Дурацкие журавлики

      Этот день обещал быть не таким, как все дальнейшие.       В этот день у них намечалась игра, к которой они очень долго готовились. Тренировались принимать, подавать, атаковать. Развивали силу и выносливость. Проснувшись, Икедзири сразу охватило беспокойство. Ему начало казаться, что последующие несколько часов потрясут его точно.       И действительно, Хаято не ошибся: этот день и вправду таковым являлся. Ведь совместил в себе сразу несколько потрясений. Во-первых: они играли со старшей Карасуно. А во-вторых: в этой команде был Дайчи Савамура. Бывший лучший друг Икедзири.       Они очень хорошо общались в средней школе. Были, можно сказать, настоящими друзьями. Хаято часто помогал Савамуре с домашками, а тот тренировал его. Помимо этого, они еще и гуляли, часто ходили друг к другу в гости.       Дружба, безусловно, вещь хорошая. Тогда почему спустя несколько лет при одном его упоминании у Икедзири так неприятно сводило живот? Возможно, они поругались и остались только неприятные воспоминания?       Если бы. Хаято был по уши влюблен в средней школе. И не в какую-нибудь милую девочку с косичками, а в того, у кого с губ часто слетало: «Не расставайся, Икедзири, ты молодец! В следующий раз обязательно получится!». В того, кто при сложной ситуации наклонялся к плечу друга, утыкаясь в него, отчего сердце Хаято начинало бешено колотится. И капитан даже не догадывался, как безумно влюблен в него Икедзири.       Мальчик любит мальчика. Странно? Возможно. — «Так не должно быть! Мальчики должны любить девочек!» — упрямо повторял мозг четырнадцатилетнего мальчика. — «Не должно быть! Не должно! Все должно быть не так!»       Но шоколадные глаза напротив кричали обратное:       «Люби меня! Люби сильнее!»       И Икедзири окончательно запутался. Что он чувствует? Может, это такая своеобразная дружба? Или, может, вообще болезнь? Может, он ненормальный?       Он долго противился этому, боролся со странным чувством. Казалось, он перепробовал все: известные ему способы, советы из интернета. Но не помогало ничего. Перед глазами упрямо стоял образ лучезарно улыбающегося капитана, протянувшего к нему руку. И падающие лепестки роз, на фоне которых Дайчи будто говорил: — «Признайся мне, откройся и будь со мной! Давай! Ты же этого хочешь!»       Но, сидя за учебниками, Хаято шлепал себя по щекам, разгоняя навязчивые образы и фантазии. Нет. Еще чего!       Но продолжалась борьба недолго. Он все-таки понял и принял этот факт: он ненормальный извращенец, влюбленный в собственного капитана.       И уже даже не утруждался отгонять прилившую внезапно кровь к лицу вместе с различными мечтами. Уже даже не стеснялся откровенно рассматривать Савамуру в раздевалке, подмечая для себя, какой же он очаровательный. Разве может тело парня из средней школы выглядеть так прекрасно? Разве мог быть капитан их команды таким потрясающим?       Определенно могло.       Прямо как сегодняшний день. Когда уже семнадцатилетний Икедзири держал в руках несчастный листок с информацией о распределении команд. С одной стороны, это было безумно круто, ведь он снова встретится с другом детства. Но с другой…       Они будут играть в разных командах. Они будут играть против друг друга. Они будут стоять по разные стороны сетки.       Связи они давно оборвали. Хаято даже как-то не отследил этот момент. Просто резко перестали общаться и все. Савамура, как тебе в новой школе? Ну и что, что мы в разных школах. Ведь все равно сможем звонить друг другу и переписываться, правда? 2.04 8:33 Сообщение осталось без ответа. Капитан видимо его не прочитал. Савамура, привет! Как ты там? Завел друзей уже? 7.06 13:46 Не прочитано. Привет. Савамура, как ты? 21.08 21:34 Без ответа. Савамура, как у тебя дела? 14.12 12:28 Не прочитано. Я люблю тебя, Савамура. 17.07 18:46       Это было последнее отправленное сообщение. И тоже не прочитанное.       Хаято много раз пролистывал эту одностороннюю переписку. У него были идеи насчет поиска старого друга, но он не хотел навязываться.       Когда команда Икедзири выгружалась из автобуса, он разблокировал телефон и снова прошелся взглядом по переписке. Скучал ли он? Может быть.       Заблокировав мобильник, Хаято осмотрелся. Школа, в которой они должны были играть, была классной. Красивой такой. И интерьер приятный. На душе у волейболиста скребли кошки, а небеса были предательски голубыми. Краем глаза он заметил знакомую каштановую макушку. Икедзири стремительно повернулся и замер: Дайчи.       Да, да. Савамура. Это был именно он. И его команда. Они шли, весело переговариваясь. У Хаято внутри разлилось неприятное тепло. Дайчи здесь. Вот он. Они не виделись почти три года и вот, наконец, снова встретились. Кто ж знал, что при таких обстоятельствах. Но они если и имели значение, то самое крохотное. Он с трудом подавил желание подбежать и поздороваться. Застеснялся. Икедзири не изменился совсем: телом повзрослел, но рассудком был еще ребенком. Мальчиком, зациклившим свой мир на одном человеке. Но парень все старался найти оправдания, лишь бы не признавать этого. Дайчи выглядел слишком напряженным. Вот и не подошел.       А вот Савамура изменился. Изменилась его энергия. Если в средней школе он был немного сумбурным, но вместе с тем невероятно точным и пунктуальным, то сейчас же он стал старше. И, скорее всего, ответственнее. Пропала та детская хаотичность. Её полностью вытравила собранность. Он стал сильнее, и изменилась его осанка. Взгляд стал более уверенным. Должно быть, много и долго тренировался. Без сомнений, он стал еще прекраснее. — Савамура! — спустя время в здании Икедзири, наконец, выловил его и окликнул.       