stay, please (to love the moon)/останься пожалуйста(любить луну)

Изуку всегда считал утро унылым. Восход солнца, пастельные желтые и оранжевые тона крадут красоту ночного неба. Он думает, что именно поэтому он здесь, сейчас, когда ночь уступает место солнцу. Солнце всегда казалось бледным по сравнению с луной. Изуку говорили, что ничто не горит ярче солнца. Но солнце — это всего лишь звезда. Луна… Луна — это зрелище. Должно быть, забавно видеть ребенка, которому всего одиннадцать лет, на крыше здания. Обычный парень, с черными корнями и зелеными волосами, большими-большими глазами и слезами, струящимися по его веснушчатым щекам, сравнивающий восход солнца с ночным небом. Но никто не знает, что он здесь. А даже если бы и знали, им было бы все равно. Он идет за своими ботинками, этими чертовски яркими, неуклюжими кроссовками. Идеально подходит для его ног, немного больше, чем у всех остальных, с этим чертовым гребаным суставом на ноге. Сначала шнурки, маленькие заячьи ушки, которые он часами пытался завязать самостоятельно. Вспышка цвета привлекает его внимание. Изуку вздрагивает, падает назад и почти теряет равновесие. Он поднимает глаза. Есть мальчик. Мальчик с волосами, пушистыми и большими, вьющимися локонами, которые беспорядочно обрамляют его лицо. Вот он стоит на выступе, прямо перед перилами. Вот он стоит там, где стоит Изуку, уставившись на асфальт и задаваясь вопросом, милосердна ли смерть, задаваясь вопросом, могла ли жизнь когда-либо быть для кого-то столь жалкого, как он. — Эй! — Кричит Изуку, сердце колотится, когда мальчик немного пошатывается, прежде чем обернуться. (В памяти он безлик. Просто копна кудрявых, очень кудрявых волос.) Ему кажется, что мальчик моргает, глядя на него заплаканными глазами; испуганный. Его губы шевелятся, и с них слетают слова, но Изуку их не слышит. Вместо этого он слышит себя, отчаянную мольбу, царапающую его горло, небо, причиняющую боль зубам. Ему кажется, что он изрыгает смолу, яд и кирпич. — Не делай этого! — Это странно. Когда эти слова звучат криком, они эхом отдаются в его собственной голове, как отчаянная мантра, которая никогда не сорвалась с его языка. Мальчик с вьющимися волосами снова что-то говорит, но Изуку слышит только свой собственный голос. Его собственный, жалкий голос. — Пожалуйста. Подожди… Почему Изуку это вообще волнует? Почему он должен это делать? Изуку здесь, и это он, на краю пропасти, надеясь пасть от Божьей милости и шепота сатаны. Как неприятно быть так близко и в то же время так далеко. Упущенная возможность для его врат к миру и обещанию безмятежности.

‘Как досадно’.

Он слышит это, знакомую икоту, заедание букв, ломаные слоги, произносимые сквозь слезы, произносимые с болью. — Я, я… — мальчик заикается, и его слова вырываются как путаница букв, беспорядочных мыслей. Наконец, он произносит все теми же ломаными слогами: — Я знаю… Я знаю, что все теряют друзей, но я-я действительно думал, что он останется рядом со мной, н…н-но. — Мальчик сжимает руки в кулаки, теряя голос, когда он сдерживает новый поток слез. Изуку задается вопросом, есть ли на его ладонях шрамы в виде полумесяцев, зеркальное отражение тех, что у Изуку. — Но он действительно… он действительно и… и…и-имел в виду я-это, когда сказал, что я-все кончено. Он, он н-нарушил наше обещание, я… — Эх, ты, должно быть, издеваешься надо мной! — Изуку в ярости обрывает мальчика. — Почему ты вообще здесь?! Придут другие люди, придут другие друзья! У тебя все ещё есть жизнь, у тебя все еще есть твои увлечения и целый мир, который нужно открыть, мир, который у тебя ещё не отняли! И ты собираешься что?! Выброситься из здания из-за какого-то дерьмового друга! За какое-то нарушенное обещание? ‘Чудо-дуэт’, — прошепчет призрак — горько, горько, горько. Горько и грустно. Мальчик с вьющимися волосами шмыгает носом и медленно, осторожно сходит с уступа, прочь от манящего асфальта. Солнце встает у него за спиной, окрашивая небо в эти пастельные тона. Несмотря на то, что Изуку всегда предпочитал ночное небо, он не может не восхищаться красивыми цветами этим утром. Часы будут тикать до тех пор, пока солнце не станет самым ярким, а небо станет полностью голубым. Сегодня облаков нет. Только солнечные лучи и солнечный свет. Изуку будет слушать — в эти тикающие часы — как мальчик рассказывает ему историю о потерянном друге. Кто-то с малиновыми глазами и дьявольской улыбкой. Кто-то, кто произносил слова так же громко, как взрывы, которые тянулись за ними. Кто-то, чье присутствие требовало похвалы, требовало праведности. Кто-то, кого он когда-то любил как брата. Тот, кто, как он клянется, вырастет сильным и храбрым. Кто-то, про кого он думает с уверенностью, он станет одним из величайших героев на сегодняшний день. С тихим гневом Изуку задается вопросом, перестанет ли мальчик когда-нибудь любить этого друга. Друг, который причинял ему слишком много боли слишком большим количеством кулаков и маленькими шрамами, чтобы соответствовать. Мальчик скажет ему, что наивность могла завести его так далеко, и что сегодня, когда друг пнул его в живот и смотрел, как он тяжело дышит на тротуаре, это поразило его, как поезд, идущий слишком быстро, со сломанными тормозами и мертвым проводником. С ними официально, навсегда, покончено. Нарушенное обещание. — Спасибо, что выслушал, — прошепчет мальчик и бесшумными шагами уйдет. (Исчезнет, безымянный вслед за ним, в памяти.) Мальчик с вьющимися волосами живет еще одним днем.

