Слово — серебро, молчание — золото

      Руки Эрика, врача, хирурга в конце концов, перетрогали всё, что только возможно, за его недолгие две жизни. Будь то необработанное дерево, совсем свежий сруб с неприятными занозами для растопки печи, или гладкая и тёплая палочка с хрустальной рукоятью и перламутровыми лозами. Он знал, какой на ощупь ржавый и полированный металл. Мягкий ли свитер или гладкая искусственная ткань футболок двадцать первого века.       Какие на ощупь влажные от крови органы и сломанные кости.       Всё это обыденно, привычно и не приносило никакого разнообразия и ничего приятного тоже.       Однако сегодняшний вечер всё же умудрился преподнести несколько невероятных открытий.       Кожа Оминиса оказалась самым дорогим и волшебным шёлком, который мог существовать только, несомненно, в этом мире магии. У Гонта очень нежные запястья, почти прозрачные, с паутинкой сиреневых вен и подвижных сухожилий, посыпанных редкой россыпью родинок. Особенно приятно прижиматься к ним губами, задорно касаясь кончиком языка, отчего длинные вдох и выдох из тонких приоткрытых губ прерывались в попытке выровнять дыхание.       Прохладный бархат чувствительных ладоней в переплетении пальцев или на щеках Эрика ощущался не менее потрясающе. Сансету в эти мгновения думалось, что это не Оминис вовсю пользуется тактильными ощущениями, а сам Эрик корыстно наслаждается воздушными, невесомыми прикосновениями слизеринца. То, как Гонт обводил ключицы двумя пальцами, прослеживая косточки от плеча до плеча; то, как длинные пальцы щекотно пересчитывали рёбра, дразня мимолётными поглаживаниями ореолы сосков, — всё это завораживало до полного отключения мозга.       Мог бы Эрик говорить, всё равно не смог бы сейчас произнести ни сло́ва.       Да и требовались ли словá, когда Оминис уже перешёл границу невинности? Он с благоговением на раскрасневшемся лице изучал хрупкими пальцами напрягшийся пресс Эрика, впрочем, долго не задерживаясь на одном месте. Составляя единую картину человека перед собой, он гладил там, где порою не касался себя и сам Сансет. Гонт надавливал, поглаживал, щипал и щекотал каждую мышцу и каждый сустав, спускаясь до самых колен, куда мог дотянуться со своего положения верхо́м.       И так мучительно сладко избегал потяжелевший, пылающий жаром пах парня под собой.       Каков же слизеринец, а.       Хотя, у Эрика даже не получилось бы возмутиться, потому что никто из них сейчас не мог не только воспользоваться шифром для общения, но и вспомнить его значение.       Оминис, неожиданно для проваливающегося в блаженный морок Эрика, прервал свои исследования и навалился на Сансета. Он просто обнял его, но так крепко, что холодные пуговицы на жилетке Гонта впились в оголённую горячую грудь напротив. Хаффлпаффец только безмолвно хмыкнул, смыкая «замочек» на талии парня.       Кажется, Оминис полюбил обнимашки.       — Пожалуй, на этом мой запас смелости исчерпан, — уткнувшись носом в плечо Эрика, прошептал Оминис будто нехотя.       И Сансет уже было приготовился со стойким смирением и принятием одеваться обратно, потому что мнение партнёра он игнорировать не собирался, даже если действительно придётся терпеть до самой свадьбы… Однако Гонт впился в его губы поцелуем.       Пылким, сразу с касанием языка к языку, словно в последний раз, но до обидного коротким.       — Но, — рвано выдохнул Оминис, не отстраняясь далеко, — я бы хотел, чтобы ты продолжил. — Вслед за прерванным поцелуем последовал ещё один. — Просто… — и ещё один, — это непривычно. Я не… — и ещё, — не знаю, как это всё…       Видел ли Эрик что-либо милее, чем смущённый, но полный желания Гонт? Его заалевшие уши, растерянный взгляд, словно отведённый специально, и нервно поджатые, влажные губы, истерзанные поцелуем?       Нет, он не видел.       Но теперь точно запомнил, жадно впитал в себя это зрелище, чтобы даже под веками отражался только его Оминис. Он с готовностью притянул Гонта обратно, с улыбкой соединяя их губы, и нежно и неспешно провёл языком по нижней. Одним лишь касанием он обещал позаботиться о своём василиске.       «Как же двусмысленно», — проскочила у него пошлая мыслишка.       Погружённые в новый опыт молодые маги в трезвом уме никогда бы не скинули одежду на пол. Не повисла бы на подлокотнике дивана одна жилетка, а вторая точно не сползла бы на ковёр, чтобы быть погребённой под перепутанными где чьи ботинками.       