Любовь ли?

Беларусь всегда заботиться о России, брате своем глупом, потому что сам он этим заниматься не хочет. Она заваливается к нему домой, потому что он в который раз не считает должным являться на собрания, мотивируя это тем, что мол, ему все равно там делать нечего, голос-то его все равно не учитывается, а то, что делать должен Росс спокойно выполняет дома. После тысячи пинков под зад конечно, но выполняет же. Выходит из дома он собственно ноль раз в месяц и Беларусь, как добрая и порядочная сестрёнка приходила к нему с продуктами, вещами первой необходимости и конечно интересными историями, чтобы не заскучал, в своей изоляции. Помогала чем могла, даже когда видела отношения к её заботе, когда понимала, что вот это все её брату не сдалось, — он без неё бы жил спокойно, но просто не могла не приходить, девичье сердце ныло. У России квартирка небольшая, комнаты две и те, — давно нуждаются в ремонте, но конечно же, его это не волнует, на причитания сестры всегда говорит одинаковое: «дела поважнее есть». Конечно есть, доебываться до других стран, вместо того, чтобы тратить ресурсы на свою же территорию. Но Беларусь всегда кивала, будто действительно верит и говорила, что всегда может помочь, только попроси. Как обычно. Обшарпанная дверь знакомой квартиры встречает унынием, мысленным тяжелым вздохом и вопросом из ряда «что я тут делаю вообще?», Беларусь не стучится, зная что её все равно не услышат, просто дёргает ручку на себя. Дверь открывается с протяжным скрипом, республика широким шагом входит в дом, громогласно объявляя о своем прибытии. Входит в небольшую прихожую, ставит два огроменных пакета на пол, снимает кроссовки быстренько, оставаясь в одних носках, да куртку вешает на крючок. Первые пару секунд после этого ничего не происходит, а потом Российская Федерация собственной персоной вытягивается из комнаты по коридору самой дальней, с заспанными, краснючими глазами, волосами, — черными как уголь, торчащими во все стороны, да потасканных шортах и майке на размер больше него (это с учётом того что русский под два метра ростом-то, чудо какое-то). — Привет, сестрёнка, а ты чего это пришла…? Не четверг вроде, — он выглядит не то сонным, не то так, как будто в чем-то провинился и сейчас пытается покаяться, пока не поздно. Беларусь тяжело вздыхает. Обычно она стабильно заходила раз-два в неделю, преимущественно после собраний, чтобы отчитать непутёвого братца, но сейчас у неё были затяжные выходные, — по болезни, но Росс как обычно не знал об этом, просто не интересовался. — Именно, не четверг, а ты за все время так и не написал мне! — обиженно губки надула, посмотрела на него грозно взглядом зелёных глаз из-под ресниц, и руки на груди сложила. Потому что обещал, обещал отписаться что у него все хорошо, когда Беларусь обмолвилась недели две назад, что не сможет зайти и будет волноваться, потому что «пропадешь ты без меня, пропадешь, брат». Но не написал. Она бы ударила его чем-нибудь потяжелее, чтобы мозги на место встали, да жалко стало, глупого такого. — Извини, я совсем заработался, понимаешь положение сейчас не лучше, — он в пару быстрых шагов подошёл к сестре, расставив руки в стороны для объятий и прижал к себе девушку, утыкаясь в рыжую макушку, вдохнул легко так, волосы у Беларуси пахли сиренью, — его любимой, приятно так. Она руки ему на спину положила, привстала на носочки и зарылась носом ему в шею. Она знала, прекрасно понимала положение, потому что война, с братом родным, которую он начал год назад не окупалась, европейские страны вовремя дали поддержку, да и сам Украина молодцом стоял, как и народ его, — сильные они, свободные и менять это на российский режим не хотят, протестуют, все для победы делают. Потому и дела у России плохи, работает, думает как положение исправить, да не получается. Беларусь знает, но молчит, гладит его по спине успокаивающе да тихо-тихо шепчет, что он молодец и со всем на свете справится. «Беларусь смеётся, долго, протяжно, почти безумно, а на глазах собралась влага, она спрашивает: «божа, за што я гэта заслугоўваю? Чаму з усіх людзей менавіта… менавіта ён?» Казахстан до того молча выслушивающий свою сестру мягко погладил её по спине, любовно почти, успокаивающе, закрывает одним крылом от всего мира будто бы, своеобразно обнимая. — В любви мало кому везет, я понимаю тебя, Украина тоже, знаешь, он не показывает этого конечно, но он не против тебя. Я знаю что ты винишь себя в том что происходит, но бұл оның ғана кінәсі, жарай ма? Беларусь кивает слабо, всхлипывает, руки в ладоши роняет, и плачет. Ей страшно и мерзко. — я б хацела дапамагчы вам, мне шкада, — шепчет. Казахстан понимающе улыбается уголками губ.». Беларусь улыбается, смеётся солнечно, показывая на пакеты говорит: — Я еды принесла, бери пакеты, поможешь мне готовить, — она ложит руки на бока, смотрит как Россия аккуратно подхватывает покупки, и идёт с ним по коридору вперед, до первой двери. Там располагается кухня, — небольшая, но вполне ухоженная и обжитая, Беларусь постаралась. Пока они распаковывают все и раскладывают еду по местам, республика успевает рассказать тысячу и одну