Мифы и легенды Древнего Балаганчика

Щедра Греция на чудеса! Но есть там одно место, настолько удивительное, что само Лукоморье нервно покусывает когти на своих курьих лапах. Пустыня на острове Лемнос – это одно из самых удивительных мест. Недаром же здесь встречаются три континента: Европа, Азия и Африка. А ещё — это единственная пустыня в Европе. А ещё — это неземная, божественная красота — золотого песка и немыслимой синевы моря. А ещё… Впрочем, о красоте этого чудесного места можно говорить часами. Так что ничего удивительного в том, что именно этот крохотный островок почтили своим присутствием четыре великолепных женщины. Конечно, можно было бы назвать их грациями, если бы это не звучало почти оскорбительно. Это как истинную красавицу назвать милашкой. Красотки были истинными богинями. Нет, не так — Богинями! Откуда они прибыли на Лемнос — непонятно. Ни следов колесниц, ни корабля, мерно покачивающегося на тихих волнах Эгейского моря, ни даже завалящего воздушного шара не было видно в радиусе несколько километров. Или, правильнее сказать, десятка стадий. Просто вилась на золоте песка ровная цепочка следов, оставленных узкими женскими ступнями, начинающаяся ниоткуда и заканчивающаяся под раскидистой оливой, тень которой узорчатым орнаментом лежала на песке. Четыре божественных красавицы неспешно беседовали в спасительной прохладе оливы. — Аида, чушка ты невоспитанная, на хрена ты свою псину с собой приволокла? Она тут уже все деревья пометила! – вопрошала, подбоченясь, одна из Богинь. Судя по золотому шлему на рыжих кудрях и круглому щиту, притороченному к поясу, это была Афина. Вторая из богинь, вся в синем хитоне и всполохах лазурного пламени над головой, чудесным образом напоминающих кошачьи ушки, лениво приоткрыла один глаз: — Сколько раз тебе повторять: я не чушка, я — лапушка! И хвост подбери, из-под хитона торчит. Кто увидит — сразу и не поймёт, кто перед ним: Великая Мот или так себе греческая радикальная феминистка. — Хвать вам лаяться… Чушка, не чушка. Тут Белка, тьфу ты, Асклепия, весь остров уже разрыла. Словно клад ищет. Третья дама в одеянии, словно сотканном из волн морских, и с золочённым топориком у пояса приподнялась с песка, где она блаженно растянулась всего несколько минут назад, и тревожно огляделась по сторонам: — Кстати, где эти одиннадцать Асклепий? — Тут! Тут! Мы тут! — казалось, голоса раздавались отовсюду одновременно. — Глянь, чего нашли! Откуда ни возьмись налетел небольшой смерч; в эпицентре его мелькали беличьи уши, хвосты и полы белоснежного хитона. Смерч на мгновение распался на одиннадцать шустрых зверьков, тут же закрутился вновь и материализовался в оскорбительно стройную женщину со слегка встрёпанной причёской. Под мышкой она зажала чашу и посох, вокруг которого вилась огромная рептилия. А в руках она держала сосуд, очень сильно напоминающий погребальную урну. — Мотя! То есть, Фина, это ты научила всех по помойкам шариться и домой всякое носить! — прекрасное лицо Аиды перекосила брезгливая гримаса. — Клёпа! Брось каку! Афина подскочила к Аиде и шипя потянулась скрюченными от злости пальцами к её кошачьим ушам. Асклепия обиженно фыркнула и повернулась к богине с топориком: — Посейдония! Донька! Хоть ты посмотри! Красивое же! Тут Афина, преисполнясь возмущения, метнула в Аиду короткий меч, но промазала. От неловкого ее движения крышечка с урны соскочила, и всех четырёх богинь заволокло странным синеватым дымом. — Апчихи! Клёпа! Ты чего приволокла? Вейпа нам только в доме не хватало! — нежные вопли трёх божественных глоток слились в один. Когда дым развеялся, перед четырьмя богинями (или всё же четырнадцатью — сразу и не разберёшь, слишком Асклепия аморфная была, неустойчивая и вообще — внезапная) появился белокурый юноша, весьма пригожий на вид. Даже юношей его сложно было назвать — слёток совсем, сеголеток, можно сказать. Одним словом — эфеб. Все дамы (в неопределённом количестве) замерли, открыв рты и удивлённо вздёрнув брови. Пикантности ситуации добавлял меч Афины, который, не найдя цели, так и висел приблизительно над головой Аиды. — Кто ты, прелестное дитя? — первой в себя пришла Посейдония. — Какой хорошенький! Давайте оставим его себе! — от восторженного возгласа Афины закрутилось несколько маленьких и один средний смерч, с оливы слетело около центнера неспелых оливок, а зависший меч, срезав по дороге пару синих прядей у Аиды и распоров её хитон на самом фривольном месте, шлепнулся наземь и воткнулся в песок. Аида с царственной невозмутимостью поправила причёску, задрапировала прореху складками хитона и оглядела мальчика с ног до