i love u.

— Пожалуйста, отпусти меня. Мужчина говорит это совсем тихо, будто вот-вот готов и вовсе потерять свой голос. Все, что он делал последние несколько месяцев — кричал в тишину, звал на помощь, но никто не приходил. Соседи верили тому, что говорил его некогда любимый человек: они всего лишь смотрят фильмы ужасов на максимальной громкости. Сколько же фильмов они уже посмотрели? А может, в тысячный раз ставили на повтор один и тот же сюжет? Сюжет, в котором два любящих друг друга человека в начале фильма живут вместе, на их лицах счастливые улыбки, в их глазах светятся мириады искр, о которые хочется обжечься, да так сильно, чтобы на всю жизнь. Они веселятся так, словно сегодняшний день — последний на земле; они не спят ночами, смотря друг на друга, будто на утро одного из них не станет — хочется запомнить до миллиметра лицо напротив, в котором каждый из них нашел то самое, что так долго искал. Сюжет, в котором все счастливое резко обрывается. Один из них становится тем, кого никто не ожидал увидеть в кадре фильма. Монстром, что терзает душу и тело своего любимого человека. Быть может, он им и был, но бесповоротно влюбленный парень не разглядел этого под розовыми очками? А может, в этом виновато какое-то происшествие, сподвигнувшее его стать таким? Никто и никогда не найдет конкретного ответа, только если сам не станет режиссером этого фильма. Чан делает затяжку, отряхивая пепел на пол, садится рядом с Минхо, любовно осматривая его с головы до ног. До чего же он красив сейчас. Шрамы на запястьях так прекрасно украшают его руки, еще немного и Чан дойдет до плеч — оставит на них свои метки — укусит несколько раз до самой крови, а потом слижет бордовые капли. Цепи изящно смотрятся на его худых ногах — так и хочется переломать все кости на одной, чтобы Минхо больше никуда и никогда. Ошейник, что обхватывает горло поперек, оставляет небольшие следы после себя, по которым Чану хочется пройтись своими зубами, да так сильно, чтобы укусы доставляли Минхо новую порцию боли. Разодранные в клочья футболка и шорты свисают на худощавом теле, которое выглядело со стороны не самым свежим и не самым чистым. Плевать. Минхо Чану нравится и таким — побитым, опустошенным, не знающим, что с ним сделают в следующую минуту. По правде, он любил Минхо и другим. Веселый, нежный, игривый, любящий всех уличных животных, с добротой относящийся ко всем людям, не умеющий сказать «нет», когда этого требует ситуация. Как же Чан с ума сходил по нему. В кругу друзей Минхо оставался для него важным объектом внимания, за которым он следил неустанно, и порой терялся в темах бесед, от чего все добродушно усмехались. Понимали. Не осуждали. За таким, как Минхо, хотелось следить всегда, запоминать все его движения, взмахи ресницами, ловить любые его взгляды, отпечатывать где-то в районе сердца все улыбки. Влюбиться в Минхо не было ошибкой. Никакой. Абсолютно. Любить и влюбляться дальше — вот что оказалось сложным и самым болезненным. — Если я тебя отпущу, малыш, ты сбежишь, — Чан обводит пальцами скулы Минхо, надавливая на впалые щеки, заставляя того открыть рот. — Оставишь меня одного, такого беззащитного и ничего не умеющего без тебя. Шепот пробирает Минхо до самых костей, заставляет еще сильнее вжаться в стену за спиной. Хотя, казалось бы, ближе некуда — он не отлипает от стены, наверное, вторую неделю. — А я не хочу быть один, я боюсь оставаться один, — маниакальный взгляд Чана бегает по всему лицу его любимого человека, который с каждым разом боится его все больше и больше. — Я тебя так сильно люблю, малыш, так сильно… — Ты меня не любишь, — шепчет Минхо в ответ, облизывая потрескавшиеся губы. — Ты делаешь мне больно… так людей не любят, Чан… Чан злится. Злится от того, что слышит одни и те же слова сотый раз по кругу. А ведь он хочет услышать совсем другое, он хочет услышать «я тебя люблю» из уст Минхо, хочет, чтобы он снова сказал ему эти слова, но получает только шепот отрицания. Чан подводит нож к его горлу и несильно надавливает. Первые капли крови стекают по шее прямо на кафель, чтобы потом стать бордовой лужей. У Минхо нет сил сказать ему остановиться, он просто терпит, когда это закончится; может быть, он наконец обретет покой и перестанет жить в страхе? — Минхо, я люблю тебя, я очень сильно тебя люблю, — как в бреду шепчет Чан, выбрасывая нож в сторону, — так сильно, что не могу отпустить и дать умереть, так сильно, что держу на цепи и не отпускаю никуда, даже в душ, так сильно, что не хочу делить тебя ни с кем и никогда. Он целует обветрившиеся губы Минхо, зубами вгрызаясь в мелкие раны и слизывая поступающую кровь. Он его любит. Чан любит Минхо так, как хочет, и даже если никто этого не поймет, он скажет это снова и снова, а потом еще раз. Он. Любит. Его.

