Турмалиновые скалы

      Юкхей с целым ворохом коры и мха на руках вернулся на место и поначалу даже не понял, а там ли он, где должен быть, потому что единственного ориентира, сиротливо брошенного среди громадных стволов, тут не оказалось. Его нового знакомого. Парень пару раз покрутился вокруг своей оси, оглядываясь по сторонам в попытке найти в полумраке знакомый силуэт, но деревья, деревья и другие деревья не были на него похожи даже отчасти — слишком уж все вокруг огромное и недвижимое, не колыхаемое даже ветром и не потревоженное живностью. Всё собранное валится на землю, рассыпается и летит по сторонам, а Юкхей даже самому себе объяснить не может, почему внезапно испытывает что-то родственное панике. Конечно, у него же увели плащ! И сделал это именно тот человек, который выглядел как без пяти минут мертвый обделённый счастьем и простой человеческой добротой сельский подросток. Дело было точно не в плаще, но увели ведь. — Минхён! — позвал он полукриком и тут же замолчал, прислушиваясь, однако ответа не дождался, пусть и не стал терпеть долго, — эй! И снова тишина. Он скорым темпом обходил деревья одно за другим, каждый раз считая шаги, затраченные на полный круг: сто сорок два, девяносто шесть, сто тринадцать, сто тридцать. Это немало помогало отвлечься от тревожных мыслей, которые то и дело посещали. Разумеется, мальчишка ушел, но как же крохотная вероятность, что того утащило нечто опасное, нацелившееся теперь и на второго путника? Поодаль показалась, наконец, маленькая тень, разрешив зачинавшиеся метания, и парень облегчённо выдохнул, направившись к ней. Минхён стоял неподвижно, неловко и как-то глупенько завернувшись в плащ по самые уши, и смотрел вперёд немигающим взглядом. А там, в одном из стволов, чернотой зияла большая дыра в полтора человеческих роста в высоту и ширину. Именно благодаря ей ветер так загробно гудел, цепляясь за шероховатые края импровизированного хода. Это могло стать хорошим убежищем на ночь, но также и уже быть хорошим убежищем для кого-то другого, по чьей вине птицы не пели, а другие животные, избалованные отсутствием людей и должные быть нахальными, не сновали. Ничто не происходит без причины, а ответов на некоторые вопросы лучше не знать, особенно если они сокрыты в кромешной тьме, которой даже руку протягивать не хочется. — Вот теперь точно оставайся здесь, — повторяет Юкхей твёрдо, как только может, наученный горьким опытом, но на деле только щенячьими глазами смотрит и настороженно спиной отходит, продолжая наблюдать, но уже не за дырой, а за своим новоявленным попутчиком, чтобы он точно не рисковал глупить. А тот, в свою очередь, как назло, бросает короткий пустой взгляд назад, через плечо, и делает шаг в эту дырень, тут же скрываясь из виду и утопая в густых тенях. Минхён даже не знает, что просто-напросто в темноте видит лучше любого человека, поэтому Юкхея невольно принимает за труса, пока сам бесстрашно ступает внутрь. А там ничего — только наистраннейшее пространство внутри полого ствола, сплошь поросшее мхом и паутиной, напоминающее чем-то небольшой круглый зал, потолок которого уходил так высоко, что видно его и вовсе не было, а сверху эхом доносился скрип ветвей, качающихся на ветру. Где-то росли юбочки рыжих грибов, под которыми прятались маленькие коричневые ящерки, тут же разбежавшиеся при виде незванного гостя, а под ногами сновали муравьи, растаскивающие по земле подгнившие щепки. Юкхей едва успевает среагировать и пускается вдогонку, мешкает у входа, секундно переминаясь с ноги на ногу, но и внутрь залетает стремительно, теперь оказываясь полностью дезориентированным в кромешной тьме, вытягивая руки в попытке найти хоть что-то, напоминающее человека. И незамедлительно находит хлёсткий удар в лицо ладонью. Подобрался слишком резко и быстро, может, источал опасность и попросту напугал. Заслужил по всем фронтам, получается, но легче от этого не становится. — Это ты? — парень хватается за лицо и спрашивает между нечленораздельными болезненными мычаниями и шипением, но в ответ не получает ничего, и мысленно радуется, что хотя бы не очередная оплеуха. Новый знакомый оказывается куда сильнее, чем ожидалось от полностью истощенного и побитого жизнью юноши, и это даже немало настораживало. — Подай хоть звук, — просит он, уже прижимая обе ладони к своей груди и замирая на месте от греха подальше, чтобы снова не оказаться слишком близко. Из самой глубины, минуя подозрительно долгую паузу, доносится тихое покашливание, все-таки отдавшееся нездоровым бульканьем в чужих лëгких. Убедившись в чужой безопасности, парень вылетает на