+

Изуку Мидория наблюдает за восходом солнца, ожидая еще одного прекрасного утра.

+

На этот раз луна вышла из-за горизонта. Прошло всего три месяца, а Изуку только что исполнилось двенадцать. Никакой вечеринки не было. У Изуку нет друзей. Три часа ночи — прекрасное время, любимое время Изуку ночью. Здесь никогда не бывает тихо, но он обнаруживает, что это всегда самое тихое время ночи. Есть стихотворение, которое он прочитал в своем учебнике литературы, стихотворение о солнце и луне.

‘ Расскажи мне эту историю

о том, как солнце

так сильно любило луну

оно умирает каждую ночь

чтобы позволить ей дышать ’

Это прекрасное стихотворение. Изуку задается вопросом, будет ли когда-нибудь кто-то, кто будет любить его так, как солнце любит луну. Это прекрасное стихотворение, и Изуку любит луну за это еще больше. Чернильное ночное небо, облака, которые кажутся почти черными, серебро лунного света, которое блестит, радужное и завораживающее. О, какой потрясающей, должно быть, должна быть луна, чтобы быть так безраздельно любимой чем-то столь неумолимым, как солнце. Ночной воздух свежий, немного теплый, так как приближается лето. Он с легкостью снимает ботинки, шнурки у него уже развязаны. Дует легкий ветерок, который он может почувствовать только сейчас, находясь высоко на крыше. Его глаза закрываются, всего на несколько секунд, когда он представляет, как будет ощущаться ветер, который будет трепать его волосы и одежду, когда он упадет. Гораздо сильнее, вероятно, с молитвами ни о чем в конце падения. Он открывает глаза, чтобы посмотреть на луну в ожидании того, что должно стать его последним прощанием, когда на самом краю стоит еще один человек. (Как и много ночей назад с мальчиком и его кудрявыми волосами, он просто появляется. Он невысокий, выглядит молодым, выглядит потерянным, держится за перила, хватка ослабевает. И снова Изуку не слышит ничего, кроме эха собственного голоса. — Подожди! — Он кричит: — Подожди! Остановись! Подожди! Хватка мальчика снова усиливается, и он оборачивается. На самом деле он всего лишь малыш. Изуку будет помнить об этом только позже. Каким маленьким он был. Есть травмы, на которых Изуку может видеть кожу, синяки и плохо наложенные бинты и марлю. Там, где его руки хватаются за перила, на пальцах струпья, ногти обкусаны до костей, засохшая кровь и содранная кожа, все изуродованное и уродливое. Изуку смотрит на свои пальцы, на те же самые струпья, раны и сломанные ногтевые ложа. Он не вспомнит об этих ранах, когда они заживут. (Сделают ли они это когда-нибудь?) Мальчик был таким маленьким, миниатюрным и юным. Эта деталь, от которой Изуку не может избавиться. — Почему? — Спрашивает мальчик таким ужасно потерянным голосом. Сбит с толку. Там нет слез. Он не плачет, как Изуку не плачет в ту ночь.

