смотри и, возможно, увидишь

Что для человека искусство? Для кого-то это чашка кофе, сваренная любимым бариста, который устроился пару месяцев назад в кофейню в соседнем доме и уже неплохо варит капучино. Для кого-то — это цокольные этажи, высокие стены, парапеты и обязательно балкон с восточной стороны, чтобы была возможность наблюдать рассвет. Для кого-то — это одна-единственная книга, прочитанная по собственному желанию, а не потому что так сказал твой куратор еще на первом курсе университета, где ты отучился, но ни дня по специальности так и не отработал.  Для каждого человека искусство — это что-то свое. Люди видят его в совершенно разных вещах и интерпретируют по-разному. Кто-то может сказать, что искусство — это водить машину, а другой, что искусство — это несколько дней работы над полотном, изрисованным акварелью. Кто-то скажет, что нет ничего лучше, чем попса, а кто-то покрутит у виска пальцем, развернется и уйдет, потому что лучшая музыка — это рокабилли.  И ведь каждый из них будет прав. Потому что искусства много. Оно во всем, а самое главное — в людях. Да, вот так просто, без громких слов и кучи эпитетов.  Человек — вот оно искусство от макушки и до кончиков пальцев ног. Ничего нет более уникального, чем человеческое тело. Его рисовали, лепили с него скульптуры, множество раз фотографировали и даже мумифицировали, лишь бы запечатлеть.  Выставки — это один из очагов этого самого искусства. Фотографии и картины — соты, а фотографы и художники — пчелы. Трудятся долго и упорно над своим творением, а потом отдают на всеобщее обозрение. Тем, кто может раскритиковать по делу, а может и ни за что. Просто потому что у него или нее было плохое настроение, встали не с той ноги. А творец впитывает в себя, анализирует и потом превосходит все ожидания наблюдателей. Он ни в коем случае не делает так, как говорят. Тщательно фильтрует каждое слово, вылетевшее в адрес своего творения. А потом прорабатывает, совершенствуется и выдает результат. Четыре квартала от дома, одна пересадка на автобусе, потом около десяти минут пешком. В общей сложности больше шести тысяч осторожных шагов, а еще сотни поворотов головы в разные стороны. Бдительность, ловкость и аккуратность. Высокое здание перед лицом. Шесть ступенек, потом четыре шага по площадке, а затем снова шесть ступенек, и перед Кимом открывают дверь. Он заходит в здание, которое вмещает в себя выставочные залы, музей и научный центр. Тэхён проходит мимо, поправляет зеленый жилет и свои темные очки. Думает о том, что не стоило надевать галстук, ведь будет создавать вид слишком деловой или наоборот неуклюжий, потому что выбор такого яркого элемента одежды его немного страшил, но в конечном счете он надеется, что останется незаметной фигуркой среди толпы людей. Сегодня первый день выставки работ малоизвестного, но очень многообещающего фотографа. Он изображает на своих фотографиях лишь лицо, отдельные его части, уделяя наибольшее внимание глазам. Тэхён любит наблюдать за тем, как люди рассматривают работы молодых художников или же фотографов. Ему нравятся эмоции в чужих голосах, удивленные возгласы о том, что какой-то молодой и зеленый Со Каныль, лучше всякого Марка Манна.  Четыре огромных зала и один маленький, в котором могут поместиться лишь два человека. В комнате размером несколько квадратных метров висит самая драгоценная работа Со по его собственному мнению — глаза любимой. Если верить словам посетителей, то она сейчас тяжело болеет и находится не в Корее, а где-то за границей на лечении, но прогнозы хорошие. Поэтому Со надеется, что в скором времени сможет сделать выставку в честь нее. Об искусстве, созданном с помощью ее невероятной красоты.  — Обычные глаза, даже у меня выразительнее будут, — по голосу Тэхён понимает, что женщина лет тридцати, а может и нет. Но то, что понятно сразу же — она курит. И у Тэхёна от этого непроизвольно кривится лицо. Запах табака ему нравится, но вот запах табачного дыма отвратительный. Ким старается избегать мест, где люди себя убивают, курилки для него — запретная зона.  — Здесь даже не замазали синяки под глазами. Это что, так сложно сделать? Испортили все впечатление о красоте глаз девушки, — еще одна женщина, но уже более преклонного возраста. Это слышно по ее немного дрожащему голосу с характерной хрипотцой. Тэхён сдерживает фырканье и просто стоит, ожидая своей очереди, чтобы зайти и полюбоваться.  Он оказывается в одном помещении с мужчиной. Тот почему-то стоит слишком близко, но Тэхён не чувствует дискомфорт. От мужчины пахнет ранним летним утром. Рядом с ним атмосфера в один миг становится легкой и приятной. Тэхён прислушивается.  Ровное дыхание, руки в карманах или плотно прижаты к телу — он слышит трение кожи о ткань. За спиной плотный занавес, отгораживающий их от сотни других посетителей выставки. Ким чувствует, что на него смотрят, но ничего не говорит. Просто слушает и ждет хоть какой-то реакции на фотографию. Ему интересно знать мнение этого мужчины, который пахнет как просыпающаяся от долгого зимнего сна жизнь.  — Вам нравятся ее глаза? — спокойный тон, тембр низкий и такой легкий, что Ким начинает ассоциировать человека с весной. Как ветер в апреле. Приятный.  — А вам? — ему просто больше нечего сказать. Он не верит предыдущим людям, мнение которых только что слышал. Они ему кажутся далекими не то что от искусства, от жизни.  Тэхён чувствует на себе чужой взгляд и задумывается, как выглядит прямо сейчас. До конца ли он побрился и не забыл ли вытереть соус со щеки, когда ел на завтрак жареные яйца обильно политые кетчупом? За размышлениями не замечает, как от него отходят, забирая часть тепла, что дарило плечо незнакомца, с плеча Кима, и, видимо, подходят ближе к фотографии. К «Она так смотрит лишь на меня». Так называется экспонат, представленный в этой темной комнате с одним-единственным лучом света, направленным прямо на фотографию.  — Он не направил лампочки прямо ей в глаза, — Тэхён находит этот голос успокаивающим. Им можно читать детям на ночь сказки. Все тревоги уйдут, и останется лишь теплая грусть по прошедшему дню. Приятно. Снова. — Вы находите это странным?  — Я нахожу в этом заботу, — большего, кажется, и не нужно. Тэхёну уже не так и важно знать, какого цвета эти глаза, пусть хоть зеленые, как первые листья на деревьях, что так любит его мама, или темные, как густой лес ночью. Без разницы. Эти глаза любят. Человека с этими глазами любят. Значит они априори не могут быть некрасивыми. Потому что человек цветет, когда его любят. А кто может назвать распускающиеся бутоны уродливыми или несуразными? Они прекрасны. Улыбнувшись мужчине, что стоял немного впереди, Тэхён вышел из темной комнаты и направился в следующий зал. Тот был больше и просторнее, там гуляли потоки воздуха, видимо, из-за открытых окон. На улице была прекрасная погода: светило солнце, и незатейливое пение птиц, что сидели на деревьях возле здания, где и проходила выставка, ласкало слух. Ким послушал разговоры о пухлых, но немного бледных губах, о потрескавшейся коже на слишком длинных пальцах рук, о несимметричных крыльях носа и, кажется, еще больше разочаровался в людях.  Человек не может быть идеален, в этом и заключается его уникальность.  Как можно принижать кого-то за широкие плечи или узкий таз, за пухлые щеки или слишком маленькие глаза в сравнении с высокой линией роста волос, за широкий лоб, за седые волосы в двадцать лет или за тонкие губы, за слишком высокий рост для девушки или слишком женственные бедра для мужчины? Ким не понимал. Каждый человек — это творение. Он не выбирает, каким ему рождаться. Нет компьютера с мощным процессором, с помощью которого можно создать кучу аватаров. Нет. Ничего из этого в реальной жизни нет. Компьютерные игры — это не реальность, это выдумка, в которой всем можно угодить внешностью и характером. В жизни так не работает. Ты рождаешься с определенными параметрами, которые не изменить.  