Хаято подбежал к Дайчи, маша рукой. — О, Икедзири! Давно не виделись! Идите, я вас догоню. — капитан повернул голову в сторону бывшего друга. А вице-капитан легонько кивнул и увел команду. — И правда, очень давно не виделись. Ты… стал больше. — легко улыбнувшись, сказал Икедзири, всматриваясь в любимые шоколадные омуты. — Разве? Мы же почти одного роста. — проговорил Дайчи. Друг был выше на пару сантиметров, и это чуть задевало его. Поэтому Хаято согласно признал тот факт, что они одного роста. Пусть будет так. Главное, чтобы Савамуре было хорошо. — Я не про рост. — отвел взгляд Хаято и слегка залился краской. — Что? Спереди? — выпалил капитан, смотря куда-то вниз. — Да нет же. — Хаято снова нашел в себе силы поднять взгляд к лицу его бывшего капитана. — Твои мышцы. Они выглядят очень…       Поймав себя на том, что снова вслух его расхваливает, Икедзири прикусил язык. — Спасибо? — протянул Савамура, улыбнувшись и почесав затылок. — Да ладно. Я стоял недалеко от входа и видел тебя, но не смог окликнуть. Ты был довольно напряжен. — И как это понимать? — зажмурив глаза и улыбнувшись, проговорил Дайчи, слегка наклоняя голову в сторону. — Ну да, у нас напряженные ребята в команде. — Да нет. Просто видно, что вы сильная команда. Как и ты, Савамура. — после того, как он сказал это, его щеки вновь заалели, а сам он отвернулся.       Капитан удивился, спросив: — Правда? — Да. А мы вот слабая. — Икедзири…. — Забираю свои слова обратно! Неважно, что мы стоим по разные стороны сетки, — «я все равно буду любить тебя» продолжает он про себя, но вслух говорит совершено иное. — Я буду бороться за победу.       Дайчи напоследок лучезарно улыбнулся и, как и обещал, догнал команду.

***       Они по чистой случайности выиграли первый матч. Все в тот день улыбались. И в первую очередь Савамура, чему Икедзири был несказанно рад. Улыбка Дайчи была заразной. Видя её, даже улыбаясь, хотелось улыбнуться шире. — Икедзири! Икедзири, мы выиграли! — капитан, совершенно счастливый, бросился в объятия друга, крепко сжимая его руками, хаотично хватаясь ладонями за различные части тела Хаято. Тот тоже обнял его, слегка посмеиваясь. Руки у Дайчи были сильными и тогда. И тогда они так крепко хватали Икедзири, что у того душа уходила в пятки и внизу живота образовывалось тепло.       Они выиграли. Случайно, правда, но выиграли.       Заразившийся счастьем Дайчи ободрился и подходил к членам его команды и говорил совершенно различные слова поддержки. Но настолько весел и радостен был только сам капитан. Остальные лишь слабо улыбались, понимая, что выиграли по случаю. Но, тем не менее, улыбались как можно шире, подыгрывая капитану. Нельзя было дать ему повесить нос.       Но хорошее настроение и бодрый настрой капитана разбились вдребезги. Икедзири было больно видеть, как счастливый до этого Савамура, забившись куда-то в угол, заслонил глаза тыльной стороной запястья и то и дело хлюпал носом. Сердце Хаято сжималось совсем не от проигрыша, а видя, как кристально чистые слезы его капитана стекают по запястью. Икедзири даже чуть-чуть завидовал, что Савамура так ко всему этому относится.       Дайчи было стыдно. Что они проиграли, что он плачет. Каждый из команды напоследок бросил: «Извини, Савамура», и они направились в сторону выхода из спортивного зала.       Хаято, посмотрев по сторонам, быстро схватил Савамуру за предплечье и прежде чем кто-либо заметил, они оказались в инвентарной. Комната была не маленькой, но завалена различными спортивными приспособлениями, из-за чего казалась тесной. Дайчи и Икедзири стояли очень близко друг к другу, и второй слегка сжимал предплечья друга, ухватившись за них, чтобы не упасть. — Мы в чужой школе, Икедзири. Мы не у себя… — горячее дыхание капитана обдало ухо Хаято, и тот, даже толком не соображая что творит, притянул Дайчи к себе, уткнувшись в его губы своими. Из-за не лучшего расположения духа Савамуры поцелуй приобретал соленый вкус. Слезы, лившиеся из шоколадных глаз, обжигающими струйками стекали сначала по щекам Дайчи, после чего попадали на подбородок Икедзири, а потом с подбородка, капали на пол. Никогда раньше не целовавшийся Савамура был не против, поджимая губы друга под свои. И Икедзири никогда тоже не целовался. Но когда у обоих начал кончаться воздух, они отстранились. Дайчи большим пальцем аккуратно стер свои слезы с подбородка Икедзири.       Хаято, облизнув губы, смущено отвел взгляд. — Икедзири… — начал было Дайчи, подняв взгляд на него. — Нет, нет! Молчи! Не говори ничего. — отходя от Дайчи, запротестовал парень, подняв плечи, и замахал руками, насколько позволяло место. Он залился еле заметной краской, почесывая подбородок указательным пальцем.       Дайчи вытер свои слезы той же самой тыльной стороной ладони и начал подходить ближе к Хаято, пока тот пятился назад, натыкаясь то на подставку для швабр, то на клетку с мячами. От волнения у Икедзири слегка подрагивали коленки.       Дайчи метнул на друга извиняющийся взгляд, понимающе кивнул и, повернувшись, хотел уже открыть дверь инвентарной, как мгновенно передумавший Икедзири схватил капитана за ворот спортивной формы, повернув к себе. — Нет, Савамура! — резко, но тихо сказал Икедзири, схватив лицо друга, и потихоньку подался вперед, как бы прося разрешения. Савамура выдохнул, и их губы снова соприкоснулись. На этот раз поцелуй получился более чувствительным. Они на время отстранялись и снова начинали целоваться. Поцелуи получились совершенно различными. Одни были более глубокими, оставляя после себя паутинку слюны, другие более сухими. Икедзири был на седьмом небе от счастья. Им обоим было мало, хотелось больше и дольше.       