головы. — Да у него, поди, блохи. И даже гельминты. Или вообще — бешенство. — Аида опасливо сделала шаг назад, прячась за спину Посейдонии. — Сейчас перекусает нас всех, а потом — сорок уколов в живот. А Асклепии — так и все четыреста сорок! — Не сцы, Адька! Ща и проглистогоним, и от блох обработаем! Если надо будет, и международный ветеринарный паспорт сделаем. У меня есть связи, — Асклепия, вновь став единой и неделимой, загадочно поиграла бровями. Парнишка, совсем очумев от происходящего, вжал голову с копной спутанных белокурых локонов в плечи и попытался забраться обратно в урну. Но что-то у него пошло не так, вернее, не совсем так. Урна на голову невероятным образом натянулась и застряла в районе плеч. — Тю! Гляньте-ка! Да у нас тут целый космонавт в шлеме, — отринув напускную невозмутимость, неприлично заржала Аида. Посейдония тяжело вздохнула, отцепила с пояса золочённый топорик и легонько тюкнула им по урне — та разлетелась мелким керамическим крошевом. — Не космонавт, а дебил, — проворчала Асклепия, стряхивая с плеч мальчишки остатки урны. — Но всё равно — хорошенький! Пушистенький такой! Ми! Ну, ми же! — не унималась Афина, радостно хлопая в ладоши и припрыгивая на месте. — Так как зовут тебя, отрок? — Посейдония поморщилась от визга племянницы и отодвинулась от неё подальше. — Гелен, - пискнул зашуганный донельзя парнишка, не зная в какую сторону метнуться. — И кто ты, Гелен? — Посейдония проявляла чудеса терпения, которого, впрочем, оставалось не слишком много. — Чьих будешь? Мальчик почему-то покраснел и, опустив глаза, пролепетал: — Джинн… Богини переглянулись. — Джин? Это который из можжевельника? Его что, тоже персонифицировали? Совсем они там на Олимпе с ума посходили! — Алкашки! Вам бы только бухнуть! — Сама такая! — Да не джин, а джинн! Огненный дух же. Но я думала, это что-то восточное… Разве они в Греции есть? — Есть, как видишь… В Греции всё есть! — Отрок, ты какой-такой дух? Можжевеловый? Или огненный? Тот же вскинул голову, испуганно тараща глаза: — Огненный! Афина, Посейдония и Асклепия вздохнули с сожалением; Аида поджала пухлые губки. — Но я ещё не очень чего умею. Мне всего сто пятнадцать лет… Но я старался! Как мог… И он снова печально опустил плечи, ковыряя песок большим пальцем ноги. — Ага, так, видимо, расстарался, что в урну угодил… За что тебя туда засунули, болезный? Как там тебя, Гелендваген? — поняв, что существо никого кусать не собирается, Аида подошла поближе, с брезгливой гримаской разглядывая Гелена с головы до ног. — Я это… файерболы учился метать! — Гелен сообразил, что прямо сейчас его глистогонить никто не собирается, немного осмелел и с надеждой глянул на Посейдонию, как на самую дружелюбную из всех четырёх дам. — Хотите, покажу? Ответить никто не успел, потому что Гелен вдруг начал делать пассы руками, бормоча себе под нос что-то совсем невообразимое: — Шахты-барахты, ой, нет… Это про нашествие саранчи… Бухты-разбухты… Или нет… А! Вспомнил — кляксы-баляксы! Бух! От ладоней эфеба отделилась искра, которая начала быстро увеличиваться в размерах, наливаясь золотым сиянием и пульсируя. Уже через несколько секунд она была размером с теннисный мячик, через полминуты — с футбольный мяч, и продолжала расти. Гелену с каждым мгновением было всё тяжелее удерживать огненный шар между растопыренных пальцев. — Бросай! Бросай его! Твою же мать, грёбаный ты Гелендваген! — Аида, та самая Аида, которая терпеть не могла ругательств и всегда была спокойна как ледяная пустыня Нифльхейм, теперь орала громче, чем только что вопила невоздержанная Афина. Гелен, вспотевший от натуги, надул щёки и резко дёрнул правой рукой. Файербол, который был уже с голову хорошего быка, отлетел на несколько метров, ударился об землю, подскочил вверх, снова ударился о песок и вдруг взмыл вверх, завис на несколько секунд в воздухе и шмякнулся в кусты, росшие возле небольшого родничка, невесть откуда взявшегося посреди раскалённого песка. Из кустов, громко и надрывно скуля, вылетела трёхглавая собака и бросилась наутёк. Аида проводила его безумным взглядом и растерянно протянула: — А я сегодня с пёсиком или без пёсика? Это моё? — Хватит! Фу! Нельзя! — Посейдония бросилась к Гелену, но было поздно: второй огненный шар уже метался меж его дрожащих ладоней. Гелен поднатужился так, что его бледные щёки побагровели, а глаза чуть не вылезли из орбит, и швырнул файербол в другую сторону. Этот шар получился еще больше прежнего. То ли Гелен придал ему большее ускорение, то ли по воле богов или по другой какой причине, но второй файербол пролетел гораздо дальше своего первого собрата. Он