Кто-то спорил с Тэхёном, сидя в баре, глотая уже седьмую или девятую, Ким сбился со счета, пинту крафтового пива, рассказывая, а точнее вешая лапшу в виде собственного мнения Киму на уши. «Девушки должны быть стройные, с третьим размером груди и длинными ногами». От человека, говорившего этот бред несло так, что хотелось отвернуться и сбежать. Мысли воняли даже хуже, чем этот мужик. Слушать мнение других посетителей выставок о фотографиях, на которых изображались люди, ему пришлось по душе. Он посещал не одну выставку в месяц, собирая мнения людей в отдельную папку, которую хранил где-то глубоко внутри себя. Кто-то говорил красивые слова, а потом, выйдя из зала, поливал грязью фотографа за его бездарность, видя лишь изображение без вложенного в него смысла, а кто-то, как этот мужчина, который пах как раннее утро, рассмотрел даже такую деталь, как освещение в комнате. Не хотелось портить впечатление, и Ким ушел, забрав с собой заботу и любовь, что испытывал Со Каныль к девушке, чьи глаза сегодня рассматривали сотни людей. И лишь один увидел что-то большее.  Приблизительно пять минут потребовалось, чтобы человек отпечатался у Тэхёна в голове. Тот потом около недели ходил с дурной навязчивой мыслью о том, что хотел бы узнать хотя бы имя мужчины. Не только его свежий аромат и способность видеть насквозь, а еще и форму ушей, сколько родинок у него на щеках и пользуется ли гелем для укладки волос. Короткие ли у него волосы или длинные, собранные в хвост. Возможно у него такая же причудливая улыбка, как и у самого Кима. Хотелось знать до странной тяжести в животе. Но не представлялось возможным.  Чайник кипит, как и мозг Тэхёна. Почему нельзя было узнать хотя бы имя и фамилию? Глупец. Уже наливая себе в чашку кипяток, он слышит мелодию телефона, из-за чего дергается, и немного бурлящей до сих пор воды проливается прямо на тыльную сторону ладони. Тэхён вскрикивает и резко ставит чайник на подставку, дует на руку и идет по изученному маршруту в гостиную к дивану, где и лежит телефон.  — Не говори, что ты снова завтракаешь, обедаешь и ужинаешь чаем, — Намджун не умеет говорить слово «привет». Это слово вообще всегда проходит куда-то мимо него. Намджун оправдывается тем, что не видит смысла здороваться. Лишнего между близкими людьми быть не должно, тем более если это какое-то никому ненужное приветствие. — И тебе добрый вечер, — Ким же другого мнения. Это элементарное уважение к собеседнику. А потратить аж целую долю секунды, чтобы выказать уважение, это не сложно, и каждый должен уметь это делать. Но не Намджун. С ним спорить бесполезно. Он даже со своим директором не здоровается, что уж говорить о каком-то простом смертном в виде Ким Тэхёна.  — Ты такой зануда. — Чего-то хотел или просто позвонил лишний раз напомнить, какой я скучный? — Тэхён возвращается на кухню, параллельно маша рукой в воздухе, чтобы унять жжение.  Пока он достает новый пакетик чая, потому что предыдущий будто испарился со столешницы, Джун мычит, наверняка вертит головой в отрицании и машет руками, как он это обычно делает. В такие моменты Тэхён чувствует потоки воздуха на своем лице, будто находится на вертолетной площадке, а лопасти вертолета — это руки Намджуна. Джун высокий и коренастый, с широкой спиной и крепкими руками. Девушки обычно о таких говорят, что рядом с такими чувствуешь себя «как за каменной стеной».  Тэхён наливает более осторожно, чем до этого, кипяток и вдыхает аромат своего любимого чая с мелиссой. Этот запах отдаленно напоминает ему мужчину из небольшой комнаты на выставке. Тот тоже пах свежестью. Только не свежестью растений или трав, а будто воздухом.  — Сегодня будет выставка Маста. — Серьезно? — удивленный голос и не менее удивленное лицо. Как мог не знать? Это же его самый любимый фотограф. И посетители у него — невероятные люди. Всегда хорошо отзываются о его работах, а если и критикуют, то тактично аргументируют свою позицию. — А места еще остались? — Это закрытое мероприятие, мой друг, — тянет Намджун, — там будут фотографии его хорошего друга, которого он долгое время уговаривал позировать для своих работ. А когда тот в итоге согласился, то сказал, чтобы Маст пустил на выставку не больше тридцати людей, — умеет же тянуть интригу. Замолчал, а Тэхёна чуть не разрывает изнутри. — Ну и что? Ты достал билеты? Мы идем?  — Только один, — голосом, будто этот билет уже пропал, растворился в воздухе или потерялся, что нельзя исключать, потому что это же Намджун, — И он для тебя. Если бы была под рукой подушка, Ким бы заорал прямо в нее, но мужчина сдерживается и лишь улыбается, как сумасшедший. Он будет там. Сможет побывать рядом с невероятными работами безумно талантливого фотографа.  — Джун, ты лучший друг. — Да, я знаю. Только знаешь, в чем проблема? — без этого, видимо, нельзя было обойтись. Ким вопросительно мычит и выбрасывает пакетик чая, аккуратно перебираясь за стол, — Тебе нужно быть там через сорок минут. Катастрофа. Минимум мирового масштаба. У Тэхёна на голове воронье гнездо, на нем просто халат и мягкие тапочки. Он в жизни не успеет.  — Билет будет ждать тебя на входе, а я тебя покидаю, пока ты меня не обматерил, — гудки сброшенного вызова. А Киму сейчас бросили реальный вызов. Ему во что бы то не стало нужно успеть на выставку.

~

— Снова вы, — Тэхён пугается и, выхватив из кармана очки, надевает их.  Внутри все подскакивает вверх, а потом кубарем летит вниз к ногам. Кровь бурлит в сосудах и стучит в висках. По животу проходится жгучая волна, как только Ким рисует в памяти образ мужчины с выставки. Хочется не представлять, а потрогать и узнать наверняка, какой он. Прокашливается и смотрит вперед, туда, где расположена фотография. Он тут уже около сорока минут. Обошел два зала, что были почти пустыми, потому что количество посетителей было строго ограничено. Но разговоров этих людей хватило, чтобы понять, насколько прекрасен человек, изображенный на снимках. На фотографиях лишь лицо. В начале выставки фотографии размером десять на пятнадцать сантиметров , а с каждым пройденным шагом размер изображений увеличивается. На дальней стене высотой три метра представлена фотография, занимающая всю ее площадь. Должно быть, выглядит просто невероятно. То, что Ким слышит, не может не впечатлять. Люди описывают изображенного мужчину, как простолюдины — греческого бога. В воображении рисуются прекрасные черты лица, которые так и нуждаются в сотнях комплиментов.  — Снова я, и вы снова возле меня. Случайность? Говорят, второй раз — это уже совпадение, — немного с ребячеством в голосе, потому что ситуация забавляет. Сеул — огромный город, и выставок куча, а они встречаются уже второй раз за такой короткий промежуток времени.  Мужчина улыбается. Ким слышит это по резкому выдоху и заметно сгустившемуся воздуху возле них. Сейчас нет этих нескольких квадратных метров вокруг и миллиметров расстояния между ними. Тэхён даже не чувствует тепло чужого тела, но знает, что тот до сих пор стоит рядом. Потому что смотрит. Ким чувствует на себе взгляд. Он неловко опускает голову, щеки покрывает легкий румянец, но он мастер скрываться, поэтому искусно прячется.  Ким решает сменить тему, а потом вскользь спросить хотя бы имя незнакомца. Но его мысли будто читают и перебивают их плавный поток в голове: — Чон Чонгук, — мужчина кланяется, но его жест игнорируют, хоть и чувствуют поток воздуха на теле, — Как вам фотография? — Чон не обращает внимания на отсутствие представления со стороны мужчины и задает вопрос, на который у этого самого мужчины ответ обширный. Жаль не обзор. Приходится надеяться на слух и память. — Мужчина на этой фотографии очень красив, — Чонгук молчит, затаив дыхание и даже не чувствуя собственного биения сердца, хотя до этого самого момента оно билось с огромной скоростью, тараня позвоночник, и вибрацией отдавало по ребрам. Это тот самый мужчина с медовой кожей и голосом, что не раз мерещился возле уха Чона на протяжении долгих шести дней. А сейчас он говорит, что… — У него острая линия челюсти, правильные пропорции лица, крупный, но, я уверен, гармоничный нос. Я, — немного тормозит, потому хочет сказать, что увидел, а потом осознает, что нет, и продолжает, — знаю, что у него на левой щеке небольшой рубец.  