Капитан, в очередной раз отстранившись, чтобы вновь набраться кислорода, посмотрел на Хаято, который пытался восстановить дыхание, и грудь его то опускалась, то поднималась. Зацелованные губы были приоткрыты, и он ими жадно хватал воздух. Дайчи, не сдержавшись, снова обхватил руками Икедзири и начал покрывать поцелуями его лицо: губы, щеки, нос, лоб, закрытые глаза. Зацеловывал уши и шею, обжигая горячим соленым дыханием. — Са-Савамура, — Икедзири плавился под ним. Под каждым его движением. Когда капитан проводил носом дорожку от сонной артерии и до ключицы, оттягивая футболку, он прикусывал кожу на одном из её участков. Хаято, тихонько постанывая, сжимал футболку Дайчи, тоже оттягивая её и забираясь под нее руками, гладил широкую спину и твердый пресс своего капитана. А руки Дайчи, в свою очередь, гуляли по телу Икедзири, проводя по лопаткам. Совершенно уставшие стоять, они сначала облокотились об стену, а потом и вовсе сползли по ней на пол. Тела у обоих горели: от прикосновений, поцелуев, укусов, поглаживаний. Хотелось утонуть в этой манящей ласке. Но когда рука Хаято по прессу поползла вниз, Дайчи вздрогнул и перехватил запястье друга. — Икедзири, давай не будем заходить так далеко. — возбуждение в глазах капитана вмиг испарилось, а замыленный взгляд прояснился. — П-почему, Савамура? — сердце Хаято гулко стучало в груди, отдавая кровью в виски. Он поднял на своего капитана совершенно опустошенный взгляд. — Савамура, я люблю тебя. Я весь твой. Все мое тело здесь и сейчас принадлежит тебе. — Икедзири, я боюсь. Я боюсь этой ответственности. Я не готов сейчас принять её на себя. М-мы еще дети, Икедзири, понимаешь? Нам не следует, — он взял ладони Хаято в свои, и начал покрывать поцелуями фаланги пальцев и пястья. — Я же не забеременею, Савамура. Ты меня так опекаешь… не стоит, правда. — прошептал Икедзири. Его лицо по прежнему алело, но постепенно к нему возвращался его оттенок кожи. — Да не в этом дело. Икедзири, я боюсь, что сделаю тебе больно. Наврежу тебе. — взгляд капитана тот час из серьезного превратился в виноватый, будто он уже в самом деле успел что-то испортить. — Я знаю, на что иду. Поэтому и разрешаю. Я не думаю, что ты сделаешь мне больно. — тепло улыбнувшись и подняв руку, Хаято погладил тыльной стороной ладони щеку Дайчи. — Тут даже не в этом дело, Икедзири. Я могу навредить тебе случайно. И даже сам того не осознавая. Я предлагаю попробовать, когда мы станем старше.       Хаято грустно вздохнул, промолчав. А что тут еще можно было сказать? — Это же было своеобразное признание? — после около минутного молчания с улыбкой спросил капитан. — Ну… — не успела краска рассеяться, кровь снова хлынула к лицу парня. Икедзири отвел глаза, но быстро вернул их и выпалил. — Да! Я люблю тебя, Савамура! — И я тебя, Икедзири, — после того, как это слетело с губ Дайчи, Хаято уже хотел вернуться к начатому, как капитан неожиданно продолжил. — Но стой. Я тоже хотел бы продолжить, но у меня есть условие. Давай, ты не будешь трогать зону чуть ниже живота?       Сглотнув, Икедзири все же согласился. — Но ты не против, если я распространю это правило и на тебя? — Нет, нет, все, Дайчи, давай уже целоваться! — ничто не вечно, как и мгновенно лопнувшее терпение Хаято. Он схватил своего капитана за ворот футболки и притянул к себе, чтобы вернуться к начатому. Ему уже надоели эти бессмысленные разговоры с выяснением отношений. Если люди любят друг друга, то сразу можно начать целоваться. Не так разве?       Утопая друг в друге, они совершенно забыли про время, которое, к сожалению, имеет свойство течь. И очень быстро тогда, когда ты совсем этого не хочешь.       Водя по плечам капитана, залезая руками под форму и проводя длинными пальцами по накаченному телу, Икедзири таял. Вот бы так навсегда. Он, Дайчи и эта инвентарная. Даже пусть если он не будет чувствовать его внутри, а будет ощущать его вокруг себя. Пока у Хаято есть возможность сцеловывать с припухших губ тихий рык, он о большем и не попросит.       Но обоих отвлекла вибрация на электронных часах Савамуры. Они отстранилась и почти синхронно взглянули на них. Капитану пришло сообщение от тренера. Ты где, Савамура? Икедзири с тобой? 18:47       Дайчи нехотя отлепился от Хаято и набрал на часах сообщение. Да, мы сейчас подойдем к автобусу 18:49       Икедзири шумно выдохнул. — Не расстраивайся. У нас с тобой еще будет время. — И, широко улыбнувшись, поднял Хаято за руки и, схватив его, потрепал по волосам, немного наклонив к себе, поскольку чуть уступал ему в росте. Икедзири, выпутавшись из захвата капитана, рассмеялся и пошел вслед за Дайчи, который уже дернул ручку. Дверь инвентарной оказалась открыта, и он спокойно вышел первым, направляясь в сторону раздевалок. От мысли, что их могли обнаружить целующимися в инвентарной, Икедзири поежился. Это, конечно, будоражило, но все же немножко пугало. Вели-то они себя не тихо.       Как только Хаято вышел, ему тут же напомнила о недавних засосах пылающая шея. Савамура особо не разгонялся. Поставил парочку и все. Целовал в основном. Его щеки заалели, и он отвел взгляд, чтобы не показываться красным товарищам. Хотя чего тут удивительного, он вполне мог вспотеть и после игры. Но с другой стороны, достаточно много времени прошло. И снова вспомнив об укусах, он натянул повыше ворот футболки, закрывая шею.       О покрытие спортивного зала неприятно стукала то обувь капитана, то его собственная. Ему хотелось продолжения. Еще поцелуев, еще поглаживаний. И, может быть, даже еще укусов. Как только они дошли до раздевалок, никого, кроме них, там, конечно же, не было. Хаято вздохнул. — Икедзири, я отойду в душевую? — Савамура, мы не успеем принять душ. Нас и так все ждут. — сказал Хаято, собирая свои вещи. — Нет, мне другое нужно. — Кончики ушей Дайчи слегка заалели, когда он произнес это. Пытался выглядеть серьезным, но с краснеющими ушами, что довольно забавно выглядело. И Икедзири улыбнулся, не в силах сдержаться. Капитан снова отвел глаза в смущении и заперся в кабинке.       