Пуговка

      Его лицо было похоже на скульптуру мастера, познавшего неудачу. Словно он со всей ненавистью сдавил этот кусок глины и швырнул о стену.       Где-то ещё прорисовывались очертания носа, некогда круглых глаз. Сейчас же на месте губ ссадина, некогда бывшая улыбкой, цвет лица бледно-серый с кляксами фиолетового и красного. И кровь, много крови.       — Ты живой?       Минхо было протянул руку, чтобы за плечо пацанёнка растормошить, но тот только сильнее вжался в кирпичную стену и зыркнул опухшим глазом.       В его волосах блестела ещё не засохшая кровь, из рассечённой брови она текла тонкой струёй, и никакой пластырь тут не помощник.       — Они ушли. Вставай.       Минхо сунул ладонь, сухую и мозолистую, перепачканную машинным маслом, прямо парню под нос. Парнишка всё продолжал смотреть. Без движения, с опаской и страхом. Будто бы эта рука так и намеревалась ударить его наотмашь. Минхо сжал пальцы и, так и не коснувшись ребёнка, убрал руку в карман.       Верхние уши мальчишки были прижаты к макушке, порваны в паре мест. На правом отсутствовал здоровенный кусок. Судя по срезу — был отрезан чем-то очень острым и тут же прижжён. Вероятнее всего это был не нож. Минхо нахмурился, оглядел срез ещё раз и кивнул сам себе. Скорее всего лазер, но не самый лучший. Возможно — самодельный.       Короткие шорты едва прикрывали бледные, ополосованные лезвиями бёдра. Пушок на них едва начал прорастать и редкими бледными кустиками тянулся от коленей вверх. Острые локти и тонкие предплечья украшали ожоги — ровные, круглые, диаметром не больше сигаретного фильтра. Минхо присел на корточки в метре от парнишки и достал из кармана бомбера измусоленный кусок ткани. Минхо использовал его, чтобы прикрывать нос и рот от смога, застилающего район каждый четверг и воскресенье с пяти до девяти утра. Он протянул тряпку парню.       — У тебя кровь, — сказал он и указал кивком на лоб. — Тебя бы подлатать, парень, не то подохнешь. Кредиты есть?       Парнишка издал звук, похожий то ли на смешок, то ли на хрип и откинулся затылком на стену. Его острый подбородок взметнулся вверх, кадык резанул по тонкой коже, а рот чуть приоткрылся, открывая перепачканные в крови маленькие зубки. Один клык отсутствовал полностью, второй был то ли спилен, то ли сломан наполовину. Что с ним вообще творили? И сколько времени?       — Понятно, — Минхо кивнул. Его верхние уши дёрнулись, навострившись. Маленькие колечки пирсинга зазвенели, ударяясь друг о друга. — Комендантский час вот-вот наступит, надо бы валить. Если хочешь со мной — придётся встать. На себе я тебя не потащу. Хочешь в приёмник — оставайся.       Минхо поднялся на ноги. Его верхние уши как серые пушистые локаторы дрожали, вычисляя с какой из сторон слышатся сирены каров фараонов. Глаза в полумраке сверкнули, замечая перемену в лице ребёнка. За эти пять минут знакомства Минхо впервые увидел в пацанёнке решимость. Видимо, приёмник его напугал, и Минхо понимал почему. Возвращаться в этот притон он и сам бы не захотел ни под каким предлогом. Лучше уж реально сдохнуть у стены и быть съеденным крысами.       Парнишка упёрся ободранными ладонями в стену и попытался подняться. Ноги его не держали, но сила воли, которая едва заметной искрой дрожала в его глазах, не позволяла парнишке сдаться. Минхо не смотрел на него напрямую, только краем глаза изучал непосильные движения и попытки сделать шаги. Сирены приближались, в небе заплясали огни дронов, рыскающих по свалке в поисках нарушителей. Раздался грохот и хрип. Минхо повернулся к парнишке, что уже ничком лежал на земле, явно без сознания. Накрапывающий дождь мочил его спину в тонкой футболке и, по-видимому, белёсую макушку. Минхо выдохнул. Ни кредитов у него, ни сил идти самостоятельно, ну что за безнадёга. Минхо взял с себя слово, что потом заставит этого пацана постирать хотя бы его куртку от его же крови.

