Трансуха

      Ши Цинсюань улыбается. Довольно смотрит на недовольное красивое лицо и откровенно любуется проделанной работой. У Ци Жуна красивые черты, он это заприметил, когда увидел демона в настоящим облике. Копия Се Ляня, но от того веет добром и мягкость, а от Ци Жуна ровно наоборот. Тварь, и это видно за версту. Лан Цяньцю все небеса трещали, что от таких знакомых надо держаться подальше. Лан Цяньцю было до звезды. Теперь он смотрел на это нечто и задавался вопросом, а нахуя я сюда пришёл? Действительно. Ци Жун сидел на корточках боком к Цяньцю и улыбался брату, не замечая своего единственного друга. Полусапожки на каблуке, коротенькое чёрное платье, с рукавами-фонарями, перчатки без пальцев три четверти, зелёный — вырвиглазный, естественно, — сетчатый корсет, открытый размах ключиц, молочные бледные плечи, лебединая шея — он, в отличие от брата, был действительно хрупким, без мышечной массы выработоной тренировками и выживанием. — Тонкие губы, растянутые в насмешливой улыбке — не ядовитой, по обыденности, — измазанные в нюдовом бордо, щёки, на которые лёг искусственный румянец, острый разрез глаз с зелёными, подобно его огню, стрелками, густо накрашенные ресницы, собранные в высокий, не сильно замысловатый хвост, волосы, и вуаля. Молодой человек, смахивающий на куколку. Навевает воспоминания о СяньЛэ, о чём, охрипший от возмущения, голос и сообщает, отдавая Старине Ветру новую жертву. Ци Жун кладёт одну руки на колени, а вторую подкладывает под подбородок и наблюдает за мучениями старшего. Без яда Ци Жун красив. Даже слишком. Лан Цяньцю давно это признал. И как его парню идут все эти женские штучки, как гармонично он выглядит и в этом платье, и в туфлях, и с макияжем, и с разными прическами и с этим зелёным лаком на очень длинных ногтях. Зелёный его цвет. Его, потому что он будет долго возиться со сборами, но подберёт всё идеально в тон. Он будет долго ходить по магазинам — спасибо, 21 век, — или придирчиво осматривать предложенную ткань под палящим солнцем, мучая портных. Всё должно быть идеально. Потому что он сам идеал. Пожалуй, если на небесах очень тонко разбирается в моде Ши Цинсюань, то средь демонов это будет Ци Жун и Хуа Чэн. Со своими правилами и канонами. На самом деле Ци Жун просто не может по-другому, как день свежи воспоминания о богатой дворцоской жизни, он слышал как он нём говорили другие, когда Цяньцю привёл его на небеса, спасая остатки души.       — «Зачем господин Тайхуа привёл этого демона?»       — «Вульгарный хам!»       — «Он испортит Его Высочеству всю репутацию.»       Простое зелёное или чёрное ханьфу. Это было единственное о чём попросил Ци Жун Лан Цяньцю. В его комнате был столик, заколки, расчёски, подвязки. Была и другая одежда, но это было… слишком. Слишком в духе СяньЛэ. Но ни он, ни Се Лянь давно не носили подобного и каждый по своим причинам. Се Лянь был императором и Хуа Чэн стремился одеть его так дорого и изысканно, как никто не способен. Ци Жун же желал искоренить эту врождённую благородность, желал отречься от связи с грязными баготеями Юнъаня. Ханьфу Цяньцю принёс и далеко не одно, почти все в любимом цвете, но взял Ци Жун то, которое было чёрным, с белыми плечами, серой дымкой опускавшейся на бёдра. Волосы собрал в низкий хвост и даже пытался ногти спилить. Лишь бы слиться. Не выделяться. Не доставлять лишних проблем. Жить наконец спокойно, наблюдая как сын тренируется и сияет всё ярче под началом Цяньцю. Сидел в комнате или на веранде, читал, не капризничал, даже не препирался с Цяньцю, с другими тоже, помнит как в первый скандал со слугами пошли ещё более серьёзные слухи. И это было неправильно. Цяньцю