Икедзири пожал плечами. Ну другое, значит другое. В животе стянулся тугой узел. Он опустил голову и заметил, что все еще сильно возбужден. Как и Дайчи. Отойти в кабинку было явно неплохой идеей. Хаято заперся в соседней и, растерев пальцами пот по ладони, принялся водить кулаком вверх-вниз. До него донеслись рваные вдохи напротив. Решив немного раззадорить капитана, Икедзири ускорил темп и начал тихо постанывать. — Икедзири! Хватит! — голос Савамуры из соседней кабинки звучал как-то хрипло: даже ниже, чем обычно. — Ах, Са-Савамура! — ему это казалось до ужаса смешным. Через несколько минут белесая жидкость оказалась на пальцах. Смыв её, он направился переодеваться. Тут же вышел и капитан. Они оба подошли к своим скамейкам, ища сменную одежду. — Икедзири, а ты как давно меня любишь? — как бы невзначай спросил он. — Я полюбил тебя спустя полгода, после нашего знакомства. — ответил Хаято, почесывая затылок. Он уже было ухватился за футболку, чтобы снять её, но капитан перехватил его руку. — Погоди. — Чего? — Я сам хочу её снять. Можно? — осторожно спросил Дайчи, подойдя сзади к другу, и положил одну руку ему на талию, а другую поверх сжимающей ткань руки. Икедзири взволнованно сглотнул и быстро кивнул, вновь залившись румянцем. — Почему ты раньше не сказал мне? — Я видел, как ты смотрел на Мичимию. Я был уверен, что ты влюблен в нее. У меня эти дурацкие веснушки, и я вообще сам по себе некрасивый. Не думал, что тебя могло что-то привлечь во мне. — с этими словами он повернулся лицом к Дайчи, положив свои руки ему на грудь. — А зачем поцеловал тогда? — прошептал капитан на ухо, опаляя обжигающе горячим дыханием. — Не знаю, — немного отворачивая голову, честно признался парень. — А я как давно тебе нравлюсь? — Я на самом деле и сам не знал, что чувствовал к тебе. Думал, что такие отношения являются нормой у друзей. А когда ты меня затащил в ту инвентарную, а после поцеловал, я понял, что все-таки ты мне не безразличен. И у тебя отличные веснушки. Они идут тебе, и это выглядит очень мило. — произнес он, быстро покрывая короткими поцелуями щеки Хаято.       Тот заливисто засмеялся и, перехватив лицо Савамуры, снова поцеловал его, уткнувшись губами. Капитан рыкнул, после чего все же стянул ту несчастную футболку, откинув в сторону. Капитан видел торс Икедзири и раньше. Но сейчас он открылся с новой стороны, что ли. На его теле красовались два бордовых пятна. Одно на шее, другое на ключице. Савамура, долго не рассматривая, мигом подхватил Хаято под талию, положил на скамейку и сжал в объятиях. Икедзири тоже обхватил его, медленно поглаживая затылок и спутанные каштановые волосы. Он тихо шепнул: — Савамура, я твой… — Икедзири… — только и смог выдавить Дайчи, начиная сбивчиво дышать, опять проходя носом от щеки и до подбородка. Затем резко укусил место под подбородком, от чего Хаято негромко вскрикнул и от неожиданности сжал волосы на затылке капитана. Горячая боль от укуса приятно будоражила, растекаясь от подбородка по всему телу, окончательно утекая куда-то в пятки. — Савамура… — он повторял одно и тоже таким жалким тоном, от которого капитана бросало в дрожь. Дайчи еле держался, оставляя все новые и новые метки, а потом зализывая их. Икедзири откидывал голову, отдаваясь полностью и без остатка, сжимал олимпийку, постанывая, чем еще больше волновал воображение своего капитана. В голову обоих то и дело лезли разные неприличные картины с участием друг-друга. Но снова это облако, этот манящий туман разогнала вибрация с часов. — Пошли, Икедзири, пора. — Савамура, — тихо произнес Хаято, намереваясь продолжить сказанное, но тот его внезапно перебил. — Некрасиво, если нас все будут ждать еще дольше. Одевайся, бегом. — От сказанного у Икедзири заалели кончики ушей. Капитан, стянув потную майку, мельком бросил взгляд на понурого друга. — Но никто не сказал, что мы не сможем продолжить дома у меня. — Сказал Дайчи тихо, но чтобы услышал Хаято. Никогда он не говорил таким соблазнительно заговорщическим тоном. Икедзири, не поднимая головы, улыбнулся и достал из сумки пластыри. — Ты их всегда с собой берешь, Икедзири? — Ну да. Мало ли кто у нас коленку разобьет или локоть. Может даже я. А сейчас они пригодятся для того, чтобы засосы заклеить. — подняв голову, проговорил Хаято. — Ты уж извини меня, я что-то увлекся. — неловко отводя взгляд, проговорил Дайчи, почесывая затылок. — Все хорошо. Можно сказать, это я тебя увлек.       Они выбежали из раздевалки чужой школы и тут же понеслись в сторону автобусов, на бегу ища свой. Внимание обоих привлек тренер, машущий руками, силясь стать более заметным. — Икедзири, Савамура, вы где были?       Они переглянулись; оправдание ведь так и не придумали. — Я потерял часы. — начал Дайчи, показывая на гаджет. — Да, и он попросил меня их найти. — поспешил подыграть Хаято. — Ну-ну, — только и бросил тренер, качая головой и провожая строгим взглядом залезающих в автобус.       Они направились к единственным свободным местам в конце автобуса. Они так увлеклись друг другом, что даже не подумали занять места в транспорте, на котором они намеревались поехать домой. Самые козырные, конечно, были те, что сразу после водителя, и последующие два-три ряда. Все мальчишки поспешили занять их, а им остались два в конце автобуса. Обычно мотор сзади них неприятно грохотал, и они, почти синхронно вздохнув, направились к своим местам. — Как вы думаете, что они могли там так долго делать? — спросил водитель садящегося рядом тренера. — Вы же не поверили в эту байку с часами? — Конечно, нет. Икедзири вечно витает в облаках, и собраться ему сложно. Я не удивлен. А вот Савамура — полная противоположность его. Он очень ответственный. Не ожидал я этого от нашего капитана. Должно быть, Хаято плохо на него влияет. Ну, чем там таким могли заниматься мальчишки? Наверняка заболтались с кем-то из соседних команд и забыли про время. Я не буду сильно их ругать. — Да, точно. Мальчишки, что с них взять. — улыбнулся водитель и бросил взгляд через зеркало заднего вида на неприлично опоздавших парней. Измотавшись, Икедзири тут же заснул и по спинке кресла съехал на плечо дремлющего рядом Дайчи. Капитан, сложив руки на груди, до этого откинул назад голову, но, почувствовав касание на своем плече, машинально положил свою голову на чужую.

