Размышления в тишине

***

− Я не раз говорил вам, Уотсон, я не заинтересован в том, чтобы снова становиться предметом ваших романтических историй, − голос Холмса был резким от раздражения, и я поморщился. Я неохотно решил озвучить эту идею только после настойчивого требования моего издателя, но теперь я пожалел, что не последовал своему первому побуждению и просто не оставил дело как есть. С самого своего возвращения Холмс был непреклонен в том, чтобы я прекратил публиковать отчёты о его делах. − Очень хорошо, Холмс, я... − начал я, но Холмс продолжил, пересиливая моё молчаливое согласие с потоком его гнева. − В конце концов, мне не нужна огласка; недостатка в интересных делах нет, и никто из нас не нуждается в средствах, как когда-то. Я могу только предположить, что у вас этот адский «зуд» в пальцах. Могу я предложить, чтобы, если вам нужно писать, вы обратили своё внимание на увековечение памяти о некоторых ваших собственных приключениях? У меня перехватило дыхание. Холмс едва ли был первым человеком, предложившим это, но почему-то слова было труднее услышать из его уст. Не то чтобы я сам об этом не думал. На военные воспоминания всегда был спрос, даже у тех, у кого был такой краткий послужной список, как у меня. И, конечно, моё участие, каким бы незначительным оно ни было, в одной из самых злополучных битв за последнее время, вероятно, утроило бы ценность всего, что я решил опубликовать. Но я не мог этого сделать. Даже для моих собственных, частных записей, не говоря уже о публикации. Каждый раз, когда я пытался нанести чернила на бумагу, чтобы записать что-то большее, чем очень краткие детали, которые я изложил в «Этюде в багровых тонах», мой разум застывал, и всё, что я чувствовал − это вкус крови и пыли во рту. Слова − что они значили перед лицом того, что я видел? Они не могли передать истинную реальность войны или примирить патриотическую часть моего сознания, которая признавала необходимость сражений и солдат, чтобы сражаться с ними, и ветеранскую часть моей души, которая по горькому опыту знала, что в бою нет победителей, кроме хаоса, разрухи и смерти. Я мог бы написать развёрнутый отчёт о жизни армейского врача не больше, чем записать свидетельство выжившего в ужасе. Я бы не отдал миру ни того, ни другого, хотя и то, и другое могло бы быть одинаково правдой. Я прочистил горло и ответил на ворчливое требование Холмса единственным доступным мне способом. − Даже если бы я мог найти для этого слова, Холмс, я бы не написал ничего такого, что кому-то захотелось бы прочитать. − Я поднялся со стула, намереваясь удалиться в тишину своей комнаты. Прикосновение руки Холмса к моему запястью остановило меня, прежде чем я успел сделать два шага. Я поднял голову и встретился с проницательным взглядом моего друга. Как всегда, он смог легко прочитать меня, и, возможно, даже больше того. Возможно, он мог видеть слова, которые мне никогда не удавалось сформулировать, те, что даже сейчас жужжат в моей голове, как мухи над павшими. Он прикусил губу. − Мой дорогой друг, это было непростительно глупо с моей стороны. Я приношу свои извинения. Я пожал плечами. − Это было логичное предложение. − Для других, возможно, но не для вас, и уж точно не от меня. − Его рука опустилась, но его глаза оставались прикованными к моим. Он вздохнул. − Если я когда-нибудь захочу снова увидеть свои дела в печати, Уотсон, я обещаю вам, что вы будете единственным, кто про них напишет. Это просто... я не могу этого вынести, не сейчас. Моё собственное беспокойство было мгновенно забыто перед лицом этого редкого проблеска собственной уязвимости моего друга. − Конечно, Холмс. Я понимаю. Он кивнул. − Я знаю, что вы понимаете, Уотсон. Я знаю. − Мгновение прошло, и на лице Холмса появилась обычная невозмутимая маска. − Итак, что вы думаете об ужине в «Симпсонах»? Я думаю, нам обоим не помешало бы сменить меню, а сегодня вечером состоится концерт, который обещает стоить нашего времени. Я улыбнулся, принимая предложение – и извинения. − Это звучит восхитительно.