тусклый свет улицы ещё быстрее, чем забежал в дыру, и первым делом чуть не валится на землю, преклоняет голову, тяжело дыша, и выразительно двигает челюстью, просто чтобы убедиться, что та ещё на месте. Отрадное чувство. И ночлег они нашли. От этой мысли уже не больно, но сердце всё ещё заходится — слишком много потрясений произошло меньше, чем за минуту. Он выпрямляется и шатко направляется в сторону, где бросил всё собранное совершенно зазря, ведь спешить на выручку было попросту некому. Забавный мальчишка оказался на деле куда менее беспомощным, чем о нём подумалось вначале, а мог быть и вовсе опасным, раз с одной пощечины умудрился выбить весь воздух из легких крепкого и рослого молодого человека. Он подбирает всё до последнего кусочка и, прижимая к себе, несёт к тому самому дереву, но теперь заходить не спешит — стоит и смотрит в черноту, точно пытается разглядеть там что-то, но намного глубже просто не желает получить снова. — Ты там? — тихо вопрошает он, как кажется, в никуда, а в ответ короткий знакомый шорох плаща. Заходит Юкхей всё ещё несмело — что-то в подсознании иррационально напугано вероятностью встретить что-то более страшное, чем бойкий юноша. Наощупь он кладет труху примерно в середине обширного пространства и долго шарит по своему поясу, наконец, находя искомое. У земли послышался стук и заплясали искры, а в глубине новый шорох. Парень на него не отвлекается и продолжает старательно добывать огонь, то и дело чертыхаясь из-за неудачных попыток, коих было не счесть. И тут полыхнул первый сухой мох, а Юкхей трепетно обнял его ладонями и подул, обдав собственноё лицо янтарным светом. Огонь неспешно расходился, кора затрещала, а парень охранял его, пока тот достаточно не окреп, чтобы жить самостоятельно. А затем поднял голову. Там, в самом конце полого ствола, Минхён подпирал собою гнилую стену и не сводил восхищенного взгляда с пламени. Он видел его не раз в кострах проезжих путников, но украдкой и настолько издалека, что тот казался лишь оранжевой точкой на фоне ночи, но сейчас, в порочной близости, он был живым существом, танцующим на сотне ног и машущим сотней рук, а музыкой ему служил сбивчевый треск, и отказаться от созерцания этого было непростительным грехом. Звёзды, сотворённые небом, казались такими тусклыми на фоне бушующей жизни, сотворённой человеческой рукой. — Ты чего? — первым бесцеремонно подал обеспокоенный голос Юкхей, — подойди и присядь. Юноша поднял на него взгляд, но увидел лишь разноцветное пятно и попытался сморгнуть его, а то лишь потускнело, но не ушло. Сидящий у костра прокатился беззлобным смехом, оперевшись на руки за своей спиной и растянув ноги по земле. — Впервые видишь огонь? — мягко сострил он, даже не будучи серьезным, и стал дожидаться ответной реакции, но Минхён как всегда смолчал. Лишь потер глаза обеими ладонями и остался стоять бесконечно хмурый, будто нового противника себе нашёл и сейчас запугать старается. Но пламя не испугалось, а Юкхей страшно удивился, потому как, кажется, правым оказался — совсем недалëкого повстречал. Он метнулся к своему поясу, снял с того кожаную флягу и увесистый мешок, который развернул прямо на сухой земле. В нём было приличное количество черствых сухарей, неприглядно выглядящие вяленые мясо и рыба, а также подсыхающий кусок ветчины, так удачно добытый во время пребывания в последней деревушке. — Присоединишься к трапезе? — спрашивает он негромко и вкрадчиво, отрезая от ветчины кусок для себя и такой же для своего спутника. Минхён мало радуется перспективе снова быть накормленым мерзкой людской едой, но отказывать своему истощённому организму никак не собирается, поэтому неспешно подходит к парню так, будто и вовсе забыл об их разительных отличиях и своём к ним отношении. Бесшумно присаживается поодаль — больше не греметь цепями при каждом движении казалось благодатью. Однако еды не берёт, а только собирается с мыслями, бегая взглядом от одного неприглядного явства к другому. — Завтра постараемся поймать кого-нибудь и поедим чего посвежее, — убеждает Юкхей, но не выглядит даже капельки уверенным в собственных словах, когда хватается за еду и жуёт её лениво и без интереса, то и дело поглядывая за чужими действиями. И юноша тяжело вздыхает, протягивая руку к жухлому куску чего-то хоть отдалённо знакомого ещё с тех происшествий в телеге. Это мясо было менее солёным и определённо имело "мясной" вкус, но привычки так легко не изменишь, и есть приходилось через все стадии принятия, потому что надо. Желудок то и дело сводило спазмами в протест такому грубому обращению, и скудная еда просилась