***       Когда-то Савамура любил его. И Икедзири в свою очередь любил и был любим. А сейчас ему не хотелось верить, что от чувств Дайчи не осталось ничего. А любовь Хаято никуда не делась. Осталась и словно плющ разрасталась, цепляя листьями органы, забирая энергию от сердца, где и брала начало.       Икедзири не любил долгих разговоров. Но он так же и не любил недомолвки. Нужно решить эти оставшиеся вопросы. Нужно было снова выловить парня и прямо как тогда, в средней школе, затащить куда-нибудь. До матча еще час — они должны успеть объяснится перед друг другом.       Капитана Карасуно он нашел там, где и думал. Около туалета. Рыжему мальчику из его команды стало плохо, а Дайчи отправился с ним, поднося бумагу. Но не прошло и пяти минут, как Хината пулей вылетел из сортира. А Савамура, лишь прокричав его имя, остался выглядывать оттуда.       Вот он. Тот шанс. И тогда Хаято поймал Дайчи, затолкав того в ближайшую кладовку школы. Ничего такого и в мыслях у парня не было. Он хотел просто поговорить. Но на обоих резко накатили воспоминания, и у них заалели уши. Можно забыть, что говорил человек и что он делал, но что заставил почувствовать, не забудешь никогда. Понимая, что времени терять никак нельзя, Икедзири, бросив грустный взгляд на Савамуру, тихо прошептал: — Савамура… — Ты затолкал меня сюда для выяснения отношений? — его бывший капитан вдруг посерьезнел и сложил руки на груди. — Да. Здорово, что ты понял. Я ведь сделал прям как тогда. — каждое слово с огромнейшим трудом слетало с губ волейболиста. Сердце ныло, колотившись в груди, и кровь с силой била по вискам. — Да, я помню. — тихо, еле улыбнувшись, ответил Дайчи. — Почему ты не отвечал на мои сообщения? — стоило парню задать этот вопрос, как между ними повисло неловкое молчание. — Мне заменили телефон. Я изменил номер. — Но ты же помнил мой? — Да, помнил, но… — он замолчал на полуслове, почесывая шею ближе к началу роста волос. Хаято отлично помнил, что Дайчи начинает чесать что-то только когда думает. — У меня с него стерлись все контакты. Я все собирался перенести, но руки не дошли. А потом я забыл его. Даже сейчас вспомнить не могу, как он начинался. Толи восемь, толи девять. — Четыре. — невозмутимо тихо выдохнул Икедзири, смотря куда-то себе под ноги. — Точно. Четыре.       Так сильно хотелось выложить все то, что в нем накопилось за эти три года, когда он замкнулся в себе. Но нельзя было. Это окончательно отвернет капитана от него. — Я пытался писать тебе. Думал, что мы сможем продолжать общаться. — Хаято абсолютно не знал о чем говорить, поэтому начал с чего-то обычного.       Дайчи распахнул глаза. Начало их своеобразного романа как раз приходилось на третий год обучения. Они тогда отлипнуть друг от друга не могли; говорили друг другу тысячу раз на дню, как любят друг друга и что и минуты без них не протянут. Особенно Хаято говорил часто. Савамура же любил выражать любовь не словами, а действиями.       После той ситуации на соревнованиях между Дайчи и Икедзири начались своеобразные отношения. Они это никак не называли, но охарактеризовать это можно было бы именно так. Они сидели в одном классе и с нетерпением ждали звонка, чтобы целоваться весь перерыв в туалете, а после уроков, как бы под предлогом сделать задания на завтра, шли домой к кому-нибудь из них и проводили за ласками весь вечер. Но и задания они все же делали.       Они никогда серьезно не разговаривали на тему того, что будут делать, когда поступят в разные старшие школы. Тут их дороги и разойдутся. Дайчи всегда увиливал от разговора и отшучивался, что Хаято принимал спокойно. Но он не думал, что тот выпускной день станет последним, когда он мог чувствовать на своей шее горячее дыхание и губы своего уже бывшего капитана. — Я не мог видеть твои сообщения, прости.       Конечно, он его простит. Он и не сердится вовсе. Ему решительно невозможно было обижаться на Савамуру, которого он все еще любит до безумия. — Все нормально, я не виню тебя. — после этих слов Хаято повисла неловкая пауза. Икедзири думал, как бы ненавязчиво подвести к главному, а Дайчи просто не знал, чтó ему следует сказать в такой ситуации. — Просто наши отношения слишком резко оборвались. — Да. — только и выдавил из себя Савамура.       Разговор все не хотел вязаться. Но Дайчи все же продолжил, немного удивившись. Видимо, он не расслышал, неправильно понял или до него не сразу дошло. — Погоди, как ты сказал? Отношения? — Ну да. Мы же встречались в средней школе? — даже как-то с опаской спросил Хаято. — Отношения… в романтическом плане? — Дайчи был умным человеком, но иногда не мог сразу сосредоточиться на чем-то. — Ну, дружили, если хочешь. Хотя я не думаю, что это можно было бы назвать дружбой. — Икедзири хотел пошутить, чтобы чуть-чуть разрядить обстановку, но получилось лишь сильно кольнуть себя в сердце. — Ты говоришь о периоде после того, как признался мне в чувствах? — капитан был организованным человеком, любящим порядок. Хаято тогда уже успел привыкнуть, что он всегда уточняет и переспрашивает. — Да. — то один из них отвечал односложно, то другой. Откровенная и длинная речь все не хотела вырываться наружу. — Ты же помнишь? — Ну да, конечно. — поспешил заверить бывшего друга Савамура. — Просто наши отношения оборвались довольно резко. Мы даже не успели обговорить наше расставание. — И что ты предлагаешь? Пообщаться на эту тему сейчас? — капитан немного наклонил голову и будто хотел спросить еще что-нибудь приподнял брови в немом вопросе. — Я просто до сих пор не понимаю, что произошло. Не расскажешь мне от своего лица? А то это совершенно не укладывается в голове. — произнес Хаято и наигранно схватился руками за голову. — Ты хочешь объясниться? Неужели ты эти три года думал об этом? — Икедзири кивнул. Он и правда слишком много размышлял.       