***

      — И ты решил, что притащить к нам ещё один голодный гибридный рот — это отличная идея?       В Джисона полетел гаечный ключ и тут же следом пластиковая бутылка из-под машинного масла. От второй он не увернулся и, недовольно потирая перепачканный лоб, недобро смотрел на Минхо. Рядом с Джисоном, копаясь в движке электроскутера, сидел Чанбин и улыбался краешком губ.       — Ты чего ржёшь, — Джисон пихнул Чанбина в плечо, оставив на белой лямке майки размашистый маслянистый след. — Ты разве не согласен со мной? Чё этот хиляк может? Он же мелкий, вон, даже тебе по колено.       — Ща как дам, — замахнулся на него Чанбин разводным ключом. Его чёрные уши угрожающе прижались к макушке, а зрачки расширились. Джисон испугался только для вида и принялся под собственный смех вымаливать прощение. Минхо вернулся к созиданию аккумулятора и покосился на кучу сваленных в углу мастерской одеял и матрасов из темперлона. На них кулем лежало одеяло, едва заметно поднимающееся и опускающееся от тяжёлого, глубокого дыхания. Парнишка спал уже восемнадцать часов к ряду, до ушей накаченный обезболивающим и антибиотиками. Рядом с импровизированным лежбищем ютились аптечка, содержимым которой можно разве что пытать, а никак не лечить; таз с окровавленной водой и мокрые ошмётки старой одежды.       Из-под одеяла вынырнула маленькая ножка с тёмными, грубыми подушечками на ступне. Пальчики поджались, куль дёрнулся, и мальчишка с хрипом подскочил на месте. Чанбин и Джисон, прекратив перепалку, оглянулись на проснувшегося найдёныша, Минхо же продолжил копаться в аккумуляторе.       — Живой? — Чанбин поднялся с грязного пола мастерской и двинулся к ребёнку. Тот резко отпрыгнул в сторону и забился в самый угол, распахнув в ужасе один глаз. Чанбин резко остановился и раскрыл ладонь. — Воу, тихо, парень. Я свой, не обижу.       — Ключ оставь, дурила, — так и не поворачиваясь, сказал Минхо и цыкнул от удара тока, прилетевшего ему в палец. Чанбин ударил плотным тонким хвостом по воздуху и скрестил руки на мощной груди.       — Говорить можешь? — продолжил Чанбин и опустил ключ под ноги. Он массивным ботинком пнул по ключу и тот со скрежетом и звоном откатился обратно к элетроскутеру. Мальчишка задрожал, поджав уши и обмызганный светлый хвост. Его взгляд метнулся к Минхо, что сидел к нему спиной и что-то внимательно изучал над столом под тусклым светом настольной лампы.       — Хён, — продолжил Чанбин чуть поворачиваясь себе за спину. — Мне кажется, он с тобой поговорить хочет.       — Я занят, — отрезал Минхо. — Отведите его в душ, шмотки какие-нибудь найдите… Да чтоб тебя!       Минхо выругался и запихнул палец в рот. Уши прижались к голове, подшёрсток на затылке встал дыбом. — Дурацкая железка. Джисон, ты, блин, где эту хрень достал?       Джисон что-то промычал и, навострив рыжие уши, наклонился в бок. Его лицо по-глупому вытянулось: он делал так, когда хотел скрыть какую-то правду и не получить пинок под хвост.       — Только не говори, что выклянчил это старьё у Джинни из Крейсера?       — Хорошо, не скажу.       — Блин, Джисон.       Минхо застонал и поднялся из-за стола. Джисон схватился за подкатившийся ключ и принял оборонительную позицию. Получать пинок под хвост от хёна всегда было неприятно.       — Да чего ты, хён. Он задаром отдавал, ну я и взял.       — Да эта хрень поджарит меня раньше, чем ты сообразишь, где педаль тормоза у этого скутера.       Чанбин скучающе наблюдал за перебранкой друзей и, скрестив руки на груди, медленными шагами подходил к парнишке. Тот продолжал сидеть в углу, прикрытый краем старого одеяла, и наблюдать за тремя незнакомцами.       — Встать можешь? — спросил Чанбин, остановившись в паре метров от парнишки. — Помыться не хочешь? Ты весь в засохшей крови.       