наружу, но Минхён упорно давил в себе это чувство, а потом обнаружил прямо перед своим лицом открытую флягу, которую на вытянутой руке удерживал человек, на что первым же порывом отпрянул. Смотрел недовольно пару долгих мгновений, хмурился и сопел, но Юкхей оставался непреклонен и глядел крайне настойчиво, пусть большие и жалостливые светлые глаза тому на руку не играли. Юноша принял этот жест лишь потому, что сам отчаянно нуждался в воде, а не из-за того, что его практически заставии, конечно. Они так и старались не касаться друг друга, передавая вещь из рук в руки, и Минхёну заметно полегчало. Но насыщение так легко не пришло, и он несмело взялся за сухой пористый кусок хлеба, оказавшийся почти пресным и приятным именно поэтому. Половина еды в родном лесу была именно такой, и это показалось самым меньшим злом. Удалось съесть целых два небольших куска перед тем, как веки заметно потяжелели. Он потянулся за третьим. — Чем ты питался всё время до этого? — не без интереса спросил Юкхей, заглядывая в опущенное лицо своего молчаливого собеседника, который продолжал упорно игнорировать. Тот казался спокойным, хоть и заглянуть в его глаза никак не получалось, чтобы заявить уверенее. Сидел с опущенными плечами, лениво и небрежно накинутыми плащом, и лениво жевал, даже не убирая сухарь ото рта. Рукав снова пополз вниз и человек не удержался от беглого взгляда по бедному предплечью, но старался быть тактичным и не затрагивать неудобных тем, — ты помнишь, как выглядит твой дом? И он смотрит так долго и пытливо, что теряет счёт времени. Рука Минхёна медленно опускается на землю вместе с куском еды, но сам он остаётся неподвижным — даже жевать перестаёт и будто вовсе не дышит, продолжая сидеть безмолвной статуей. Юкхей напрягается и склоняется ещё ниже, силясь заглянуть в чужое лицо, оставаясь на приемлемом расстоянии: кожа, кое-где измазанная засохшей кровью, наконец приобрела хоть немного живой оттенок, глаза заблестели под прикрытыми веками, и спутанные чёрные волосы, кое-где склеенные от грязи, неопрятно свисали до плеч. Он протягивает свою ладонь опасно близко и, ощутив на пальцах тёплое дыхание, тут же успокаивается. Юноша заснул, даже не сомкнув глаз до конца, и внутри что-то пренеприятно потянуло жалостью к нему. Может, тот и вовсе не хотел засыпать, чтобы не терять бдительности перед кем-то едва знакомым, но, если так, то в чём причина? Юкхей привык завоёвывать доверие даже самых неприступных людей с детства — спасибо добрым глазам и природной учтивости, унаследованным от матери. А это... Даже немного кололо обидой. Парень тяжело вздохнул и осторожно потянулся пальцами к чужому посиневшему запястью, но вовремя осёкся. С чего бы трогать человека, который и в бодрствовании своём не желает быть тронутым? И он лишь осторожно вытаскивает из бессильно разжатой кисти кусок хлеба, чтобы положить тот обратно в мешок и убрать себе за спину — подальше от жара огня. Спать тянуло жутко после столь насыщенного дня, но так трудно было отвести взгляд и успокоить мысли. Хотелось тихонечко окликнуть, предложить устроиться удобнее, но тревожить на вид спокойный сон казалось кощунством. Была идея попытаться осторожно подойти и помочь лечь, не разбудив, но откуда-то была уверенность, что это вызовет реакцию, которая Юкхею и его лицу явно не понравится. С тяжестью на сердце он принимает решение оставить всё как есть, и доверчиво отворачивается, укладываясь на твёрдую землю. Чем быстрее они проснутся, тем быстрее выдастся возможность попытаться узнать что-нибудь о новом знакомом, а тревожные мысли никак не помогут ни выбраться из леса, ни найти, наконец, чёртову беглую кобылу. Он никогда не ладил с лошадьми. В голове мелькают картины леса, многочисленные деревни, которые удалось посетить, каменные стены и несметное количество дорог, расходящихся от его родного дома по всему королевству. Разноцветные ткани в лавках торгашей, яблоки в корзине юной городской девушки, золотые нити, вшитые в одеяния матери, конюшни и кладбища. А ещё сияющая яростью чернота глаз. Такая же страшная, как и много лет назад, но на сей раз принадлежащая другому человеку. Сзади что-то с грохотом рухнуло и послышался болезненный хриплый стон, заглушивший шипение тлеющих углей. Юкхей подорвался со своего места, чтобы в беспокойстве обернуться и увидеть, как Минхён лежал с закрытыми глазами и абсолютно точно продолжал спать даже после своего падения. Теперь стало совершенно очевидно, что тот, помимо явного истощения, был ещё и ранен где-то под рубахой, возможно, как раз на том боку, на котором и оказался. Спать хотелось всё меньше.