стремился спасти и защитить, а не ломать, делая серым пятном. Пусть вульгарный. Пусть хам. Зато свой, родной и Цяньцю это нравилось. Весь гардероб полетел в помойку, включая украшения. Это не нравилось Ци Жуну, а значит от этого нет толка. Пусть ебёт мозги портным, пусть ебёт мозги самому Цяньцю, таская по магазинам, пусть хоть все небеса до ручки доведёт — Цяньцю плевать. Главное, чтобы он остался собой, делал то, что нравится ему, а не кучке самовлюбленных кретинов, которым никто не может угодить. Ци Жун честно носил, то что хотел, но бедную прислугу заебал действительно крепко. Коль выглядит вульгарно, так пусть хотя бы красиво, а не как дешёвая шлюха Ань Лэ. И Лан Цяньцю любил любой облик этой красивой занозы. Ци Жуну нравился весь его гардероб, но когда во взгляде Цяньцю мелкал восторг, то и сам Ци Жун не мог сдержать довольной улыбки, гуляя по коридорам как можно дольше, чтобы каждый видел, что Цяньцю одобрил, ему нравится Ци Жун. Гулял он так каждый день, к слову.       — Миледи, вы так прелестно выглядите, что сложно оторвать взгляд.       Ци Жун отрывается от созерцания своего брата и гневно смотрит на Цяньцю снизу вверх, разразившись бранью.       — Пошёл нахуй! У меня уже есть человек, которого я люб… — слова слетают раньше того, как Ци Жун понимает кому он этого говорит и прихлопывает губы пальцами, проглотив последнее и натурально краснея.       Цяньцю протягивает ладонь и ждёт, пока Ци Жун нацепит маску холодной личности и встанет. Вторая ладонь моментально окупирует худой бок, а живое дыхание обдаёт жаром небледную скулу.       — Тебе очень идёт, огонёк. — Ци Жуна целомудренно целуют в впалую щёку.       — М-м-м, у меня есть ещё кое что, что может тебе понравится. — одна кисть ложится на широкое плечо, а два пальчика второй прогуливаются по другому. Лан Цяньцю знает этот огонь в глазах, а ещё знает как долго его пасия может выбирать, то что мужчине не положено. В этом они с Ветерком похожи, как и тем, что выбирая жертву для своих походов, они выбирают Се Ляня, к случаю и ему прикупая симпатичную обновочку.       Ци Жун красив.       Правда красив. Измазанный кровью, в потрепанных зелёных тряпках. Ядовитый. Насмехающийся. Жестокий. Юный, в дорогих одеждах и украшениях. При титуле СяньЛэ. При титуле великого бедствия. При титуле отброса. Обезумевший от боли. Желающий защитить сына. Злой. Отчаянный. Только возродившийся, бьющийся в агонии, полыхающий в зелёном огне. Грязный, потный, в слезах, со спутанными волосами, с запёкшейся кровью под ногтями. Чрезвычайно худой. Грустный. Или счастливый. Всё красив. Любим. И желанен. Ставший как первой, так и единственной любовью. И Цяньцю не жалеет. Будет любить. Будет прощать. Будет сидеть рядом, пока высокий, с редкой от того хрипотцой, будет что-то читать, плевать что на самом деле. Будет смотреть восхищённо ведь это необходимо. Будет плакать вместе. Будет гладить тонкие пряди и дрожащую спину. Будет слушать чужое отчаянье и просьбы простить. Будет жалеть, что отпустил когда-то. Будет возраждать. Всегда, когда потребуется. Будет целовать так, как никого и никогда. Проходясь по щекам, векам, лбу, складке между бровей, когда щекотно, вздёрнутый нос, тонкие губы, подбородок. Каждый периметр тела. Изучать каждый раз как в первый.       — Как тебе? — Ци Жун ждал реакции. Минута, пять, десять. И не дождался, задавая вопрос, заставивший все внутренности сжаться.       — Почему ты спрашиваешь, каждый раз когда я не отвечаю? — Ци Жун поджимает нижнюю губу и ёрзает на чужих коленях. Хочется свести колени и закрыться руками, а лучше всего закутаться в одеяло по самую макушку и не вылезать неделю, а потом уйти в монастырь, — Мой ответ не поменяется. Ты прекрасен как и всегда. — Цяньцю видит чужое замешательство и хочет прижать его к себе, но Ци Жун не даётся, смотрит обиженно.       — То есть, как бы я не оделся — твой ответ будет одинаков? — Цяньцю неуверенно кивает, ему не совсем нравится эта формулировка, — Тогда я могу просто ничего не одевать и ходить так? Какой смысл в потраченном времени, если реакция всё такая же! — он вскидывает руки, а потом складывает их на груди.       Цяньцю выпадает в осадок, ну не этого он хотел!       — Прости. Я опять вёл себя не сдержанно. Пожалуй лучше просто ляжем спать. — Ци Жун не смотрит на небожителя, хочет слезть и уйти переодеться, а потом выбросить дурацкие тряпки, сетуя на себя, ведь он зарекался не ругаться по мелочам с Лан Цяньцю, но ему не дают и двинуться, целуют в нос и снисходительно улыбаются, полностью безоруживая.       — Глупый огонёк. Я так говорю, потому что правда так думаю. Ты красивый и чтобы ты не одел, всё тебе к лицу. — Цяньцю приподнимает чужое лицо, обхватив щёки ладонями и крепко держит, не давая отвернуться. — Знаешь какие эмоции ты во мне будишь? Даже Генерал Мингуан бы смутился, если бы узнал.       Ци Жун верит. Знает, что этот человек лгать не способен. Верит и думает какой он дурак.       — Не думай об этом. — он целует висок и скользит по всему лицу, избегая губ, дразня и подстёгивая, — Что было, то было, оно в прошлом. Я давно простил. — руки скользят по узкой спине, минуют лопатки, застежку кружевного лифчика, обводят острые позвонки и ложатся на талию — практически поясницу, — они дышат одним воздухом и Ци Жун сам поддаётся вперёд, однако небожитель чмокает уголок губы и сползает на тонкую шею, на которой ещё покояться незажившие укусы, — Ты охуенный. — Цяньцю позволяет такие выражения крайне редко, но Ци Жун... Этот негодник шевелит каждую частичку тела Бога, умело играет на струнах как души, так и тела, и ему не стыдно. Напротив, он ждёт этого. Устраивает маленькие спектакли для одного человека.       Он целует разлёт ключиц, худые плечи, избавляется от ненужного предмета, открывая себе доступ к более чувствительным частям этого тела, обводит языком ореолы соска, посасывает, покусывает, а потом грубо терзает, выбивая нервые вздохи, — тот кто не жив больше, а он заставляет жить, — ощущает как Ци Жун ёрзает у него на коленях и крепче обхватывает руками бёдра, прижимая к себе. Ближе. Ци Жун готов вплавиться в него, а Цяньцю и не против, только и ждёт чужого согласия, оно, в общем-то, ждать себя долго не заставляет.       И как эти боги могли говорить гадости о Ци Жуне? Он же совершенен. Выгибается такой идеальной дугой, стонет так высоко, до сорванного хрипа, так старательно поддаётся навстречу и иногда даже плачет, не в силах поверить, что кто-то правда с ним, — не просто кто-то, — любит, заботиться и не злиться. Да, он оставляет кровавые полосы на спине и предплечьях. Да, он в ответ кусается и украшает чужую кожу сине фиолетовым ожерельем. Но ему можно. Ему позволено. Ци Жуну нравится смотреть на изогнутую серёжку в чужом ухе, потому что это его знак доверия. Его прах. Который он когда-то положил перед Цяньцю на стол и доверил себя. Не только тело, но и жизнь. Сказал распоряжаться так, как богу вздумается, богу, который его ненавидел. Который целует его так отчаянно, словно тот снова исчезнет. Гладит, касается. Мягко, аккуратно. Ци Жун в этом не нуждался.       — Брат, будем честны, такой как я никому не нужен и никогда не буду нужен.       — Ты нужен мне, Ци Жун. — Лан Цяньцю будет это говорить столько сколько потребуется. Пока будет слышать такое же "люблю" в ответ.