Тэхён останавливается и касается собственной щеки, будто бы у него там тоже есть небольшой шрам. Чонгук зеркалит его жест. — У мужчины на фотографии удивительные глаза, — Тэхён закрывает свои, хоть это и не имеет смысла, и громко выдыхает, — они без краев. — Это невозможно, — Чонгук перебивает и мотает головой. Этот мужчина говорит какой-то бред. У глаз есть веки, они обрамляют глазные яблоки, играя роль тех самых границ. С Чоном тут же спорят. Потому что так чувствуют. — Вы только присмотритесь, Чонгук, они миндалевидной формы, видите? — Тэхён дожидается кивка, воздух от которого ласкает его шею едва ощутимым потоком, — Вы знаете что такое эмульсия, Чонгук?  — Когда одни частицы проникают между другими, не смешиваясь между собой? — Чон чувствует себя школьником, но все же отвечает, надеясь на то, что ответ зачтут, как верный. — Да. Вот так вышло и с глазами этого мужчины. Невероятно красивого мужчины. Его зрачки и радужка буквально стали одним целым, но все так же по отдельности выполняют свои роли. Их цвет настолько темный, как и глубина, что притягивает к себе. Нельзя долго смотреть, иначе захочешь прыгнуть и утонуть, — Тэхён заканчивает, а у Чонгука спирает дыхание окончательно.  Он все это время дергал заусенец на пальце, вытирал руки о джинсы и постоянно бросал взгляды на фотографию. Человека на изображении описывают так четко, уделяя внимание каждой детали, что невозможно не заслушаться и не поверить.  Не поверить в собственную красоту. Потому что на фотографии Чонгук. Тот, который считает себя слишком неправильным. Кривым, косым и даже грубым. Недостаточно привлекательным, хотя ему часто говорят об обратном. Но чаще всего внимание акцентируют на теле, над которым Чон работает почти каждый день в зале. Изнуряет себя тренировками, чтобы хоть что-то нравилось в себе. В человеке, лицо которого сейчас описывали с таким восторгом, что внутри что-то трескается.  — Вы же не видите, как вы можете говорить, что человек на фотографии… Его перебивают. — Мне не надо быть зрячим, чтобы видеть вашу красоту, Чонгук.  Тот поток слов, который вливался в уши, как сладкий мед, сейчас рвется наружу. Прорывает плотину нелюбви к себе, своему внешнему виду и разливается сладкими ручьями по телу. Этот мужчина напротив заставляет Чонгука почувствовать то, что давно забылось, а может и никогда не ощущалось ранее.  Любовь к себе. — Но как вы… Как вы узнали, что на фотографии я?  — Чувствую. Читаю вашу реакцию буквально по дыханию, которое вы каждый раз задерживали, когда я начинал говорить о вас, о вашей красоте, Чонгук.  Красота и он сам никогда не стояли рядом в голове Чонгука. Слишком разные слова, слишком далекие и неподходящие друг другу. Ему не верится, но впервые хочется поверить. Человеку, слова которого неожиданно имеют вес. Человеку, из-за которого он не спал вот уже пять ночей и думал каждую свободную секунду. Человеку, которому хочет сейчас предложить выпить кофе и съесть по рожку мороженого, а потом прогуляться по парку или, может, вдоль реки, а может и поехать на край света. Неважно. Чон чувствует, что его поймут и поддержат, даже если он захочет полететь на Марс. Только набирает побольше воздуха в легкие, смешивая его с крупицами смелости, чтобы предложить увидеться, как мужчина в кашемировом свитере и так и не снятом бежевом пальто говорит: — Ким Тэхён, — не кланяется, просто улыбается, отчего у Чонгука внутри щекочет и хочется улыбнуться в ответ. Чонгук не сдерживается. — Вы любите чай с мелиссой? Потому что у меня дома имеется годовой запас минимум на две семьи с тремя детьми в каждой. Не хотите в гости?  Вот так просто? А чего ждать?  — Хочу, Тэхён, — такое красивое имя, эта улыбка в форме квадрата, эта медовая кожа и кудри, рассыпанные по голове. Такая красивая душа.