Никогда, кроме конкретно данного момента.       Эрика больше интересовали такие трогательные, усыпанные созвездиями родинок тазовые косточки Оминиса над кромкой хлопкового белья… А ещё вид тонких ног в тёмных полосатых гольфах, обалденно смотревшихся на обнажённом, словно фарфоровом, теле, расположившимся на его коленях. Он даже представил, как бы смотрелось чёрное кружево на этих гладких бёдрах с едва-едва заметными волосинками.       Кажется, Эрик открыл в себе новый фетиш.       «Внезапно».       Но фантазия ему настолько понравилась, заманила, очаровала и возбудила, что рука сама потянулась к браслету с палочкой. Оминис понял, что случилось, только в тот момент, когда его кожу вместо тёплой ткани на голени стянул капрон на самых бёдрах.       Трансфигурация — всё-таки незаменимая в хозяйстве вещь.       — Даже так? — практически промурлыкал Гонт в поцелуй, с любопытством изучая кончиками пальцев магловскую ткань и невнятный узор кружевных оборочек.       Эрик, честно говоря, вообще не думал, что должно было получиться. В голове крутились одни лишь абстрактные образы пикантного содержания, смешанные с советскими салфетками, которыми укрывали ящики-телевизоры.       Что вышло, то вышло, называется.       Оминис, главное, ничего против не имел, так что Сансет надолго мысль в звенящей от возбуждения голове и не задержал.       Зато он с неведомым доселе энтузиазмом наконец осмелел, подстёгнутый одобрительным, бесстыдно высоким стоном Гонта. Его руки с нажимом проскользили по капрону, чтобы без задержки оказаться на внешней стороне ног. Пользуясь тем, что руки Оминиса прочно застряли на груди Сансета, увлёкшись откровенным тисканьем мышц, Эрик просунул ладони в месте касания двух тел и мягко, массажными движениями начал мять упругие ягодицы.       Ощутимо вздрогнув, Оминис притёрся бёдрами ещё ближе, невольно качнув тазом.       Если бы Гонт мог видеть, наверняка за расцвётшую озорную ухмылку Эрик давно получил бы по лбу.       — Эрик, коснись меня, умоляю, я больше не выдержу! — в последний момент сдался Оминис, мучительно сведя брови.       Он наконец-то закрыл глаза, утонув в тактильных ощущениях. Его голос перешёл на хрип, сорванный вздохом-стоном, и Эрик, откинув всякие прелюдии и натискавшись в ответ тонкое тело, решительно опустил руку между их телами. Он приспустил постыдно подмокшее бельё своё и Оминиса, пока тот цеплялся за его спину, жарко выдыхая на самое ухо. Беспомощно и доверительно изящные пальцы сжимались на его плечах. Трогательно.       В объятиях, полных ответной любви.       Ох, нет, сам он с ума сойдёт всё делать, не-не-не. В эту игру должны играть двое.       Поэтому Эрик отвёл от себя правую руку Оминиса и опустил его ладонь на свой член.       Впрочем, сразу пожалев об этом, потому что прохладные пальцы Оминиса при контакте с горячей, налитой кровью плотью едва не вынудили его позорно кончить раньше времени.       — Эри-ик, — выстонал, взмолил Оминис, стоило Сансету сомкнуть ладонь на обоих членах поверх его руки.       Первый сексуальный опыт вчерашних подростков очень быстро перестал быть нежным. Оба возбудились до предела, пересытившись новыми впечатлениями от тел друг друга. Взросление тоже внесло свои коррективы, бурля в крови взрывоопасной смесью гормонов и счастья.       Любовь и близость с её объектом пьянили разум.       Неудивительно, что им потребовалось всего несколько нескладных движений вверх и вниз, чтобы под сбивчивые стоны и рваное дыхание, смешавшееся во влажном, неаккуратном, но таком нужном поцелуе, их настигла долгожданная разрядка. Им было всё равно, что случилось это быстро и ни капли не романтично. Белёсые подтёки смешались на их сомкнутых ладонях, стекали по бёдрам и животам, но оба они улыбались, обнявшись и пытаясь отдышаться.       Ни липкие последствия их бурной деятельности, ни взмокшие тела в данный момент никого не волновали.       Эрик растёкся довольной амёбой по спинке дивана, а на его коленях, обвив руками, притёрся телом к телу Оминис, навалившись всей тяжестью. То, как Гонт уткнулся носом в его шею, не доставая выше, уже ощущалось родным.       Как и молочно-светлая рука на груди, отслеживающая ритм покорившего его сердца.