Покойник должен переночевать дома

Парадный костюм, купленный, наверное, ещё для выпускного на талоны в «Берёзке», лакированные тупоносые туфли с пряжками, галстук и новенькая белая рубашка. Такая белая, отглаженная кем-то из соседок на скорую руку, а заломы на ткани всё равно видны. Спокойное лицо, немного уставшее, с провалившимися щеками. Игорь не видел прежде отца таким. А теперь не может насмотреться, понимая, что видит родное лицо в последний раз. Константин мог быть уставшим, раздражённым, довольным, всё зависело от того, как прошла смена. Его лицо всегда было подвижным, а может, так казалось Игорю из-за рваного шрама под левым глазом. А теперь оно неявственно спокойное. Неживое. Две табуретки, да ящик — вот и всё. В жухлом, грязно-жёлтом свете огромная квартира казалась не больше кладовки. Свеча, кривая, оплавившаяся, лила горячие слёзы на дно гранёного стакана, закрывая старый чёрный нагар. Сквозь мутные стенки просматривались слои уже прогоревших — электроэнергию в их районе выключали часто, а свечи было днём с огнём не найти. Вот такой каламбур. Но для такого случая нашлось с десяток. Всем домом собирали. Прогорит последняя и станет страшно — «братки» дом обходили стороной, а теперь нагрянут. — Что же это творится? — вздыхала соседка с первого этажа, комкая в узловатых пальцах застиранный мокрый платок. — Горе-то какое! — Да как же так? — в тон ей твердили соседи снизу, оставляя свечи на подоконнике. А как так? — Игорь провожал их мёртвым взглядом, мечтая, чтобы они оставили их в покое. — Игорёк, Игорё-ок, — позвал дядя Федя, присев на колено перед вихрастым мальчиком. Серые глаза смотрели внимательно. Прокопенко дрожь пробрала — слишком спокойным был взгляд. Но белые дорожки высохших слёз утверждали обратное. — Мне к Лене в больницу надо, я… — мужчина посмотрел поверх его плеча, — утром приеду. Идёт? — Идёт. И вот, стемнело. Пришлось зажечь свечу. А за ней ещё одну. Ещё и ещё. Знакомая до последней вылезшей пружины яма в диване стала пристанищем на всю ночь. Тёплые бока стакана-подсвечника грели задеревеневшие пальцы, а бьющий в нос запах тающего воска щекотал нюх. Игорь крепко зажмурился и ощутил, как с ресниц на щёки стекает надоедливая соль. От неё чесались глаза, но он не хотел выпустить из рук единственный источник света. В окно ударил шквалистый ветер, и мальчик подпрыгнул. Несколько капель горячего воска попали на пальцы. Игорь зашипел и очнулся от транса. Он один в тёмной квартире, ждёт возвращения запаздывающего отца со смены. В непогоду отец мог прийти и под утро. Утро? Дыхание перехватило. Крошечный пятачок света в дрожащей ладони выхватывал из цепкой хватки тьмы только половину самого Игоря, но не больше. А что там, впереди, он и так знал. Две табуретки и обтянутый красным ящик. Крышка — в прихожей. Игорь вдруг понял, что совсем один. Наедине с мертвецом. К горлу подкатила тошнота, а тело стало ватным. Он прикусил нижнюю губу, чтобы не закричать. Стакан со свечой выпал из ослабевшей ладони. Под ноги Игорю выплеснулся воск, пачкая носки, и свеча погасла. Свет на улице не горел, фонари давно разбили, и никто не торопился заменить лампы. Но Игорь видел, так отчётливо видел знакомый профиль, будто висящий между полом и потолком. Видел и силуэт длинных ресниц. Они трепетали. — Игорь? Игорь? — его били по щекам, а после в лицо плеснули воды. — Блядь, почему все ушли? Какая сука оставила его одного в квартире?! Раскрасневшееся лицо дяди Феди было первым, что мальчик увидел серым утром. — Игорёк… — Фёдор Прокопенко хрипнул, когда в него вцепился подросток и затрясся в рыданиях. В квартиру заходили люди с работы отца, такие же серые, как это утро. Они подняли себе на плечи ярко-красный гроб и вынесли из квартиры. — Тише, тише… На кладбище ехать надо… — Фёдор чувствовал себя последней мразью, когда говорил это. — Хочешь, останешься в машине. — Я поеду. — хлюпнул Игорь, понимая, что пережил ночь. Ведь покойники должны переночевать дома.