Разбаловать

      Шан Цинхуа никогда не думал, что его можно разбаловать. Не потому что тот был неискушенным и готовым препятствовать любым чрезмерным благам, скорее наоборот. Никто просто напросто не был готов за обе жизни дать ему больше нужного, иногда не доходя даже и до планки «необходимо». Донаты с новеллы делятся на три части: еда, квартира, мелочи. Раньше последним пунктом были «личные расходы», но через какое-то время называть так базовые предметы одежды и гигиены стало уже невыносимо. Откладывать на что-то не было возможности, да и смысла тоже. Выход в интернет помогал закрыть все гештальты, а богатое воображение перед сном уносило и на море, и в горы, стоило только захотеть. Оба детства тоже шли исключительно вровень, без голодовок, но вкусности исключительно в праздник. Новая одежда, если старую совсем носить невозможно; игрушки – излишество, можно часто не покупать, тем более гулять на улице полезно, а там занятие само тебя найдет. В первые дни после вступления в ряды адептов Шан Цинхуа думал, что теперь он близко к странному понятию «разбалованный». Еды много, одежда новая, меч выдали, кровать удобная, книги доступны, но спустя неделю пришло осознание, что он лишь поднялся со ступени «можно выжить» на ступень «можно жить». Хотя порою будни на пике Андин казались ничем иным, как выживанием. Тренировки, изучение техник, поручения и вместе с этим Шан Цинхуа, тогда еще Шан Хуа, пытался изучать сверх того, что им было сказано, дабы стать Горным Лордом. Еда едва восполняла потраченные силы, сон на кровати стал коротким, одежды у всех одинаковые, хороший меч ещё предстоит получить, книг слишком много, и с каждым днём осознание своей слабости накатывало сильнее. Служба у Мобэй-цзюня окончательно убедила его в нынешнем статусе «лишь бы выжить». Жизнь двойного агента выматывала не на шутку, каждый день перед недолгим сном в голову червём въедалась мысль о его раскрытии, а нечастые миссии перекрывали с лихвой промежутки своей сложностью. Даже редкие, весьма неплохие вознаграждения от Мобэй-цзюня не покрывали ущерб, принесённый чередой заданий. Долгожданное восхождение на место Горного Лорда пика Андин успокоения и довольства тоже не принесло, лишь мимолётную радость, идущую рука об руку с осознанием всей ответственности, упавшей на плечи.       Потом появился Шэнь Цинцю или, вернее сказать, Шэнь Юань в его теле. Вместе с ним в жизнь пришли долгие, но редкие разговоры; далёкое от идеала, но понимание. Говорят, пока не начнёшь есть, не поймёшь, насколько ты голоден, и после первого разговора с Шэнь Цинцю до Шан Цинхуа в полной мере дошло значение этих слов. Он устал болтать сам с собой, бояться заикнуться лишний раз при Мобэй-цзюне и обронить компрометирующую фразу при ком-либо другом из секты. Болтать без умолку о своих мыслях было приятно, невзирая на перспективу получить веером по голове. Это невинное допущение перетекло и в его общение с Мобэй-цзюнем. Шан Цинхуа стал говорить в разы больше, чем прежде, часто отдёргивая себя на середине предложения, вспоминая с кем ведёт пространные речи. Боязливо оглядывался, каждый раз натыкаясь на пристальный взгляд. Глаза Мобэй-цзюнь в такие моменты щурил, и аура опасности вокруг него казалась осязаемой, Шан Цинхуа неразборчиво тараторил в ответ извинения и ускорял шаг, не замечая этого. Верхом радости и довольства стало завершение всей нервотрёпки с Ло Бинхэ и Шэнь Цинцю. Он правда был рад за них и за свою собственную жизнь, которую удалось чудом сохранить. Пусть «чудом» и были десятки лет беспроглядного труда и упорства. Возможность и дальше жить в собственноручно прописанном мире казалась Шан Цинхуа по меньшей мере благословением. И в момент побега от Мобэй-цзюня перспектива возвращаться ему не нравилась, как бы он себя ни уговаривал. Годы, прожитые в новой жизни, казались намного роднее, чем времена в настоящем, которые уже и «настоящим» то назвать нельзя. Он иногда забывал собственное имя, уже не реальное, а прошлое, настолько далёкое, что воспринимается фальшиво.       