~

Квартира Тэхёна их встречает спокойствием и чистотой. Ким вообще очень щепетилен к уборке. Все всегда на своих местах, в том положении, в котором и должно быть. Возможно, это издержки его особенности, а может Тэхён был таким с рождения. Он уже и сам не помнит. Разувшись, Чонгук топчется на месте, не издавая лишних звуков, и старается унять колотящееся сердце, чтобы ненароком этот бешеный стук не услышал Тэхён.  — Если ты дышать не будешь, я не смогу понять, где ты находишься, — они, идя к Киму, договорились перейти на ты, обсудили, сколько ложек сахара кладут в чай. Тэхён рассказал Чонгуку, почему чай без сахара — это вкусный напиток, а не просто горячая вода с запахом травы. Чон не был согласен, но тактично промолчал. Тэхён знает, что все равно придется класть сахар в чай. Намджун тоже каждый раз выслушивает лекцию об этом, а потом высыпает половину сахарницы себе в чашку.  — Постараюсь, — выдавливает из себя гость и идет следом за Кимом. — Я уверен, у тебя получится, — издевательский тон, но без злого подтекста. Им, оказывается, было просто найти общий язык, точки соприкосновения и легко удалось отбросить формальности.  Только было одно маленькое но: Чонгук влюблялся с каждым вдохом в Тэхёна. А тот его, будто насмехаясь, заставлял дышать, а не задерживать дыхание. В воздухе между ними было что-то прозрачное, но чересчур ощутимое, чтобы не заметить. Будто кто-то стоял и обматывал их прозрачными лентами, притягивая с каждым витком разговора еще плотнее друг к другу.  Ким ставит чайник, а сам достает чашки, пакетики чая и, конечно же, сахар. Улыбается чему-то своему, а Чонгука на стуле крутит, будто он на раскаленных углях сидит. Не может вот так далеко быть от Тэхёна. Хочется ближе и не молчать, а без остановки обмениваться словами или чем-нибудь другим. От одной лишь мысли об этом щеки краснеют, а губы чувствуют дыхание человека, что сейчас выключает чайник и разливает кипяток по чашкам.  — Пахнет, — Ким вдыхает аромат любимого чая и прикрывает глаза. Привычка. Чонгук подходит почти вплотную и вдыхает аромат парфюма Тэхёна, прикрывает глаза и выдыхает спертый воздух тому прямо в шею.  — Безумно. У Кима мурашки галопом скачут по спине, маршем спускаясь по конечностям. Отстреливает электрическим импульсом на кончиках пальцев. И Тэхён хочет повернуться, но ощущение рук по бокам от его тела и неровное дыхание, скатывающееся клубками по позвоночнику, не дает. Он стоит как вкопанный. Ждет, сам не зная чего. — Почему ты сказал, что я красивый? — Чонгук нарушает тишину и разбавляет запах мелиссы, что заполнила легкие Кима, своим свежим и невинным. Как капля росы, играющая на первых лучах весеннего солнца. — В зале полном искусства я смотрел на тебя, это правда. Только вот еще одна правда — я тебя не видел, потому что ослеп уже давно, но я слышал. Слышал, что ты красив. Ты на снимках, а значит не можешь быть некрасивым. Ты невероятен, Чонгук, — дыхание теперь сбивается у обоих. Их тянет друг к другу, как разные стороны молнии, а их замок — это чертов кислород, что так предательски не хочет вытеснять молекулы оксигена, заменяя его молекулами парфюма человека напротив.  