Большое приключение маленького вороненка

      «Возвращение в Невермор некоторым образом схоже с первой практической по аутопсии. Ты уже знаешь, чего ждать. Знаешь, как оно выглядит снаружи и внутри надреза, каково оно на запах, на ощупь; прекрасно помнишь, где расположены жизненноважные органы; связующие коридорчики сухожилий; извилистые лабиринты вен и артерий; как переплетаются друг с другом крошечные клетки, образуя ткани, без которых организма бы и не было. Это предсказуемая, местами муторная процедура, и опробовав её раз, ты уже никогда не ошибёшься.       Но переступив порог нашей с Инид комнаты, я представляю, как метафорический скальпель в моей руке замирает в дюйме от изведанного вдоль и поперёк тела, ведомый чувством нерешимости. Это нечто среднее между азартом, предвкушением и предчувствием… Моя мать назвала бы это пред-предвидением — игрой интуиции, у изгоев развитой в три раза острее, чем у обычных людей, возвещающей о скорых переменах, где мои способности будут необходимы. Не так уж удивительно. Я знала, на что иду, когда оставила подпись под приглашением на второй семестр обучения в Неверморе; в месте, где количество трагедий на двадцать четыре часа перевешивает все допустимые и недопустимые нормы. Волшебно.       Почему же тогда я никак не могу опустить руку и сделать первый надрез? Я к этому готова. Я училась этому всю жизнь и переживала весь прошлый год. Я знаю каждую клетку этой системы, знаю, где её сердце, и знаю, что ни перед чем не остановлюсь, если потребуется пронзить его…       Но почему сейчас подсознание, едва завидев врата академии, устремилось убедить меня в том, что на этот раз, в этих стенах, мне придётся стать такой осторожной, как ещё ни с кем и никогда?»       — Мне кажется, у тебя плохие воспоминания об этом месте.       Инид подплывает с правого бока, держа в руке коробку украшений — февраль давал старт второму семестру, а вместе с тем и усиленной подготовке ко Дню Святого Валентина. У изгоев он такой же, как у нормисов — цветочки, сердечки, конфеты; всё, что порадует сентиментальных дурачков и насытит их наивностью прожорливую машину капитализма.       — Поэтому я и вернулась, — Уэнсдей неприязненно косится на красно-розовую кашу из валентинок. — Не хочешь сперва распаковать актуальные вещи? Например, учебники?       — Уэнсдей, уроки начнутся только завтра, дай насладиться последними часами отдыха! — канючит Инид и семенит к своей кровати. Опустив коробку на постель, она принимается неторопливо выгружать содержимое. — К тому же, для нас, оборотней, день всех влюблённых — очень важный праздник! С него начинается Период Бракосочетаний.       — Ты имеешь в виду гон? — выгибает бровь Аддамс. Инид заливается краской:       — Во-первых, иу! Во-вторых, это было оскорбительно! В-третьих, нет, это период, когда оборотни находят себе пару! Часто именно в это время мы встречаем любовь всей жизни, на которой женимся, с которой заводим стаю и проживаем в любви и согласии до конца своих дней, — голос Инид приобретает нотки мечтательности. — Знаю-знаю, звучит ужасно старомодно, и я уверена, что мы можем встретить свою судьбу в любое время года, но мне это кажется ужасно романтичным! Это настолько… тонкое, нежное, но такое сильное притяжение! Когда ты смотришь на человека и не можешь оторваться, когда не в силах даже представить кого-то другого, с кем бы ты провёл рядом всю жизнь! Он затмевает для тебя само солнце! — Инид сладко вздыхает и прижимает к груди выуденого из коробки медвежонка — подарок Аякса. — Жду не дождусь, когда Аякс пригласит меня на свидание четырнадцатого числа. Уверена, едва взглянув на него, я почувствую то же самое!..       — Смерть как захватывающе, — безразлично тянет Уэнсдей, за время речей Инид успевшая обустроить рабочий стол и теперь мучающаяся выбором места для последней модели хрустального шара — в привычном для него углу отныне располагается телефон.       От чёрного смартфона тянется провод. Уэнсдей и сама толком не понимает, зачем заряжает его: за время каникул она так и не примирилась с современными технологиями, предпочитая им средневековые пыточные, и прикасалась к телефону лишь когда нуждалась в даркнете (местный форум наёмных убийц выставлял на аукционе чудесные отравленные кинжалы), ну, и чтобы смахнуть уведомления о новых сообщениях: от Инид, Юджина… и Ксавье.       