Почему Савамура бросил его, ничего не сказав?       Вариантов было великое множество, но верный был всего один. И Икедзири сейчас искренне надеялся, что услышит его от Дайчи. — Когда мы виделись последний раз? На выпускном же? — Хаято кивнул, а капитан продолжил. — Тогда я, как и хотел, поступил в эту сильную школу. Правда, после моего поступления она оказалась не такой уж и сильной. Все было очень просто. Как мы могли продолжать встречаться, находясь так далеко друг от друга? Я бы продолжил общаться с тобой на расстоянии, но отношения прекратить мы в любом случае должны были. Ненавижу, когда так.       Икедзири удивился. И как он сам не догадался, что такой тактильный Савамура расстался с ним только из-за отсутствия возможности регулярно видеться. Был, конечно, такой вариант. Но Хаято его серьезно не рассматривал. — Тогда почему ты так старательно избегал этого разговора под конец года? — Боялся тебя ранить. Я же знал, как ты отреагируешь. — Дайчи опустил взгляд со старого друга на пол. — Боялся ранить? — как в трансе повторил Икедзири, после чего истерично расхохотался, все равно пытаясь продолжать говорить. — А я-то, дурак, такого себе напридумывал!       Савамура был потрясен, обеспокоено оглядывая Икедзири. Никогда он не видел ничего подобного. Икедзири не хохотал никогда. Его смех всегда звучал, только когда Дайчи его щекотал или очень глупо шутил. И то был робким, тихим. И когда смеялся, он прикрывал рот ладонью. Нечего и говорить, что сейчас капитан впал в ступор. Но тут вдруг Хаято резко прекратил смеяться, и согнувшись пополам, разрыдался. — Икедзири? — попытавшись упокоить его, Дайчи положил руку на его плечо. Но тот стремительно перехватил её. — Боялся ранить? А ты не думал о том, что мы с тобой совершенно разные люди? Почему ты не сказал мне, что в наших отношениях пора поставить точку? Зачем ты тешил меня надеждами на то, что моя любовь все еще взаимна, просто судьба разлучила нас? — Дайчи открыл было рот, но Икедзири, набрав побольше воздуха, начал по новой. — Зачем ты заставлял меня хранить верность тебе? — Тебя никто не заставлял! Ты был волен делать то, что хотел сам. Ты сам вбил себе что-то в голову. — Савамуру достало, что его постоянно перебивают, из-за чего ему пришлось повысить голос. Если раньше его взгляд был чуть виноватым, то сейчас он недовольно свел брови. — Я люблю тебя, Савамура.       Каких титанических усилий ему стоило это произнести, да еще и при этом глядя в глаза своего объекта обожания. Раньше, в средней школе, эти слова слетали с языка легко и быстро. Потому, что он знал, что Дайчи прижмет его к себе, зацеловывая пространство под ухом. Сейчас же они стали совершенно чужими друг другу людьми. — Икедзири… — проговорил обескураженный Дайчи почти шепотом. До него дошел смысл сказанного. Икедзири влюблен в него. И дело, похоже, серьезное. — Все, что было между нами в средней школе, это же не серьезно все было, так… детское баловство. Мне искренне жаль, если заставил тебя поверить, что мы вступили в настоящие отношения. Для них нужно быть достаточно взрослыми, а мы были еще детьми. Четырнадцать лет! Несерьезно все это было. Понимаешь? Когда я ответил на твои чувства, я не имел ввиду, что люблю тебя. Конечно, я ценил тебя как друга, но… не больше. Ты был прав, мне тогда нравилась Мичимия. Тогда я сказал, что мы не будем заниматься любовью, потому что испугался ответственности, которая ложилась на мои плечи. Но ответил на твои чувства, потому что мне хотелось близости. Хотелось поцелуев, объятий и слов любви. Я бы не добился этого от Юи, поэтому пошел более простым путем. Нетрудным и самым глупым, на мой взгляд. Ты так удачно предлагал себя, что я поддался соблазну короткой, прямой дороги.       Икедзири уже не смотрел на капитана. Горячие слезы блестели сквозь ресницы, обжигая щеки, стекая по ним. Дрожали губы, нос, голос. Он шмыгал носом, задыхаясь в рыданиях. Ему нужно было прийти в себя.       То есть это все было ненастоящим? — То есть ты и не любил меня никогда, Савамура? — с глупой улыбкой на губах и заплаканными глазами спросил Хаято дрогнувшим голосом. — Любил? — Почему ты не сказал? — в свою очередь, снова повысив голос, простонал Икедзири. — О чем не сказал? — он слишком многого не говорил, из-за чего совершенно терялся в догадках. — Ты меня ранил еще сильнее, тем, что дал надежду! Ушел, оборвав все связи к чертям. Вот скажи ты сразу, ты бы ранил меня, но, по крайней мере, я бы попытался адаптироваться к этому! — Я не мог бросить тебя, страдающего. Я не мог видеть, как ты постепенно ломаешься, Хаято! Ты мне был дорог всегда, как друг!       «Хаято?»       Дайчи назвал его по имени?       Икедзири непонимающе поморгал, округлив глаза, и глянул на капитана. Тот, кажется, и сам зарыдать готов был. Каким бы непроницательным он хотел выставлять себя — получалось не очень. Савамура был до ужаса сентиментальный. Когда они, проводя целые вечера вместе, досмотрели какой-то романтический фильм, который оказался с грустным концом, капитан заплакал. А Икедзири рассмеялся и поцеловал его в соленую щеку. Дайчи очень стеснялся своих слез, но Хаято принимал его таким, какой он есть. Ему было важно, чтобы его Савамуре было хорошо. Остальное не сильно волновало. Он понимал, что люди — не роботы. Испытывать эмоции являлось нормой.       