***

— Малыш, — Чан садится перед Минхо на корточки, едва касаясь кожи его лица. Спит. Так сладко, словно не над ним издеваются вторую или третью неделю подряд. Так манит к себе, заставляя оставить еще несколько кровавых отметин на тусклом теле. — Я на работу, вернусь ближе к вечеру, — Чан целует Минхо в макушку головы, жадно вдыхая запах грязи и пота. Нравится. Ужасно нравится. Так бы и дышал этим запахом всю жизнь. — Постарайся ничего не натворить в этот раз, а я тебе за это принесу чего-то сладкого, — Чан улыбается. — Пудинг, например. Помнишь, как сильно ты его обожал? Минхо старается делать вид, что все еще спит, но от каждого слова Чана он хочет забиться в самый дальний угол и сидеть там безвылазно. Чтобы никто его не трогал, не видел и не разговаривал с ним. Чан еще немного сидит перед Минхо, разглядывая его всего, будто за сегодняшний день успеет забыть каждую маленькую частичку. Спустя десять минут дверь со скрипом закрывается на замок. Из клетки вышел опасный хищник. И его добыча собирается тоже выйти. Но уже навсегда. И бесследно. Сегодня Минхо сделает то, что хотел сделать несколько дней назад. Сбежать. И больше никогда не возвращаться ни в этот дом, ни в этот город, ни к этой жизни. С него хватит. С них двоих хватит. Минхо выпутывается из ошейника так быстро и аккуратно, как позволяет ему его состояние. Синяки более менее незаметны, но все еще болят. Шрамы… останутся навсегда. — Какие же уродские, — хрипло проговаривает Минхо, разглядывая себя в зеркало ванной. Он проводит рукой по шраму над бровью — первый след, который оставил Чан. Не знал, с чего начать. Минхо опускается взглядом к своим ключицам, где есть россыпь различных следов: от ножа, от зубов, от ошейника и от сигарет. Смотрит на свои руки — все в ножевых полосках. Дошел таки до плеч. Полоски разной длины и глубины, какие-то еще не зажили и до сих пор саднят. На ноги смотреть он не стал. Видел их каждый день перед собой. Видел, во что их превращали. Минхо удивлен, как он может еще передвигаться на них. Умывшись холодной водой и почистив зубы, он наспех собрал все необходимые вещи в свой небольшой рюкзак с нашивкой рыжих котов. Чан дарил его на три месяца отношений. Минхо относится к подаркам крайне бережливо и ни за что не станет связывать с теми, кто ему их дарил. Подарок — это подарок. Неважно, кто подарил — важно то, кто ею пользуется. В последний раз осмотрев место, некогда бывшее их с Чаном спальней, а теперь ставшее местом его пыток, Минхо уходит, оставляя за собой пустоту. В квартире. В городе. В душе Чана. Ты теперь не один, Чан. Монстры под кроватью с тобой.