Диалог с Инид с первого же «привет!!! 😍😍😍😘😘😘😘🙌🙌🙌» отправился в пожизненный беззвучный режим — Уэнсдей аж пришлось глаза закапать, так там зарябило от изобилия смайликов; Юджин писал редко — на каникулы мамы взяли его в поход в Амазонии, где связь практически отсутствовала (а жаль — знания о местной фауне были бы не лишними). Уведомления на остальных диалогах Уэнсдей — как она объяснила самой себе, «в виду занятости ума более важными вещами» — отключить забыла. И не смахивала. И время от времени реагировала.       — Кстати, об этом, — подаёт голос Инид, отвлекая Уэнсдей от успевшего стать непривычно молчащим сенсорного экрана, вынудив рассеянно моргнуть, — ты уже виделась с остальными? Бьянка, Юджин, Ксавье?       — Нет. Не вижу смысла искать людей, чьё присутствие будет досаждать моей интроверсии до самого июня, — отвечает она, чуть хмурясь на последнем имени.       — Зря! Все жуть как по тебе соскучились! После истории с Крэкстоуном ты стала настоящей знаменитостью, — Инид хихикает, раскладывая маленькие декоративные подушки-сердечки вдоль изголовья. — Все просто мечта-ают увидеться с тобой как можно скорее.       — Не пытайся мне угрожать. Кроме того, моя популярность — вопрос времени. Бьянка не упустит шанс взять реванш за прошлый год.       — О, ты многое пропустила! Бьянка хочет немного отдохнуть от своей короны и наладить нормальные контакты, без всей этой фигни с песней сирен. Она даже обещала привезти нам подарки с Сейшел, натуральная косметика из водорослей, между прочим! В Джерико такая духота в феврале, моя кожа жирная, как после парилки!..       Уэнсдей по привычке переводит Инид на фоновый режим — всё равно той особо не требуется отдача; Инид просто нравилось вернуться в атмосферу академии: украшение комнаты, сожительство с лучшей подругой и пустая болтовня обо всём на свете. Уэнсдей же воспринимала возвращение в Невермор скорее как заключенный, после недолгой прогулки по тюремному двору вошедший обратно в камеру. Впрочем, свою долю тошнотворно-ностальгического облегчения она испытала, когда родительский корвет пронёсся мимо указателя на Джерико. То же тянущее грудину ощущение всплывает вновь, пока Инид весело щебечет на радужной половине комнаты, за круглым серо-цветным витражом падает снег, а пишущая машинка водружена на законное место посередине старого деревянного столика.       Уэнсдей кривит уголок губ и смахивает пыль с клавиш. Может быть, — только может быть! — она тоже жуть как соскучилась.       Из сумки раздаётся шуршание. Она выжидает минуту, недовольно щурясь, затем щёлкает застёжкой.       — Вещь! — радуется Инид, когда сонный придаток лениво выползает из сумки Уэнсдей. — Я думала, мистер и миссис Аддамс дадут тебе отпуск на этот семестр.       — Он сам увязался за мной. Дешёвая попытка прикрыть заботой обо мне свою склонность к школьным сплетням, — фыркает Уэнсдей. Вещь саркастично отстукивает указательным. — И не надо передразнивать, если тебе ещё дороги твои фаланги. В этом году не планируется ничего, что потребовало бы твоего дотошного вмешательства.       — Уэнсдей, прекрати ворчать на него. Я так соскучилась, чувак! — Инид несётся навстречу обрубку и пригибается, чтобы дать ему «пять». — Боже, мы будто сто лет не виделись! Чудесно выглядишь, такие аккуратные кутикулы, сам делал?.. О, перестань, как по мне, этот свитер меня полнит!.. Да ты что?! Как только закончу с багажом, всё-всё мне расскажешь! А мы с Аяксом на прошлой неделе говорили по фейстайму о…       — Dispárame con una escopeta, — бормочет Уэнсдей, вытаскивая из ящика наушники — Ксавье подложил их под днище коробки, в которой преподнёс телефон, и с их помощью Уэнсдей часто слушала любимый испанский блюз и подкасты, посвящённые тру-крайму. Ещё одна благодарность в списке её долгов перед Торпом; за время каникул он насчитал уже изрядное количество пунктов — книги, фильмы, сериалы, картинные выставки и съезды писателей в жанре ужасов. Отличные, интересные ей и полезные рекомендации.       Она разберёт этот список… позже. Возможно. Когда-нибудь. Когда Инид и Вещь не будут так настырно ворковать над ухом, одним лишь видом издевательски повторяя слова нового директора…       **       — Добро пожаловать назад в Невермор!       