Но погодите… как он сказал?       Не хотел, чтобы Хаято ломался постепенно? А как он хотел? Чтобы Икедзири сломался сразу?        У них дома стояла старая-престарая фарфоровая ваза. И стояла она на шкафу; на самом высоком, который был в доме. Мама говорила, что эта ваза очень дорога ей. На ней были нарисованы какие-то дурацкие журавлики.        Из-за чего она вообще представляла ценность?       Когда к Хаято приезжали его двоюродные братья и сестры, мама отгоняла их от этого шкафа, мол: нечего играть около него. И прожила ваза довольно долго, кстати, благодаря стараниям матери.       Его как раз можно было сравнить с этой самой фарфоровой вазой. Мать годами заботилась о том, чтобы на ней не было ни царапинки, но в один день её разбили. И белоснежные осколки разлетелись по всему полу, а на отдельных виднелись части тех самых дурацких нарисованных журавликов.       Вот и Дайчи. Оберегал его, чтобы тот не поцарапался. Носил на руках, желая продемонстрировать, какой он сильный и всю свою заботу, которую любил проявлять через тактильность. Переносил через глубокие лужи, чтобы Хаято не промочил ноги и впоследствии не заболел. И когда они были одни, позволял себе всевозможные милости и нежности.       А сейчас признался во всем. И именно тогда ваза и разбилась, впиваясь своими белоснежными осколками с нарисованными на них дурацкими журавликами в сердце Хаято. Сил плакать не осталось. Только руки беспорядочно повисли. — Икедзири, прости меня.       Простить его? После таких слов, которые перевернули его жизнь вверх дном? После которых хотелось лечь на пол и умереть, лишь бы не чувствовать обжигающе горячего сердца, которое энергичнее качало кровь?       Безусловно. Все в этом мире имело свойство разрушаться: ломаться, трескаться, лопаться, разбиваться. Вазы, старинные храмы, лампочки, посуда.       Но ничто не разбивалось так болезненно, как сердце.        «… когда я ответил на твои чувства, я не имел ввиду, что люблю тебя…»       Слова жги сильнее соленых горьких слез. Грудь щемило невозможно. Будто выжигали изнутри на сердце какие-то узоры. — Мне нужно идти, меня ждут. — Савамура, я хочу поцеловать тебя. Я могу это сделать?       Первое, что пришло в голову капитану, это: «Зачем?». Но он понял, что этот вопрос будет казаться ужасно странным, когда у него на глазах Икедзири сотрясался в рыданиях от душевной боли. — Мы оба заинтересованы в том, чтобы твои чувства поскорее прошли. Я не могу позволить тебе поцеловать меня. Ты готов страдать еще больше потом, вспоминая этот короткий миг? Ты разве хочешь этой жертвы? — Хочу. Я хочу просто, чтобы ты поцеловал меня. Я слишком многого прошу? Да? — Если я тебя поцелую, проиграем мы оба. Я нахожусь сейчас в отношениях и изменю, а ты станешь страдать еще больше. — Савамура снова стал говорить серьезно, пытаясь вразумить друга, у которого рассудок помутился за пеленой слез. — С кем? — детские нотки ревности послышались в его дрожащем голосе. — Если ты не против, я не буду говорить. Я просто очень люблю этого человека. И не могу так поступить с ним. — Хорошо, Савамура. Как скажешь.       И Дайчи, развернувшись, ушел, прикрыв дверь кладовки и оставив Хаято одного в тесном и темном, заваленном всяким хламом помещении.       Зачем ему вообще приспичило до игры выяснять отношения? Почему нельзя было сделать это после? Теперь он даже и не знает, как будет играть.       Игра прошла. Весь матч он пялился на Дайчи, отрицая свои чувства. Человек, который прямо в лицо сказал ему: «я не любил тебя и не люблю» стоял за сеткой. И играл Икедзири, откровенно говоря, ужасно из-за этого. Он старался, как мог, но не выходило. В голове все эхом отдавалось: «…когда я ответил на твои чувства, я не имел ввиду, что люблю тебя…».       Да, плющ не завянет, как надеялся Хаято. Он будет расти все гуще и гуще. Будет перекрывать путь кислороду к легким и задерживать тягучую горячую кровь.       Икедзири не верил в себя. Но за победу боролся, как мог. Бежал, поднимал мячи, принимал, нападал. Но все его старания были напрасны.       Ведь его команда тоже не верила в себя. — Мы не победим, если не поверим! — нехотя процитировал он Савамуру вполголоса. Его сокомандники на него так уставились, будто он заверил их, что они выиграют национальные. Подняв голову, Хаято быстро опустил её, залившись краской, (хотя, уже казалось, краснее некуда). — Да не берите в голову, друга цитирую.       И, конечно же, они не выиграли.       Когда матч закончился, Хаято сел на скамейку в одном из коридоров, где они и встретились с Савамурой.       Они проиграли, и все для них было кончено. Быстро. Ведь еще только июнь. Нужно было тренироваться усерднее. Если бы он был хорошим принимающим, хорошим подающим… а он не был. Он делал все, что было в его силах. Никогда не пропускал тренировок и старался, как мог. На его игру еще и подействовал разговор с бывшим лучшим другом. Осколки в сердце мешали качать ему кровь, мешали бежать, принимать и думать. Мешали делать абсолютно все. Каждое действие волейболиста отзывалось тупой болью где-то под грудью.       Заметив спину капитана команды Карасуно, Хаято, с трудом найдя в себе силы подняться, резко вскочил и подбежал к нему. Легкие ныли, и без того учащённое дыхание сбивалось. — Савамура!       Дайчи обернулся. Его бывший друг тяжело дышал, а плечи подрагивали. Капитан посмотрел с сожалением, произнеся: — Икедзири?       Он снова поднял взгляд на Дайчи. Тот смотрел удивленно и даже как-то виновато. Снова защемило где-то под грудью. Вмиг создалось такое впечатление, будто Савамура и вправду жалеет его. Ему жалко разбитую им вазу. Ему жалко разбитого им Икедзири.       