‘Почему? ’

Почему? Изуку не знает. Он кричит «подожди», но не получает ни ответа, ни обещания утешения. Потому что он пришел сюда, ступая босыми ногами по цементу, сбросив туфли в сторону. Так почему же? Это другая жизнь. Еще одна смерть. Еще одна напрасная смерть.

‘Как жалко’.

— Почему ты здесь? — Вместо этого спрашивает Изуку. Мальчик качает головой и смотрит в сторону, на луну в небе. Яркая луна. Как он мог сравниться с чем-то таким поразительно красивым? Возможно, именно поэтому мальчик хватается за перила. Потому что он знает, что ни в одной вселенной он никогда не сравнится с Луной. И снова он спрашивает: — Почему ты здесь? Мальчик тяжело и устало вздыхает и перегибается через перила. Он такой маленький, что металл доходит всего на несколько дюймов ниже его ключиц. Он свешивается с них, как будто это удобно. — Это не особая история, — шепчет мальчик. — Я не особый случай. Просто устал. — Устал? — Повторяет Изуку, подходя ближе. — Устал, — подтверждает коротышка. — Это так…так жестко, вписываться в обстановку. Чувствовать себя похваленным и достойным. Они забирают все: мои книги, мою домашнюю работу, мою еду. Те небольшие деньги, которые у меня есть. Они воруют, воруют и берут, и даже когда я даю, им все равно. Я не вписываюсь в это общество. Пятно на их стенах. Я никогда не впишусь. — Это тихие слова, которые заставляют внутренности Изуку сжиматься от знакомой тоски и гнева. — Я чувствую себя таким одиноким. Другой призрак прошепчет слова ‘навсегда’. — Ты драматизируешь, — резко говорит Изуку мальчику. Нет никакого сочувствия к сломленным. Никакого сочувствия к больным. — Драматизирую? — Да. — Изуку будет смотреть на мальчика и ничего не видеть, пытаясь встретить взгляд, которого просто… нет. — Ты слишком драматизируешь. Кого волнует, что ты никому не нравишься в школе? Кого волнует, если они украдут твое дерьмо и изобьют тебя? У тебя есть жизнь вне этого, не так ли? Мать, которая работает и обеспечивает, которая заботится. Ты готовишь вместе с ней на маленькой кухне, и ужин всегда ждет тебя на столе. Пальцы мальчика касаются бинтов, обмотанных вокруг его рук. — Ужин, да? Вместе, глядя на висящую высоко луну, Изуку и коротышка будут слушать молча, даром. Пройдут часы, и снова взойдет солнце, только цвета будут выглядеть гораздо более приглушенными, чем раньше. Изуку не будет ждать полудня, когда будут только солнечные лучи и бледно-голубые тона, как много месяцев назад. Он будет ждать рассвета. — Я голоден, — в конце концов шепчет коротышка, и одинокая слеза падает на перила с мягким ‘тук’. И вот так он уходит. Коротышка живет еще одним днем.

+

Изуку мидория ужинает со своей матерью еще одну ночь.

+

Если он ждет месяцы, если он ждет дни, кто-то всегда рядом.

Печальная история. Слишком короткая жизнь. Не прожитая жизнь.

Он выслушает и будет умолять их остаться, хотя бы еще на одно утро.

Голосом, который всегда слишком громко отдается эхом в его собственной голове.

Стук его пальцев будет звучать слишком громко.

Боль в груди воспламенит его кровь.

Его бьющееся сердце слишком доброе.

Его улыбка была слишком красивой и слишком широкой.

Он будет чувствовать себя сторонним наблюдателем в своей собственной жизни.

Гадая о том дне, когда там никого не будет.

Где не будет истории, которую можно было бы рассказать.

Нет жизни, которую нужно спасать.

Солнце еще не взошло.

Последний крик и грубое прощание.

За пастельное утро и прекрасную луну.