Ученики и преподаватели взрываются аплодисментами. Уэнсдей поправляет снуд, пряча обветренные на морозе губы; Инид предлагала ей свою гигиеничку, но она отказалась. Когда губы трескаются, так приятно собирать кончиком языка первую за зиму кровь!       В пятиугольном дворе — столпотворение. Снег садится медленными ленивыми хлопьями на крышу, каменные выступы и замёрзший пятиугольный фонтан. Столики для ланча на время холодов убрали — до весны дети будут проводить обед внутри школы. Распоряжение директора Бланшара, выходца из французского клана вампиров, чья облаченная в тёмно-синий тренчкот фигура вещает сейчас с верхней ступеньки перед морем учеников.       — Для меня огромная честь приветствовать вас здесь сегодня, — мужчина вежливо улыбается, склонив голову; бледный свет блестит на его матовой смуглой коже, и Уэнсдей задаётся вопросом, происходит ли так у всех вампиров или только самых древних. — Невермор — место, чья история насчитывает века грандиозных открытий; чьи стены освидетельствовали становление десятков талантливейших и умнейших оккультистов, внёсших несоизмеримый вклад в развитие мировой культуры и науки, и как тот, кто провёл здесь сто двадцать прекраснейших лет обучения, я испытываю невыразимую гордость за возможность вновь стать частью сердца мира изгоев — отныне не как ученик, но как его новый директор, однако с тем же почтительным благоговением перед его великой историей и, уверен, не менее великими будущими выпускниками…       — Перебор с драматизацией. Эту речь можно было сократить до двух предложений, убрав преувеличенную эмоциональность и откровенную лесть.       — А по-моему, у него есть харизма!       — У Уимс была харизма. А ещё качественный тональный крем.       — Уэнсдей, — шипит Инид, но не сдерживается и хихикает. — Ладно, ты права, с косметикой у него проблемы. Зато голос классный, глубокий, как у рок-звезды! Я бы ещё послушала его… Говорят, он будет вести новые занятия по древним артефактам.       — Если его лекции полны того же чрезмерного пафоса, я сама прокляну себя книгой мёртвых.       — Я слышала от Йоко, что триста лет своей жизни он посвятил кругосветным путешествиям, и в его резиденции находится целая коллекция магических экспонатов с каждого периода истории изгоев! Думаю, ему есть, что рассказать, — не сдаётся Инид. Уэнсдей восторга не разделяет (подумаешь, экспонаты; дядя Фестер украл их столько, что его шкаф в доме Аддамсов пришлось поставить на отдельном этаже) и возвращает внимание на директора.       — Знаю, что прошлый год начался для вас с трагедий, — низким вкрадчивым голосом продолжает Бланшар. — Бесчеловечные преступления против как учеников этой академии, так и обычных жителей Джерико, совершенные одним из изгоев в сговоре с потомком их главных противников, навсегда оставили чёрный след в нашей истории. Одной из жертв, к большому сожалению, стала прошлая директриса Невермора, Ларисса Уимс — женщина, чью самоотверженность и глубокую преданность своему делу Невермор никогда не забудет, — Уэнсдей вскидывает подбородок, мельком оглядывая толпу — ученики почтительно притихли, опечаленные напоминанием о гибели Уимс; Инид всхлипывает, утирая нос варежкой. Сама Уэнсдей испытывает больше досады, чем горечи — если бы не её глупая недальновидность, Уимс, возможно, до сих пор была бы жива. Она сглатывает внезапно образовавшийся ком в горле. — Я, директор Николас Бланшар, выражаю искреннее сочувствие всем пострадавшим в череде прошлогодних событий и клянусь не позволить повториться ничему подобному, продолжая дело мадемуазель Уимс с той же мудрой самоотдачей, с которой она занимала пост директора Невермора почти двадцать лет. Поаплодируем же в её честь. Пусть время залечит наши раны, а те станут вечным напоминанием об ушедших…       — Смотри, там, среди учителей, — Инид, хлопая вместе со всеми, толкает Уэнсдей в бок и кивает на ряд взрослых, стоящий чуть правее директора. — Это, случаем, не новая комендантка Офелия-Холл?       Уэнсдей прищуривается: тучная низкая дама неловко мнëтся рядом с тренером по фехтованию. Судя по заострённым ушам, академия сделала выводы из прошлого года и учителя-нормисы ещё очень нескоро вновь попадут в стены Невермора. Впрочем, с Лорел её роднит кислый вид: будто её удерживали здесь силой и вообще она тихо ненавидит всех вокруг, а аплодировать её и вовсе вынудили под пытками. Уэнсдей она уже нравится.       — Посмотрим, попытается ли она убить нас. Это стало бы славной традицией.       — Очень смешно. Хотя, выглядит она и правда не очень доброжелательно… Думаешь, пока лучше не стоит приглашать Аякса по вечерам к нам? — Уэнсдей смотрит на подругу с таким отвращением, что Инид обиженно надувается. — Господи, ладно, ладно, будем зависать в городе…       — …Также, я бы хотел поблагодарить вас, студентов Невермора, за недюжинную храбрость и сплоченность во время защиты школы от прошлогоднего нападения — важнейшие качества, которым академия учит изгоев с самого своего основания. Каждый из вас — герой, и у меня нет сомнений, что сейчас я стою перед теми, кто наградит историю Невермора ещё более выдающимися достижениями. Эти аплодисменты — в вашу честь, — директор мягко улыбается и хлопает. Преподавательский состав подхватывает овации, а следом, хихикая и перешёптываясь, аплодируют смущённые ученики. Инид ярко улыбается, хлопая изо всех сил — ей приятно быть героем, пускай это стоило пожизненных шрамов (ничуть, однако, не портящих её красоту). Уэнсдей же от подобного наслаждения удерживает мерзкий привкус поражения — да, Крэкстоун и Лорел повержены, а Тайлер в психушке, но столько жертв… Столько жертв удалось бы избежать, если бы она видела дальше своего носа… Если бы она послушалась Инид, Ксавье и всех остальных, а не своего упрямства.       С другой стороны, вечно убиваться над ошибками — значит не делать из них выводов. История с пилигримом закалила её, и добрую половину каникул Уэнсдей потратила на рефлексию касаемо своих промахов. Она станет ещё внимательнее, ещё собраннее и неуязвимее. Впредь больше никакой порывистости в действиях и безответственного доверия незнакомым людям, и в особенности никакой игры в отношения с ними, — Тайлер здорово отвлёк её, сделав ставку на буйство пубертата и не прогадав, но не родилось ещё той эмоции, которую Уэнсдей Аддамс бы не препарировала, не разобрала по частям и не похоронила её останки под шестью футами кладбищенской земли — далеко и очень, очень надолго.       Пусть время залечит раны, а те станут вечным напоминанием о том, что было, есть и будет…       Над острыми шпилями башен резко сверкнула молния. Уэнсдей вздёргивает бровь и прищуривается. Показалось? Небо бледно-серое, затянуто низкими свинцовыми тучами; валит мелкий редкий снегопад и ветер кусает морозом щëки, но вот дождём и не пахнет. Уж она бы точно узнала тяжёлый электрический дух грозы и сладкий привкус ливня — запахи родного дома. Однако дом был далеко, а здесь пахнет совсем по-другому. Она ещё какое-то время гипнотизирует точку на небе, после чего, убедившись, что молния была всего лишь обманом зрения, теряет интерес.       — Мы сделаем выводы из наших ошибок и бросим все силы на то, чтобы не допустить повторения подобных трагедий, — строго продолжает директор. — В связи с этим администрация академии, с поддержки шерифа и заместителя мэра, постановила разместить на территории Невермора усиленную круглосуточную охрану, в которую включен магический контроль над зданием и система камер видеонаблюдения с датчиками движения, посылающая незамедлительный сигнал полиции в случае обнаружения посторонних…       По толпе прокатывается возмущённый ропот. Инид недовольно скулит:       — Какого чёрта? Мы здесь теперь как заключенные в тюрьме!       — Всё лучше и лучше. Пагсли с ума сойдёт от зависти, когда узнает, — хмыкает Уэнсдей. Подумаешь, сигнализация. Она не за тем полжизни вскрывала крематории, чтобы опасаться какого-то дешёвого датчика. А вот с магией могут быть проблемы; надо будет сходить в библиотеку и поискать что-нибудь о силовых полях.       — Спокойно, прошу вас! Ещё минуту внимания! — восклицает директор; его глубокий голос возвышается над прочими, как громовое эхо. — Помимо прочего, комендантский час сокращён до девяти часов — так продолжится до конца марта в связи с ранним наступлением заката. После девяти преподаватели начнут обходить территории академии и при выявлении нарушителей немедленно сообщат мне. После двух поимок вне комнаты по достижению комендантского часа последует исключение из Невермора. Советую вам хорошенько подумать, прежде чем выскользнуть ночью в гости к другу или возлюбленному, — Инид раздражённо выдыхает, словно директор предупредил конкретно её. — При возникновении каких-либо эксцессов — психических включительно — не стесняйтесь обратиться за помощью к учителям, в том числе ко мне. Невермор всё ещё в поисках нового школьного психолога, но пока его нет, вы можете обсудить всё, что вас гложет, с преподавателями, не беспокоясь о конфиденциальности или осуждении. Поймите, что мы не преследуем целей смутить вас или навязать гиперопеку, но ваша защита — приоритет, о котором академию настоятельно просили ваши родители перед началом второго семестра. Пойдём друг другу навстречу и проведём остаток учебного года в спокойствии и согласии друг с другом. Спасибо за внимание. Возвращайтесь в общежития, коменданты проведут традиционный инструктаж.       Мужчина вежливо кивает жидким аплодисментам и отходит переговорить с преподавателями. Толпа рассасывается; соскучившиеся друг по другу ученики сбиваются в стайки, кто по старым кастам меха-клыки-и-так-далее, кто в новые, более смешанные. Уэнсдей оттягивает снуд, готовясь вернуться в тёплое здание — необходимо отзвонить родителям, пока отец от волнения не надумал себе, что по дороге в Невермор её и Ларча съела стая хайдов.       — О, о, я, кажется, вижу Аякса возле колонны, и Ксавье с Бьянкой тоже там! Пошли! — Уэнсдей не успевает возразить — Инид цапает её за рукав острыми коготками и тащит в глубь двора. После битвы с Крэкстоуном и тех объятий границы физического взаимодействия между ними слегка размылись, о чём Уэнсдей как-то не подумала; надо бы напомнить волчице, что совсем уж наглеть не стоит, если та не хочет полежать неделю-другую с гипсом на руке. Тем не менее, Уэнсдей почти не вырывается из её хватки. Только когда на горизонте замаячили знакомые фигуры, она оттолкнула руку Синклер и шагнула с фирменной прямой осанкой, всем видом источая превосходство.       — Инид, Уэнсдей, — первой, благодаря чуткому слуху сирены, к ним оборачивается Бьянка. На ней светло-голубой пушистый полушубок, и заметно, как некомфортно Барклай в зимней одежде; вероятно, каникулы она проводила на родных островах и не успела привыкнуть к перемене климата. Инид обнимает её, и Бьянка без возражений принимает объятия. С Уэнсдей они обмениваются только кивками, в которых, впрочем, не чувствуется ни малейшей взаимной неприязни. Битва с пилигримом доказала, что двум королевам есть место на одном поле, и в разгар партии они умеют работать сообща.       — Привет, Аддамс! — салютует Аякс, а в следующее мгновение из него вышибает весь воздух налетевшая на него Инид. Уэнсдей ведёт бровью на нечленоразделённый писк, полный «деток», «скучала» и «никогда тебя не отпущу». Отвратительно, хотя, если повезёт, Инид придушит его своими объятиями, и тогда зрелище станет намного веселее.       — Привет, Уэнсдей, — Ксавье, чья долговязая фигура стоит чуть в стороне от Инид-Аякса и кутается в новое чёрное пальто, улыбается краем рта. Даже в этом коротком жесте — тонна нерешительности, словно вместо приветствия она вот-вот вцепится ему в горло и перегрызёт артерию. А может, всё дело в последнем сообщении — за два дня до приезда они разговорились по переписке и Ксавье предложил встретиться у ворот, чтобы вместе появиться в академии. Вместе дойти до входа, вместе войти в общежитие… Уэнсдей предложение проигнорировала. И смотрела весь путь до Невермора на телефон как на врага, который уже выиграл, но признать своё поражение было сродни глотку крысиного яда.       Это не вязалось с её планами на второй семестр. Никаких потаканий чувствам. Она уже пошла на огромные уступки, ответив на его сообщения, она была очень вежливой, наступая себе на горло, помня, что за ней оставался должок. Хватит с того.       — Здравствуй, Ксавье, — сдержанно, но без раздражения отзывается она. Плечи Ксавье расслабляются, а улыбка становится чуть шире. Уэнсдей мимоходом замечает ранку на его губе. Он тоже не пользуется гигиенической помадой. Тоже любит, когда на губах стынет кровь?       — Как прошли каникулы?       — Чудесно. Родители вывезли нас на горячие источники в середине января. У Пагсли появилась новая психологическая травма, связанная с рыболовной сетью и наживкой для акул, — гордо сообщает Уэнсдей. Бьянка и Ксавье обмениваются коротким нервным взглядом, а Инид кривит рот. — Твои?       — Боюсь, не так… чудесно. В основном катался с отцом на гастроли, ну, я присылал тебе фотки из Европы.       — Пражский дом ужасов был увлекателен.       — Да, и чёрный кофе там делают отличный. Хотя и не сравнить с венским. В общем, тебе бы, наверное, понравилось, — Ксавье улыбается, хотя взгляд остаётся отстранённым и задумчивым. Между ними повисает неловкая пауза.       — Простите моё отсутствие сочувствия, но как же я рада, что не единственная провела все каникулы с предками, — закатывает глаза Бьянка, и Уэнсдей испытывает внезапный прилив благодарности к ней за вмешательство — тянуть эту непонятную резину недосказанности с Ксавье не было никакого желания, а его взгляд потерявшегося щенка действовал на нервы. Хотелось по привычке ощериться и сказать какую-нибудь грубость, чтобы он перестал так смотреть. — Габриэлла выскребла весь мой мозг ложечкой для мороженого, которым пичкала меня все недели совместного уикэнда. Слава богу, на Сейшелах всё в порядке с доставками из кафе.       — Разве она не обещала сменить гнев на милость? — хмурится Ксавье.       — Забавно. Когда она что-то обещает, готовься приплюсовать к этому десяток «но», — фыркает Бьянка. Её водянистый взгляд устремляется поверх головы Уэнсдей. — Новый директор выглядит серьёзным. Не думала, что стану скучать по натянутым улыбкам Уимс.       — Считаешь, с ним возникнут проблемы? — настораживается Аякс — судя по свободной от объятий с Инид руке, шуршащей в кармане куртки, он собирался сбежать на перекур.       — Вряд ли. Я немного поискал о нём в Интернете. Он состоял в «Белладонне» с 1934 по 1976-й год, один из самых почётных членов общества и гордится этим. Как минимум, со встречами клуба проблем не будет, — пожимает плечами Ксавье.       — Чëрт, хорошо, что ты напомнил — надо навести порядок в библиотеке после каникул, — хлопает в ладоши Бьянка, и в её тоня появляются привычные властные нотки. — Начнём сейчас, пока не стемнело, и не делай такое лицо, Аякс, ты и так всегда сваливал после вечеринок, чтобы не убираться со всеми.       — Да ни разу!       — Конечно, — хмыкает Бьянка.       — Я вам помогу! — оживляется Инид. — Уэнсдей, ты с нами? Почитаешь что-нибудь из их жутких суперсекретных дневнико-ов!..       — Пас. Я должна найти Юджина, а потом вернуться в комнату и пройти пытку разговора с родителями.       — Ещё не передумала насчёт вступления в «Белладонну»? — усмехается Аякс. Уэнсдей молча окидывает его оценивающим взглядом, и улыбка сиюминутно слетает с его лица. — Понял, что ж, дело твоё.       — Увидимся вечером! — щебечет Инид и, намертво обвив локоть Аякса, точно разумный ядовитый плющ, тащит его в толпу, зовя остальных членов «Белладонны» — Йоко, Дивину и Кента. Бьянка с лёгким смехом идёт за ними, напоследок махнув Уэнсдей рукой.       Остаётся только Ксавье. Она смотрит на него снизу вверх с плохо наигранным безразличием. У него отросли волосы — ненамного, на дюйм или два; перемена совершенно незначительная, незаметная обывателю ни с первого, ни даже со второго взгляда, и всё-таки она замечает, чувствуя при этом маленький укол ностальгии, подобной той, что напала на неё с первым шагом за порог Невермора. Белый зимний свет красиво очерчивает его закутанную в чёрный и серый фигуру; шарф обернут вокруг длинной шеи, пряча нервно подëргивающийся кадык. Он, как всегда, болезненно-тощий и мертвенно-бледный, словно перемороженный труп — природа не обделила его привлекательностью, это стоило признать. Уэнсдей смотрит выше, пока не натыкается на его глаза — янтарная празелень, вперившаяся в её непроглядную черноту так, будто действительно там что-то видит. И то, что находит, завораживает его. Наверное, она никогда не привыкнет к тому, как легко ему это удаётся.       Уэнсдей отводит взгляд ровно в тот момент, когда Ксавье осторожно спрашивает:       — У тебя всё в порядке?       — Почему не должно?       — Отвечаешь вопросом на вопрос, — улыбается Ксавье, но без насмешки. Добродушно. Она неловко поправляет снуд.       — Риторическим недоумением на беспричинные подозрения.       — Ты просто… так резко замолчала. В переписке. После прошлого семестра лучше перестраховаться, понимаешь? Не хотелось бы снова найти тебя с окровавленным мечом в руках.       — Уверяю, если бы на меня напал хайд, ты бы узнал первым. Обычно я фотографирую на память все головы, добытые на охоте.       Ксавье смеётся, искренне позабавленный её кровожадностью. Уэнсдей не понимает, что в её словах — чистой правде, между прочим — такого смешного, но улыбающийся Ксавье взывает в ней приятное чувство умиротворения, и она решает просто позволить его смеху случаться… Чаще.       — Значит, у нас всё в норме? — отсмеявшись, уточняет он, продолжая легко, с осторожной надеждой улыбаться.       — Мне хватает сопровождения в лице Ларча, Вещи и полицейского участка Джерико, если ты об этом, — прямо говорит Уэнсдей. Ксавье поджимает губы, но не спорит. Он поднимает ладони в жесте капитуляции, и она замечает на ребре его правой ладони мазок засохшей краски. Чёрная. Уэнсдей помнит, как он писал ей, что в последнее время предпочитает рисовать исключительно монохром. Как бы то ни было.       — Просто стараюсь быть вежливым другом. Ладно, тогда… эм, увидимся завтра? На занятиях?       — Разве расписание не изменили?       — Плюс-минус. Немного переставили из-за отсутствия уроков ботаники — Бланшар пока не рискует «напоминать студентам о пережитой травме», — он показывает пальцами кавычки. — Но в любом случае, за нашим столиком в кафетерии тебе и Инид всегда рады.       — Посмотрим.       — Угу.       И снова эта тоскливая, зудящая, точно укус скорпиона, пауза. Уэнсдей не нравятся такие паузы — она чувствует себя мошкой под лупой, объектом исследования, с которым не знают, что делать, а он сам не знает, как спастись. Потому что глаза у Ксавье каким-то образом стали ещё зеленее — на контрасте с белоснежным фоном и чёрным английским пальто, и это всё так идёт ему, как сказала бы Инид, что Уэнсдей почти сердится на него за столь безошибочно-выигрышный выход. Как будто он готовился, а она сама — не готова; ни к взглядам, ни к его присутствию, ни к тому, что он погружается прямиком на дно её глаз; никогда, кажется, до конца не будет готова встретиться с ним вот так, один на один.       Но она смотрит прямо, стоя ровно, ничем не показывая беспокойства, растущего в чёрством нутре — выдержка у неё от матери, и это единственная их схожесть, за которую Уэнсдей хочет сказать ей спасибо. Прошли недели, целая жизнь как будто, а воздух между ними всё так же полон грозы; абсорбируется током, заполняет импульсами всё короткое, на расстоянии одного шага, пространство. Это навевает воспоминания о шоковой терапии, приятной забаве из детства, которую, попробовав раз, подпустив всего единожды вплотную к телу, — оставить и забыть уже невозможно. Ты по нему скучаешь и испытываешь облегчение, когда импульсы вновь пронзают тело. И вдруг нужно ещё больше этих острых уколов, и с каждой новой экзекуцией добавлять по вольту. Всё больше, и больше, и ближе…       — Ксавье, ты идёшь? — кричит за её спиной Аякс. Уэнсдей и бровью не ведёт, а Ксавье вздрагивает, отмирает, неловко кашляет и восклицает в ответ:       — Да, сейчас!.. Эм. Мрачного вечера тебе, Уэнсдей.       — Тебе тоже, Ксавье. Увидимся.       Он обводит её взглядом в последний раз, будто стараясь запомнить — Уэнсдей пытается пробудить в себе возмущение, но внутри нет ничего, кроме вспышек молний — и уходит. Уэнсдей не оглядывается и не провожает его глазами. Торопливо уходит; снег под громоздкими подошвами сапог скрипит, как ворота родного дома. И почему ей кажется, что, возвратившись в Невермор, она словно никуда и не уезжала?       Юджина она встречает на другом конце пятиугольного дворика. Тот, как всегда, полон энтузиазма и рассказов о самых смертельно-опасных инсектоидах Амазонии. Условившись встретиться завтра перед уроками и обсудить яды диких мотыльков, коих он набрал специально для её следующего таксидермистского проекта (втайне она безумно благодарна Юджину, что он единственный из всех её… друзей по переписке, кто не отправил смайлик отвращения на описание этой идеи и даже вызвался помочь), Уэнсдей возвращается в общежитие. Вещи в комнате нет — наверное, сбежал на разведку, собрать свежих сплетен к ночёвке с Инид. Тем лучше — в одиночестве проще сориентироваться и отогнать ненужные чувства прочь.       