смешную историю об их семье, которые произошли недавно, немеряно избегая в своём рассказе Украины и Казахстана, рассказывает о том как без него скучно на собраниях, обсуждает то, что можно приготовить на ужин, упоминая что сегодня, возможно-таки останется ночевать у него, мол «погода на улице плохая, видел какой мороз? Я сюда еле пришла сегодня, спасибо, ночью боюсь идти сама», Россия улыбается глядя на то как смешно сестра метается с одной стороны в другую, пытаясь сделать несколько дел сразу. Между ними чувствуется сразу семейная и теплая атмосфера, словно они любят друг друга на самом деле. Россия то и дело касается невзначай её волос, мягких рыжих прядей, выбивающихся из косы, заправляет за уши, Беларусь краснеет мило, так что почти сливается с полосой на флаге полностью, да хихикает. Обнимает со спины, руки на талию и живот положив, пока сестра помешивает зажарку в сковородке, целует у виска, напевая что-то. Они всегда были близки, по особенному, не так, как с другими своими сиблингами. Держались за руки всегда, сбегали из дома на прогулки, не смотря на строгие запреты отца, спали в одной кровати иногда, да целовались под покровом ночи, смотря на звезды и рассуждая, каким прекрасным у них будет будущее. Они не думали о том, что это неправильно или что-то в этом роде никогда, даже если кто-то указывал на то, что они слишком близки даже для брата с сестрой. Потому что кого волнует чужое мнение, когда сердце так сладко-сладко трепещет внутри? Несмело называть это «отношениями» они начали в шестнадцать, тогда же и отец заболел, поэтому время, что они проводили вместе увеличилось сильно. Это сближало, давало простор их возможностям и симпатии. «Беларусь сидит на подоконнике, мотая ногами взад-вперед, за её спиной солнце светит ярко, освещая её веснушчатое лицо, она улыбается ярко, наматывает рыжий локон на палец, смотрит кокетливо на Россию. Тот несмело подходит к ней, кладет руки на колени, — благодаря тому, что республика сидит на окне они почти ровняются в росте, — спрашивает: «Можно я тебя поцелую?». Беларусь краснеет, но кивает слабо. Россия привстает на носочки, касается губами её лба, сперва, потом носа, целует обе щеки, оставляет поцелуй в уголках губ и под нетерпеливый взгляд сестры нежно-аккуратно касается её губ. Она смеётся в поцелуй. Они нежатся под солнцем, полностью довольные жизнью. — Тата бы нас убил, но знаешь? я так хочу назвать тебя «каханы» — говорит спустя пару минут Беларусь, без задней мысли и звучит это так правильно для неё. Потому что он любовь её, космас её, каханы её. Всё яе жыцця было пропитано Россией насквозь и она была так глубоко влюблена. Россия молчит в ответ, смотря золотыми глазками невинно, а потом целует ещё раз.» Когда они заканчивают ужинать Россия предлагает почитать, — у него в комнате, в спальне его есть небольшой шкаф с книгами, около пары сотен, и советский и современный. Беларусь всегда любила литературу, искусство, истории разные, особенно свои народные, потому что это вызывало теплое чувство в груди. Легко было отдаться книгам полностью, погрузиться в историю и ненадолго сбежать от реальности (сказывалось воспитание СССР, где она оставалась сама с собой большую часть времени, слишком много детей и уделить внимание всем просто невозможно), но в любом случае, согласилась она на его предложение с радостью, внутренне ликуя, мол «он помнит что мне нравится, помнит!». Спальня у России не менялась лет двадцать, с тех пор как тот туда въехал, кровать у стены, на стене самой ковер с незамысловатым узором, стол заваленный документами и чертежами (Беларусь скосила взгляд, намеренно не смотря в ту сторону, потому что подсознательно понимала что это за бумаги, становилось не по себе. Она игнорировала), да тот самый книжный шкаф и кресло рядом, — большое такое, вдвоем они помещались всегда. — Хочешь что-то особенное сегодня? — Россия подходит к книжному шкафу, рукой начиная перебирать корешки книг, пробегаюсь глазами по всем, — или я могу выбрать что-то? Беларусь задумалась, — хотелось чего-то своего, национального, — но в голове единственным всплывало «журавлиный крик», военное. Война для всех детей СССР больная тема, потому что не щадила она никого, но сейчас для России, — это больная тема в двойне, потому что… Беларусь замялась. — «трэба проста меньш про гэта думаць, не так цяжка» — думает автоматически, заправляет прядь волос за ухо, и смотрит на книги. Никакой войны, это так просто да? Никаких сражений, просто чтобы они спокойно посидели. Беларусь напряжённо думала. — Хочу что-нибудь наше, — сказала через пару секунд республика, не уточняя, «наше» — это чье? И что она хочет конкретно. Россия взял Гоголя. От этого горло сдавило хриплым смехом. Наше. Беларусь прижалась к боку России, слушая в пол уха глубокий голос брата, читающий сокровенным шёпотом строчки рассказа, и мягко моргнула. Хотелось спать. — кахаю цябе, — бормочет она, не обращая внимания на слова, но от сердца их отрывая. Россия не отвечает, только мягко треплет её волосам, на его лице все такая же невинная улыбка, что и всегда. Он продолжает читать. Беларусь хочет верить что это любовь.