Из привычного русла серой необходимости всё вытекло в день его спасения от Лингуань-цзюня. Сболтнув лишнего, Шан Цинхуа, сам того не ожидая, получил кивок на просьбу и, чуть погодя, более утвердительное согласие на словах. Он мог бы попросить золото, артефакт или отпуск, но столь личная просьба о готовке казалась едва ли не интимной по прошествии пары часов. Вместе со стуком тарелки о стол раздалось ещё два неслышимых: трещины на стене напускного безразличия Мобэй-цзюня и хруста рамок скованности Шан Цинхуа. Обладатели самостоятельно выстроенных ограничений не смогли сразу распознать изменений и долго тянули привычную лямку взаимоотношений, только без такого же привычного рукоприкладства. Границу переходить боялись оба. Шан Цинхуа не привык получать больше минимума и молчал, принимая крохи теплоты, появившейся в их общении. А Мобэй-цзюнь, привыкший к предательствам и интригам, не знал, как действовать рядом с тем, кто не раз доказал свою верность. Поворотным пунктом стал привычный для них вечер в кабинете Мобэй-цзюня, где Шан Цинхуа, не отрывая взгляда от бумаг, говорил, умудряясь при этом безошибочно писать письмо кому-то с восточных земель. Схема всех писем была выучена наизусть за годы и доведена до автоматизма: меняй иероглифы имен, а остальное для всех одно. Вместе с однотипными заготовленными текстами вежливых обращений, Шан Цинхуа научился подражать аккуратному, но размашистому почерку Мобэй-цзюня. На Андин он всегда писал мелко и собранно, экономя бумагу, тушь и доли секунд на каждой линии, во дворце же можно марать бумагу вдоволь. Шан Цинхуа казалось, что сейчас его поддельный почерк примут за настоящий почерк Мобэй-цзюня с большей вероятностью, нежели наоборот, слишком много бумаг он написал и подписал. Необдуманно он поспешил высказать свое предположение, но стоило закончить фразу, как нахлынуло понимание собою сказанных слов. Текст перед глазами поплыл, заявление и формулировка сказанного была столь фривольна, что её не оправдать ни потеплевшими отношениями, ни собственной глупостью. Шан Цинхуа по привычке прижал плечи чуть ли не к ушам и мысленно позавидовал опоссумам, что легко притворяются мёртвыми. Перспектива упасть в обморок казалась весьма заманчивой, но нутро подсказывало о крайней тупости данной затеи.       — Почему замолчал? — в повисшей тишине спросил Мобэй-цзюнь.       — Потому что я ляпнул лишнего? — неуверенно промямлил в ответ Шан Цинхуа, сильнее сгибаясь над столом. — Я не имел в виду чего-то дурного, Мой Король. Мне показалось это забавным… — он замялся, не зная, как закончить свою речь.       — Продолжай, — потребовал Мобэй-цзюнь быстрее, чем Шан Цинхуа успел что-нибудь придумать.       — Что именно? — спросил он, пытаясь перевести тему.       — Говорить, — ответил Мобэй-цзюнь удивительно спокойно, после того, как Шан Цинхуа на него посмотрел, чуть тише добавил: — Нравится тебя слушать.       В тот день их отношения перестали вязко и тягуче капать точно пек¹, а полились, как вода из родника, что обжигает своим холодом, но этим всегда и приятна. Большая часть маленьких допущений из памяти стёрлась, Шан Цинхуа помнил лишь то, что ему стали позволять больше едва ощутимых прикосновений, а потом он, зажатый меж стеной и Мобэй-цзюнем, сбивчиво тараторил признание, которое репетировал несколько месяцев, даже не думая в самом деле произносить его. Допущение за допущением, момент за моментом и вот продрогший посреди заседания Шан Цинхуа сидит раскрасневшийся от смущения на коленях Мобэй-цзюня, закрываясь от пристальных, въедливых взглядов демонов меховым плащом. Неловко и, быть может, даже стыдно, восседать на коленях короля во время того, как тот общается с подданными, а ты, будучи секретарём, по-хорошему должен записывать всё сказанное, а не только тезисами черкать