+

Изуку почти четырнадцать, и прошло почти пять месяцев с тех пор, как он был на крыше. Опять же, это касается прекрасного ночного неба и луны, белой, как январский снег. Ни туфель, ни письма, ни прощания. Там кто-то есть. Там всегда кто-то есть. Какой-то жалкий забинтованный и сломленный мальчик, которому некуда идти. Кардиган, который он носит, желтый, неприятного цвета, с потертым принтом на спине, слово, которое Изуку не может разобрать. (Позже он узнает, что там написано «герой’.) Мальчик в кардигане замечает его прежде, чем Изуку произносит хоть слово. Изуку видит все, кроме его глаз. Шрамы на его лице, на плечах и ногах; порезы и синяки, свежая и засохшая кровь. Недавно он был ранен, и маленькие красные капли капают на бетон крыши. Мальчик ничего не замечает. Или, может быть, так оно и есть? Изуку не может вспомнить эти глаза. — Не беспокойся, — говорит мальчик, слова такие нежные, голос такой тихий, его доносит только ветер. Грубые слова, сказанные так по-доброму. Мальчик, в жилах которого течет черная кровь. — Не беспокойся, — снова говорит он. — Я не передумаю. Мальчик закатывает рукава.

«О».

Не просто синяки; маленькие шрамы от звездных вспышек; рваные порезы. Но линии, белые и красные, целебные и свежие. так много строк. Линии, подобные тем, что на запястье Изуку, на его бедрах, талии и животе. Такие яркие и красные. С улыбкой он указывает на себя. — Я слишком далеко зашел. Изуку ничего не говорит (ему нечего сказать), и поэтому мальчик продолжает: — Я просто хочу, чтобы они остановились. Каждый день, каждый адский день, дома его бьют снова, и снова, и снова, — Как Изуку ненавидит этот мягкий тон каждой своей частичкой. — Он использует ремень и вешалку, биту. Мне говорят, что я ничего не стою, что во всем виноват я, что я рожден грехом. Прирожденный грех, который должен быть наказан за смелость, за дерзость родиться. Мальчик перешагивает через перила. — Я просто хочу, чтобы они прекратились. — И снова пустая улыбка. — Вот почему я здесь. Я здесь, чтобы остановить это. («Прекрати кричать на меня! Я не просил быть здесь! Я не хотел рождаться! Я не хочу быть живым! Оставь меня в покое. Я знаю, что я гребаный дефект, так что оставь меня в покое».) «Когда ты перестал любить меня?» — прошепчет последний призрак. Умереть. Это принесло бы мальчику покой, не так ли? Эти раны, эта боль, ненависть, которая медленно перерастала во что-то невыносимое. Умереть — разве это не было бы лучшим вариантом? Несмотря на себя, несмотря на то, что каждый дюйм его тела знал, верил, что смерть принесет освобождение, Изуку говорит: — Эй… не делай этого, — и шепотом: — Пожалуйста. Мальчик не оборачивается, кардиган развевается у него за спиной — обещание. Он наклоняется ко мне. Земля должна выглядеть как рай — как ад, как подарок, объятие, ожидающее, чтобы окутать его. Ждала его. Больше мне нечего сказать. Этот мальчик… он, он сейчас упадет. О боже, о боже. Луна висит высоко, и мальчик наклоняется еще немного. Будет ли его кровь выглядеть так же красиво, разбрызганная по тротуару, как она выглядит, капая в ванну или пачкая кухонную раковину? — Пожалуйста, — хнычет Изуку, плача, — пожалуйста, покончи с этим. Я не могу смотреть, я не могу этого сделать. Изуку не может отвести взгляд. Земля кричит на него. — Я не могу этого сделать. Он смотрит на небо —не на асфальт, не на бетон, не на землю —на Луну. Изуку всегда будет любить луну. Мальчик наконец оборачивается, поворачивается к небу, поворачивается к луне. (Они всегда будут любить луну.) — Может быть … — говорит мальчик тем же голосом, похожим на сахарин. — Может быть, сегодня не мой день. Затем мальчик исчезает, превращаясь в ничто. Что-то в нем кажется окончательным. Каким-то образом Изуку знает, что в следующий раз там никого не будет. Мальчик в желтом кардигане живет еще одним днем.

+

Изуку мидория любит луну, для последней, прекрасной ночи.

+

— Удивляется Изуку.

Если бы Каччан никогда не уходил; если бы школа относилась к нему правильно; если бы его мама никогда не переставала любить его.

Изуку задается вопросом, кого бы он увидел на тех крышах.

Где он нашел свою любовь к луне…

…и потерял свои причины жить.

+

Четырнадцать лет — это слишком мало. Он проводит рукой по своей кудрявой голове; мальчик такой маленький; обнимает свой поношенный кардиган, ублюдочно-желтого цвета, только чуть крепче. Смотря на луну, склонив голову к земле, на манящий асфальт, ожидающий выполнения обещания, данного им много лет назад. Решимость Изуку Мидории — пепел, уносимый ветром. И больше никаких рассказанных историй. Он падает.

+

Свобода.