Ким разворачивается в кольце рук и утыкается лбом в лоб Чонгука. Каждый думает о своем, но в конечном итоге оба думают об этом и том же.  — Поцелуешь?  — А я разве могу? — Отказать? Нет, не имеешь права, — Ким шепчет и, не дожидаясь Чонгука, тянется к его губам. Нижняя оказывается во влажном плену, ее оттягивают и мягко прикусывают зубами. Чонгук забывает, как дышать, а сердце сбивается всякий раз с нужного ритма, заставляя мужчину просто дрожать. Руки повисли нитями вдоль тела, а внутри все немеет. Вместо ног — вата, в ушах — вата, перед глазами — только глаза Тэхёна.  Его глаза.  Туман. Действительно густой туман. Они полностью затянуты дымкой, и лишь где-то там за белесыми слоями прячется радужка, обнимая зрачок. Чонгук не выдерживает ауры, что излучают два мутных кристалла, и закрывает глаза, сдаваясь.  Их губы скользят плавно, не спеша. По спине рассыпаются мурашки, и их собирают руки Тэхёна, что уже нырнули под одежду. Оглаживают горячее тело, собирая тонкий слой напряжения и впитывая часть в себя, чтобы отдать взамен спокойствие. Делятся всем и прямо сейчас. Мыслями, прикосновениями, слюной и дыханием. Почему оно такое частое и рваное? Оба разучились дышать кислородом. Хотят друг другом.  Ким выдыхает Чонгуку в рот, и тот с непередаваемым наслаждением глотает углекислый газ и частички самого Тэхёна. Его шею сжимают, словно просят, сделать то же самое в ответ. И он, конечно же, делает. Потому что хочет этого больше всего на свете. Голова за пару таких вдохов-выдохов идет кругом. В ногах уже нет силы держать тело в вертикальном положении, и Чонгук еще сильнее хватается за одежду Тэхёна. И его ловят. Кольцуют сильными руками, прижимают к себе, словно приклеивают, прибивают гвоздями. Чтобы крепко и на века.  — Не могу… дышать… — прямо в губы, остатками кислорода и невообразимо огромным количеством частиц Кима. — А я, кажется, научился только сейчас, — и снова губы в плену, как и тело, как и душа, как и разум, как и весь Тэхён пленен сейчас Чонгуком.  Не рассыпаются — собираются. Не стираются в порошок — склеиваются. Не забываются — запоминают. Не тормозят — делают.  Они чуть не теряют сознание, но Ким вовремя отстраняется, мягко поцеловав опухшие губы Чонгука. Улыбается и не верит. Хочет потрогать, но боится. А его понимают. Вот так, как-то без слов. Берут за руку, пока тоже улыбаются в ответ и кладут на лицо. Чонгук чертит линии пальцами Тэхёна по нелюбимой части тела и закрывает глаза. Раскрывается. Оголяется. Отдается. — Почему разрешаешь? — Ты дал мне посмотреть на свою скрытую красоту, а я хочу, чтобы ты ощутил мою, скованную собственными предрассудками и тяжелыми цепями, — шепчет Чонгук и сглатывает их смешавшуюся слюну.  — Ты красив, — Тэхён бережно обводит контуры глаз, губ, бровей и касается осторожно щек, выискивая маленький шрам.  Чонгук не отвечает. Он лишь касается кончиками подушечек пальцев ресниц, что обрамляют сизый туман глаз. И понимает, что начнет любить себя постепенно, не так, как эти глаза и этого человека — слишком быстро и бесповоротно.