Плечи Хаято поднимались и тут же опускались. Позади капитана, его команда переглядывалась в немом вопросе. Почему он молчит? А Икедзири нужно что-нибудь сказать. Лишь бы Дайчи не ушел. Он суматошно подбирал в голове варианты, с чего можно было бы начать, губы его судорожно дрожали, будто все, что у него на душе, просилось вылиться в словесные откровения. Решив, что слова найдутся сами, подойдя к Савамуре, он схватил того за плечи. — Победи! И потом побеждай! — яростно, на эмоциях выпалил Хаято и уже хотел сказать «для меня», но вовремя спохватился. Но, не сумев сдержать своих бушующих, словно ураган, эмоций, из его глаз потекли слезы, а щеки залились румянцем. — И для нас тоже! Для меня тоже, для нашей старой команды тоже!       Повисло молчание, длившееся несколько секунд. Таких мучительных для Икедзири секунд. Все ребята из команды Дайчи смотрели с таким трепетом и сожалением, не решаясь нарушить тишину.       Что это за парень рядом с Дайчи? И почему плачет?       Это продолжалось бы вечность, точно, если бы капитан не накрыл ладонь Хаято, которая так и осталась сжимать его несчастное плечо, своей. После чего, обхватив белоснежную руку, чуть сжал и, сняв с плеча, опустил и крепко обхватил двумя. От такого незамысловатого действия Икедзири затрепетал. Это было настолько интимно, что у волейболиста отказали бы еще и ноги, если бы он мог чувствовать их. Даже в тысячу, в миллион раз интимнее, что они с ним когда-либо вытворяли. Сейчас его тело обливалось холодным потом, и его самого била мелкая дрожь. Тепло, передающееся от руки Савамуры, приятно разливалось по всему телу. И словно мертвое, холодное, оно постепенно оживало, согреваясь. И Хаято, будто дурачок, уставился на их переплетенные руки. — Да. Я понял. — голос капитана стал твердым, будто сталь и решительным. У Икедзири, который был не в силах оторвать взгляд от рук Дайчи на своих, затряслись губы и продолжали подрагивать плечи. Он некоторое время молчал, но все-таки поднял взгляд на Савамуру, слабо улыбнувшись и зажмурившись. У капитана и самого на лице играла уверенная улыбка, сразившая бы наповал любого. Зашмыгав носом, Хаято улыбнулся еще шире. И капитан, медленно выпутавшись из хватки руки друга, улыбнулся напоследок и вместе с командой не спеша удалился.       Савамура сиял. Сиял ярче любой звезды, ярче любого небесного светила. Всегда находившись рядом, Хаято был в тени своего капитана. Будто бы он был светом, а Икедзири — его тенью. Но он не жаловался. Лишь бы его Савамуре было хорошо.       Впервые увидев каштановую макушку сегодня, он был уверен, что это счастье. И что оно — его. Он и вправду был счастьем, только опоздал Хаято. Счастьем он был уже чужим. Но правильно люди говорят: словами можно ранить, и очень сильно, если не смертельно. Но Икедзири винил только себя во всем: в том, что позволил тешить себя надеждами, и в том, что так эгоистично себя повел. Хотел заставить Савамуру изменить. Как же он мог не догадаться, что он уже занят? Такие люди, как он, не могут быть долго свободными. А вот Хаято теперь был свободен. Он свободен дышать так глубоко, как только может. Полной грудью он мог делать вдохи и выдохи… если бы не мешал разрастающийся сорняк любви к своему бывшему капитану, паразитирующий в его организме. Даже если бы Хаято и попытался выдрать его с корнем, он бы нанес себе страшные раны, оставив глубокие шрамы. Да и дышать без Савамуры глубоко ему и не нужно было.       В чем же, черт возьми, была причина?       Икедзири совсем не изменился. Могло ли быть так, что причина крылась именно в этом?       Он много мечтал увидеть Дайчи вживую. Побыть с ним рядом хотя бы недлительное время. Но заплатил он за своё желание дорого. Слишком дорого. Но зато узнал правду. Такова ведь цена правды?       После слов Дайчи, что он совершенно не любил его, он впал в такое ужаснейшее состояние, что чувствовал: Савамуре противно на него смотреть. Икедзири всегда знал, что его бывший капитан прямолинейный.       Но сегодня у Хаято все оборвалось.       Будто бы осколки той самой вазы с нарисованными на ней дурацкими журавликами снова прошлись по всем внутренним органам. Зачем? Зачем же Савамура так поступил с ним?       Разбилась ваза, ну и что?       Зачем же было подбирать с земли осколки с теми самыми дурацкими журавликами и стачивать их о и без того кровоточащее сердце Икедзири?       Выходя из здания и направляясь к своему автобусу, внимание Хаято привлекли густые черные тучи, которые затянули ранее безоблачное голубое небо. Он всматривался в небеса, прикрыв глаза рукой от сильного ветра.       Может быть, небу так же больно, как и ему?       Если да, то разница была лишь в том, что небо только собиралось разразиться в рыданиях, испортив настроение тысячам людей, а он все свои слезы сегодня уже выплакал. Поспешив к остановке, он пару раз чуть не споткнулся. Возможно из-за того, что совсем не чувствовал ног, а может просто был по жизни неуклюжим. Подбежав достаточно близко, он заметил, что мог и вовсе не спешить. Еще не все ребята подошли, поэтому он остался стоять на улице, осматриваясь.       Подул легкий вечерний ветерок. Икедзири поёжился и, обняв себя руками, попытался согреться. Хорошо было бы накинуть олимпийку, вдев руки в рукава. Но он однозначно не спешил этого делать. Может потому, что уже не чувствовал ничего, а может наоборот, хотел что-то почувствовать. Например, тот же банальный холод.       Ему вообще нравился холод. Нравился запах холода.       Многие задавались вопросом: «А как холод вообще пахнуть может?». Вот и он не знал. Просто нравилось, как пахло, когда холодно.       Совершенно уйдя в свои мысли, Хаято и не заметил, как заморосил мелкий дождик, который через довольно короткое время превратился в настоящий ливень. Холодные потоки струились по его волосам, одежде и телу в целом. Весь вдрызг мокрый, он так бы и остался стоять, если бы тренер не крикнул ему обеспокоенно: — Икедзири, залезай в автобус!