просьбы, потому что расположение не позволяет сделать большее. Однако это только возможно. Пресловутую неловкость давило то, что теперь он в полной мере мог понять, каково быть избалованным. В его случае – вниманием. Мобэй-цзюнь не разговорчив, но охотлив до контакта, его прямолинейность ясна даже без слов, поэтому окружающая их кучка демонов может лишь смотреть враждебно, ещё не осознавая, что за такую провинность тоже следует наказание. Собственничество — это непривычное для Шан Цинхуа чувство, равно как и все, что он испытывает рядом с Мобэй-цзюнем. Он понимает, что эти ощущения взаимны, Мобэй-цзюнь тоже находит в нем, Шан Цинхуа, всё, что долгие годы было словно сокрыто. Ласка, внимание, доверие, забота – это столь необходимые любому живому существу чувства были им незнакомы слишком долго.       Шан Цинхуа разбаловали, поэтому он ведёт рукой, сокрытой под плащом вниз по рёбрам Мобэй-цзюня, поддевая пальцами пояс одежд. Ему за это ничего не будет, кроме поощрительного взгляда, который пару месяцев назад он мог бы спутать с укоризненным. Все присутствующие чувствуют изменения в атмосфере, начинают говорить быстрее, мысленно вычеркивая самые неважные сейчас темы. Никому не говорят проваливать как можно скорее, но все это понимают. Один из демонов мямлит непонятливо про поставки товаров с юга и формальный обмен дарами в знак шаткого мира. Мобэй-цзюнь на это молча кивает, а Шан Цинхуа вынужден убрать руку из-под чужих одежд и спешно записать сказанное. Иероглифы по свитку скачут, а тушь, капая, оставляет кляксы по краям, писать сидя на коленях неудобно, но перспектива с них слезать кажется более неприятной, чем дальнейшие попытки разобрать записанные собою же слова. Он тянется вниз к столику, дабы вновь обмакнуть кисть, рука Мобэй-цзюня несильно сжимается у него на бедре, словно говоря, что упасть ему не дадут. Выпрямившись, Шан Цинхуа быстро взглянул на собравшихся, прикидывая, сколько времени ещё ему придётся терпеть пытливые, недовольные взгляды. Около получаса и их оставят в покое, он подавил облегчённый вздох, стараясь в очередной раз не переходить давно стёртые границы субординации. Нетерпеливо поёрзал, продолжая с поразительным вниманием слушать сухой монолог со стороны. Надо провести переговоры с очередным главой клана, что предлагает взамен на покровительство то ли свою дочь, то ли сына – Шан Цинхуа так и не понял. Он мог бы испугаться, услышав подобную фразу, приревновать, накрутить себя, осознавая, что есть более выдающиеся кандидатуры на место подле Мобэй-цзюня. Но тот, словно заранее предугадывая ход мыслей Шан Цинхуа, подтянул его ближе к себе, заставляя практически завалиться боком на свою грудь, одним этим действием показывая, что в дальнейшем не намерен даже слышать подобные недвусмысленные предложения. Шан Цинхуа разбаловали, сильно и безвозвратно, каждый день давая понять, насколько он важен. Быть разбалованным весьма приятно, кажется, он начинает понимать Шэнь Цинцю и его возросшие прихоти.       — На этом всё, — торопливо добавил в конце своей речи демон, которого слушали последним.       — Хорошо. Думаю, это займёт около двух недель, — продолжая записывать, ответил Шан Цинхуа.       Молча Мобэй-цзюнь махнул в сторону выхода рукой, на которую опирался подбородком до этого. Избавившись от надоедливых взглядов Шан Цинхуа прильнул ближе, все ещё стараясь дописать, однако писать на весу и лёжа стало невозможно. Привычным движением сунув кисть в пучок на манер шпильки, он чуть потряс в воздухе свиток, помогая туши просушиться быстрее, и, убедившись, что и без того расплывчатые иероглифы не утекут дальше, откинул его в сторону. Свиток со стуком приземлился на стол и, разматываясь, покатился, громко ударившись о пол. Звук эхом раскатился в опустевшем помещении, троекратно отражаясь от стен, Шан Цинхуа, уткнувшись носом в шею Мобэй-цзюня, страдальчески простонал, он не думал, что выйдет так шумно. Мобэй-цзюнь в ответ на это лишь усмехнулся, прижимая его к себе и сильнее кутая в плащ. В помещении тихо, уставшие после спешного заседания и несметного количества дел до этого оба сидели неподвижно, нежась наедине друг с другом, своеобразно восполняя запас энергии. Ни шороха одежд, ни чужих разговоров, ни шума ветра или хруста снега под ногами — нет ничего, кроме размеренного дыхания. Первым идиллию нарушил Шан Цинхуа, неожиданно начав приглушённо смеяться.       — В следующий раз, если потащите меня к себе на колени, Мой Король, не оправдывайте это тем, что я замёрз, — в перерыве между смешками сказал он.       — Ты замёрз.       — Замёрз, — согласился Шан Цинхуа. — Но обычно вы ограничиваетесь передачей ци, а не кутаете, вдобавок не снимая, в собственный плащ.       — Ты против? — спросил Мобэй-цзюнь весьма пугающим голосом, ярко контрастирующим с его нежными движениями рук по спине.       — Вовсе нет, — обвивая шею руками, ответил Шан Цинхуа, потянувшись за поцелуем. — Надо проанализировать сказанное и организовать то, что возможно, и мы свободны на ближайшие дни, — отстранившись от прохладных сухих губ, сказал он.       — Нет.       Не успев задать ни одного вопроса, Шан Цинхуа удивлённо, неразборчиво пропищал, хватаясь за плечи резко поднявшегося Мобэй-цзюня с ним на руках. Плащ остался лежать на троне, ранее расстёгнутый, чтобы закрыть собой двоих. Так же резко развернувшись, Мобэй-цзюнь аккуратно посадил его обратно, а сам, облокотившись на руки, навис сверху. Непонимание сменилось довольной улыбкой, Шан Цинхуа положил ладонь ему на затылок, притягивая ближе. Вопреки ожиданиям, Мобэй-цзюнь быстро поцеловал его в уголок губ, сразу начав спускаться к шее. Руками он развязал пояс, неторопливо подбираясь к голой коже, сокрытой множеством слоёв ткани. Он всегда намеренно растягивал удовольствие, словно пытаясь наиграться перед самым интересным, вдоволь наслушаться томных вздохов перед началом чего-то большего. Медленные осторожные движения проходились аккурат по самым чувствительным местам тела Шан Цинхуа, распаляя, от чего контраст их температур ощущался в разы ярче. Ему ничего не остаётся, кроме как, забравшись руками через вырез на груди, гладить шею и плечи Мобэй-цзюня, принимая всю даруемую ласку. Одежды Шан Цинхуа распахиваются, чуть съезжая с одного плеча, которое остаётся пока что без внимания. Прикусывая кожу, Мобэй-цзюнь оставляет на его оголенном торсе дорожку из розоватых следов. Одной из рук он оглаживает внутреннюю часть бедра, не отрывая губ от рёбер. Мобэй-цзюнь вырисовывает пальцами круги, заставляя покрываться мурашками от ощущений даже сквозь штаны, потом кладет руку на пах, чуть сжимая, и слышит первый рваный стон, служащий началом более активных действий.       Штаны в пару привычных движений были спущены до середины бедра Шан Цинхуа, Мобэй-цзюнь развел его ноги в стороны. Оставляя руки на коленях, он несильно сжимает их, надавливая пальцами прямо на нервы, Шан Цинхуа от этого слабо дергается. Прикусив напоследок кожу на шее, Мобэй-цзюнь сел меж разведённых ног, сразу наклоняясь к члену, но не касаясь его, дразня собственным дыханием. Игра без проигравших, но с победителями, где ведущий игрок всегда один и намеренно растягивает время, ловя каждую реакцию со стороны. Шан Цинхуа почти сразу начинает скулить, бормочет негромко просьбы продолжить, но сам не направляет, послушно ждёт действий. Не желая больше тянуть, Мобэй-цзюнь проводит языком вдоль члена, кончиком языка обводит головку. Берёт в руку, помогая себе, вновь пару раз проходится вдоль языком, и после сразу полностью берёт в рот, замирая. Сдавленно простонав, Шан Цинхуа закусывает ребро ладони, второй рукой сжимая плащ под собой. Сглотнув накопившуюся слюну, Мобэй-цзюнь двигает пару раз головой вверх и вниз, выпускает член изо рта, но не отстраняется.       — Цинхуа, убери руку, — медленно отводя от лица руку, Шан Цинхуа смотрит вниз, мычит сдавленно, протестующе, но кладет её ему на голову. — Молодец.       Мобэй-цзюнь ведёт по скользкому от слюны члену вверх-вниз, не отрываясь, смотря на лицо Шан Цинхуа, что всегда реагирует на прикосновения ярко и честно. Сам же Шан Цинхуа до боли в суставах сжимает кулаки, любя и ненавидя свое тело за такую реакцию. Ему хорошо, безумно хорошо. Тело распирает от тепла, чувствовать на себе прохладные прикосновения одно удовольствие. Контраст, способный вознести на небеса и без самосовершенствования. Он опускает голову чуть вниз, сталкивается взглядом с Мобэй-цзюнем и, лишь от того как на него жадно смотрят в ответ, стонет протяжно. Продолжая водить рукой то сжимая член сильнее, то практически отпуская, Мобэй-цзюнь прервал зрительный контакт, укусил нежную кожу бедра. Шан Цинхуа вновь стонет, откидывает голову назад, благодаря меховому вороту плаща чудом избегает удара головой о твёрдую спинку кресла. Тело мелко трясёт от ощущений, стоны множатся, эхом отражаясь от стен, слышать себя неловко, и он вновь прикусывает руку, заглушая звук. Мычит тихо, в глазах скапливаются слёзы, Мобэй-цзюнь провёл языком по головке, но, не услышав привычного звонкого стона, остановился.       — Цинхуа, — сказал он, в интонации угроза, не кажущаяся теперь опасной, а скорее соблазняющей. — Руки.       — Это неловко, Мой Король.       — Должен был привыкнуть, — с едва заметным смешком отвечает Мобэй-цзюнь. — Не смей молчать, Цинхуа. — Он облизал головку члена, кончиком языка проходя по уретре. — Ты понял?       — Да, Мой Король, — растягивая гласные ответил Шан Цинхуа, судорожно вздохнув в конце.       Мысли как безумные начинают летать в его голове, когда Мобэй-цзюнь вновь берёт в рот член во всю длину. Приятно, пальцы сводит от наслаждения, но слишком мало. Шан Цинхуа бёдрами толкается вверх, желая получить больше, чем окружающие его стенки рта и едва двигающийся из стороны в сторону язык. Прижав бедра обратно, Мобэй-цзюнь мычит, посылая по телу приятную вибрацию и наконец-то начинает двигаться, принося такой желанный контакт. Рука Шан Цинхуа вновь тянется к лицу, но он вовремя себя одёргивает, кладя её на затылок Мобэй-цзюню, слегка сжимая чёрные пряди волос. Дальше он ощущает себя смутно. Чувствует руку на своём боку, гладящую нерасторопливо, заставляющую выгибаться вперёд. Чувствует, как Мобэй-цзюнь редко рвано выдыхает, воздух щекочет низ живота, стягивая все ощущения куда-то в район груди. Чувствует, как нарочно сбивается темп, становясь то чересчур быстрым, то слишком медленным. Шан Цинхуа чувствует всё, но ничего конкретного. Он сам будто сжался всеми ощущениями в собственной груди, не зная, как реагировать на предоставленные ласки, не зная, что можно ощущать помимо наслаждения и надо ли вовсе ощущать что-то ещё. Шан Цинхуа гулко стонет, вновь пытается толкнуться вперёд, хочет быстрее получить желаемое и Мобэй-цзюнь позволяет, начинает двигаться быстрее, но останавливается на одном темпе, не сбиваясь с него. Руку с талии перемещает на грудь, оглаживают пальцами, лишь неуловимо проходя по самым желанным местам, точно и не прикасаясь вовсе. Нежащая слабость в теле заменяется слабой дрожью, на которую Шан Цинхуа не успевает среагировать. Громко простонав, он расслабленно откидывается назад, дышит рвано, часто, кислорода вокруг будто и нет вовсе. Перед глазами всё плывёт, он смаргивает слёзы от наслаждения и смотрит вниз. Мобэй-цзюнь взъерошенный, со сбитой на бок причёской, взгляд голодный, сглатывает и смотрит Шан Цинхуа прямо в глаза. Сидит в его ногах, на подбородке блестит слюна, а сам он выглядел столь довольным, что казался едва ли реальным, Шан Цинхуа вновь подумал, что его разбаловали. Разбаловали вконец раз и навсегда. Но раз ему позволяют, то стоит продолжить.       — Отнесёшь до кровати? — спрашивает Шан Цинхуа, ладонью утирая слюни с лица Мобэй-цзюня. Тот фыркает довольно и кивает.