. И пускай… Он ощущает легчайшую дрожь мышц, плотнее берет член. Ему бы потянуть время, взять легонько, но челюсть сводит от желания — наслаждается Олегом, хочет всего до конца, — и пускает глубже, почти давится. Олег с силой сжимает ноги и стонет так надсадно, что Вадим старается изо всех сил, не отстраняется, держит во рту — и бьет на язык терпко. Дышит носом. Сглатывает, хотя никогда этого не любил. И, наконец отпустив, прижимается губами к бедрам, исступленно покрывает поцелуями, даже, кажется, бормочет в горячке: Олег, Олег, Олег. Его душит острая нежность: хочется выцеловывать каждый сантиметр тела Олега и лизаться, как глупая псина. Вадим притирается щекой к бедру и думает: не испытывал такого лет сто, совсем как восторженный мальчишка. А еще Олега щеночком зовет… Он поднимает глаза — от выражения лица Олега хочется застонать, настолько тот сейчас хорош, хоть картины пиши: абсолютно размазанный, расслабленный, открытый. Такого Олега только взять под бедра, отнести в кровать и любить, пока силы не кончатся. Вадим выпрямляется, вжикает молнией на брюках и мягко отводит руку Олега, когда тот, спохватившись, рассеянно тянется к его паху. Усмехнувшись, Вадим целует в уголок губ почти целомудренно, обхватывает свой член и дрочит на сухую резко, с силой сжимая. Олег не сопротивляется, слабо мычит ему в губы, и Вадима током прошибает от этой потрясающей вибрации, от прикосновения колен к плечам — задрал ведь длиннющие ноги свои на подоконник… Ему хватает пары-тройки секунд, чтобы выплеснуться Олегу на бедра. Выплеснуться — и замереть в миллиметре от губ с одним дыханием на двоих, с замиранием сердца, с праздником на расцвеченных фейерверками улицах за окном. Глупый рот складывается в улыбку, выговаривает слова: — С Новым годом. Олег с коротким смешком отвечает: — С новым счастьем. Ты — счастье, едва не отвечает Вадим, но прикусывает язык. Еще рано. Но он обязательно скажет. Будет любить вдвойне, так же сильно, как любил отца Олега, и даже сильнее, и будь рай реален — Давид вряд ли бы осудил, глядя сверху. Вадиму смешно с самого себя от наивно-возвышенных мыслей, но, обнимая Олега, ощущая горяченную ладонь меж лопаток, он впервые за долгое время думает: я все делаю и — самое главное — чувствую правильно.