Покончив с разбором вещей и отзвонив родителям (отец ровно тридцать четыре раза сказал, что они будут скучать по ней, а это на три раза больше, чем обычно — рекорд, однако), Уэнсдей садится за стол. Вообще-то в планах было заняться началом следующего тома истории Вайпер, но глаза против воли косятся на телефон. Может, одно маленькое сообщение будет…       Нет, абсолютно исключено. Никаких шагов по тем же граблям. Если вознамерилась исправить ошибки прошлого года, то ступай до конца. Конечно, игнорировать Ксавье не получится — да и нет смысла — но держать границы она не перестанет. И это не потому, что он какой-то особенный — вовсе нет. Это касается и Инид, хотя волчица и её неуёмная коммуникабельность разговор отдельный. Уэнсдей не собирается воздвигать стену с колючей проволокой снова — просто будет держаться её поближе. На всякий случай.       Для всеобщей безопасности лучше, если она не потеряет бдительность. А те ощущения, та нужда, что вызвал в ней Ксавье, просто постояв напротив две минуты — очень серьёзная заявка на ошибку, возможно, самую разгромную катастрофу в её жизни. После таких не оправляются; после такого время, как сказал директор Бланшар, не вылечит. И Тайлер покажется не более чем шуткой, а кинжал Крэкстоуна в животе — прикосновением пёрышка. Она не собирается опять вот так рисковать и очень надеется, что с течением времени это схлынет, превратится в надоедливый, но терпимый фоновый шум, вроде поп-музыки Инид. Будущее ведь не предопределено, и только в её руках то, как оно сложится. Прошлый год доказал это — пророчество о конце света не сбылось, и вместо одиноко встреченного апокалипсиса Уэнсдей приняла помощь людей и спасла академию. После такого нервничать из-за отношений глупо, а ещё выматывает. Уэнсдей хмурит брови и, подумав, переворачивает мобильник экраном вниз.       Что ж, хорошая новость заключается в том, что второй семестр обещает быть тяжелее. Уэнсдей любила вызовы, и список книг, доставленный на адрес Аддамсов за неделю до начала учёбы, казался ей многообещающим испытанием. Она щёлкает переключателем на лампе и под ярким жёлтым лучом пускается на поиски расписания: под стопками учебников, в пишущей машинке, в ящике стола, в рюкзаке…       Уэнсдей наклоняется и замирает с рукой, занесённой в дюйме от застёжки. Сумка расстёгнута — притом, что она на все сто уверена, что оставляла её закрытой. Вещь что-то искал? Уэнсдей проверяет содержимое, находит расписание, но внимание упорно ускальзывает, подпитываемое хлынувшими подозрениями. Чутье говорит громче логики. Зачем Вещи лазать в её школьном рюкзаке? Он спит либо на кровати, либо в её сумке под вязаной салфеткой Мортиши. Уэнсдей приглядывается к железному замку, сверяя отпечатки; она ещё в двенадцать лет выучила расположение линий на подушечках каждого члена семьи, на случай, если придётся подставить кого-то из них и забрать полицейскую награду за их поимку себе.       Она не успевает всмотреться — глухой стук по дощатому полу вынуждает вздрогнуть и резко обернуться назад. Звук раздается со стороны её кровати; Уэнсдей немедленно подходит ближе, на всякий случай прихватив с собой ножницы с подставки для карандашей на столе. Кто бы ни забрался в их с Инид комнату, он не был Вещью — тот перестал пугать её прятками с тех пор, как ей исполнилось три и пугать научилась (и достигла совершенства в этом искусстве) уже она сама. И этот кто-то — шутник, животное или грабитель — был не очень умным, поскольку начинать второй семестр с ножницами в глазнице — выбор, надо отдать должное, смелый, но недальновидный.       Уэнсдей останавливается напротив постели. Примята, тогда как она оставляла её безукоризненно заправленной. Плохое предчувствие, почти то же, что она испытывала на протяжении всего пути до Джерико. Она осторожно пригибается, встаёт на колени, затем на четвереньки. Да, под кроватью очевидно есть движение — она видит слабое копошение тени и слышит шорох одежд. Она сжимает ножницы крепче и, вдохнув, заглядывает под незаправленный край пледа.       Чертовски знакомая янтарная зелень глаз устремляется на неё, как два прожектора. Уэнсдей в шоке распахивает глаза.       — Ты быстро меня нашла, мама! Как всегда! — вытирая от пыли нос, радуется ребёнок. И улыбается, демонстрируя до ужаса знакомые, её собственные ямочки на щеках.