взмыл в воздух и с громким хлопком рухнул в океан, захватив с собой не успевшую отскочить в сторону Посейдонию. Вместе с золотым топориком. Взрыв, сродни атомному потряс почву и, кажется, спровоцировал обвал в близлежащих горах. — Что же ты наделал, поросенок! — голова Посейдонии, то и дело пропадая, мелькала в клубах пара, застилающих линию прибоя, среди оглушенных ударной волной неисчислимых центнеров рыбы, двух кашалотов и десятка испуганно верещащих русалок обоих полов. — Я же плавать не умею!!! А белый как полотно Гелен, с трудом стоявший на подгибающихся ногах, меж тем сгенерировал уже третий огненный шар — наверное, просто не мог остановиться. — Ложи-и-ись! — зычно скомандовала Аида. — Вниз лицом, ногами в сторону взрыва! И залегла первой. Рядом с ней рядком зарылись в песок десять маленьких Асклепий — вполне разумно, чем цель мельче, тем труднее в нее попасть, будь ты хоть трижды джинн. И только Афина осталась стоять — недаром она по совместительству занимала должность богини справедливой войны. Огромным медным ведром зачерпнула она воды, разом опустошив новорожденный источник, и с маху окатила Гелена. Файербол зашипел и потух, напоследок выбросив в пространство огромное облако жирного маслянистого чада; огромными чёрными хлопьями осела копоть на песке, листьях оливы и обращенных к небу задницах рассерженных богинь. — Где только ведёрко-то взяла такое? — Асклепия-одиннадцатая с живым интересом наблюдала за происходящим, удобно устроившись на каракулевом пледике и смачно затягиваясь огромной «козьей ножкой». Удивительным образом одежда и лицо Асклепии-одиннадцатой, единственной из всех, оставались чистыми. Афина покрутила дужку ведра: — Omnia mea mecum porto! Ой, извините, это латынь. Это пока рано. Всё своё ношу с собой! — Ты еще пальчик оттопырь, — пробурчала, отряхивая хитон, Аида.– Богиня мудрости… А ты, — повернулась она к мокрому насквозь Гелену, — ты не Гелендваген. Ты — "запорожец" горбатый! — Я… — пропищал эфеб, испуганно оседая в песок. — Я сказала — горбатый! И джинн замолк. Спорить с богиней подземного царства, когда она в дурном расположении духа — себе дороже. Посейдония выбралась наконец на берег; перекидав обратно в море кашалотов и русалок и аккуратно разложив на песке глушёную рыбу, подошла она к подругам и, утирая устало пот со лба, сказала деловито: — Ну, хоть вобла к пиву будет! Потом повернулась к Афине: — Ну, ты его ещё хочешь оставить себе? Он же такой хорошенький и, вообще, ми? Ну, ми же? Афина встряхнула ведро, и оно тут же превратилось обратно в круглый медный щит и послушно повисло на поясе. А богиня покачала головой: — Нет… Пусть этот ми у кого-нибудь другого мимикает! Может, вон Аидка его к себе возьмет — у нее в подземелье все равно огня полно. И героев куча. А мальчикам в его возрасте необходима мужская рука. Асклепия фыркнула насмешливо, Аида возмущенно вскинула брови. Посейдония же задумчиво оглядела сжавшегося в комок и старающегося казаться незаметнее Гелена, протянула: — А может, его Гее отдать? Пусть вместе с Хаосом и своими уродцами-отпрысками развлекаются? — Мне! Мне! Я хочу! Мне отдайте! — одиннадцать Асклепий все как одна протянули руки к зашуганному до невозможности Гелену. — Уж я воспитаю! И это самое, проглистогоню! Аида, посмотрев на двадцать две руки, вдруг ставшими похожими на звериные лапы, покрытые рыжей шерстью, покачала головой: — Ну, Гелендваген, тот ещё засранец, но живой же. Жалко его вот так, на опыты отдавать. Да и вроде запрещены они. Там, какой-то конвенцией. Не помню уже какой. — А давайте его Фрейе подарим! — предложила вдруг Афина. — Ты чего? — одна из Асклепий, какая точно — неизвестно, покрутила острым коготком у виска. — Она же вообще из другого пантеона! — Ну и что! — Афину это ничуть не смутило. — Зато она не то что джинна малолетнего, она Одина приручила! И рыси у неё, и сама она — та ещё кошка! Быстро его научит в лоток ходить, то есть — родину любить. Ну, короче — рысей уважать! И вообще, толк в парнях знает. — Афина радостно и довольно улыбнулась. Посейдония кивнула: — Точно! У неё и Днюха скоро. Вот как раз подарок будет знатный. Она повернулась к Аиде: — Ну, а ты согласна? Та тоже наклонила голову: — А чего бы и нет? Повяжем ему бант на… — Гусары, молчать! — заорала Асклепия. — На голову ему бант повяжем и Рыси подарим. А я, если что, с уходом за зверюшкой помогу. Судьба юного джинна была решена, и божественные красавицы со спокойной совестью разошлись восвояси — каждая в свою. И только Аида еще некоторое время стояла, озираясь, и задумчиво вопрошала небеса: — А я была с пёсиком? Или без пёсика?