Для убедительности он кивнул, одаривая мальчишку взглядом с ног до головы, и упёр руки в бока.       — Хён тебя как мог протёр, чтобы раны нормально обработать, но воняешь ты — просто кошмар. Тут только клопов не хватало. Джисона нам и так за глаза…       Мальчишка не прекращал смотреть то на Чанбина, то на Минхо, что отчитывал Джисона и гонялся за ним вокруг электроскутера, намереваясь схватить того за хвост и как следует отдёргать. Заплывший глаз был закрыт пластом старого бинта и криво прилеплен к лицу строительным скотчем, руки украшали похожие бинты, которые пахли резко, какими-то лекарствами. Обезболивающее начинало сходить на нет, и теперь каждое лишнее движение посылало глухие искры боли по всему телу мальчишки.       — Эй, мелкий, — вскрикнул Минхо, держа в подмышке голову Джисона и оттягивая тому уши. — Да, к тебе обращаюсь. — Мальчишка чуть наклонился в бок, чтобы за широким Чанбином увидеть Минхо. — Мы тут тебя не держим, — продолжил он и резко разжал руку. Джисон упал на пол мастерской с глухим «ауч» и принялся потирать ушибленный зад и уши. — Можешь уйти сейчас, можешь — завтра, как очухаешься…       Минхо медленной, размеренной походкой приблизился к Чанбину и встал рядом. На его фоне Минхо выглядел изящнее и моложе, но в глазах, под тусклым жёлтым верхним светом, плескался большой жизненный опыт и мудрость, присущая взрослым, познавшим все беды существования. Мальчишка ничего не ответил. Он, превозмогая бьющую его внутренности и мысли боль, поднялся, прикрывая худое, нагое тело краем одеяла. На его шее на старой, засаленной от долгих лет ношения нитке, висела побрякушка. Взгляд Минхо скользнул к розовым соскам мальчишки, выглядывающим из-за одеяла, а потом и к этой штуке. Минхо не решился снять его, думая, что это может оказаться единственной важной вещью для мальчишки.       — Эт чего такое, пуговица? — спросил подошедший к друзьям Джисон. Мальчишка инстинктивно зажал побрякушку в ладошке и насупился. — Ну и ладно, не показывай. Больно надо.       — Отстань от него, — шикнул Чанбин и ткнул Джисона в бок. — Не скажешь своё имя, мелкий? Я вот Чанбин. Это, — он ещё раз ткнул Джисона локтем, но тот вовремя успел прикрыть бок, — Джисон. Чудной слегка, но жить можно. А Минхо ты знаешь. Он тебя сюда притащил.       Парнишка посмотрел на всех троих поочередно: на Чанбина, невысокого, но крупного со смолянисто-чёрными ушами и замызганной машинным маслом майке; на Джисона — рыжего, улыбчивого и неугомонного, что даже стоя на месте успевал быть везде и сразу. И на Минхо — молчаливого, с пристальным, понимающим взглядом. Он поджал губы и опустил голову, глядя себе под ноги.       — Скромняга какой, — вклинился Джисон, чуть ступая вперёд. — Раз не хочешь говорить, будешь Пуговкой, пока ты с нами.       Чанбин ухмыльнулся уголком губ, когда мальчишка резко поднял голову.       — А что, — сказал он, поведя плечом, — похож.       Минхо пошлёпал губами, искусанными от дум и нервов. Мальчишка наблюдал за поведением Минхо со всей внимательностью, доступной ему на тот момент. Казалось, Минхо оценивает совместимость — мальчишки и этого глупого прозвища. Вместо ответа, Минхо кивнул и двинулся в сторону выхода: к большим двустворчатым дверям, рыжим от времени и непогоды.       — Много воды не трать, — крикнул он, остановившись в дверях, но так и не оборачиваясь. — Или уши надеру… Пуговка.

***

      — Пуговка, не подашь мне пластину от двадцать восьмой?       Топот нарушил тишину мастерской. Минхо, согнувшись над любимым столом, плечом промокнул пот со лба и отложил паяльник в сторону. Над потолком жужжали мухи и мотыльки бились в плафоны, стараясь добраться до света. Минхо заломил шею и издал стон облегчения. Позвонки приятно хрустнули и мышцы потянуло. Ему бы отоспаться сейчас, но время стремительно двигалось к завтра: дню, когда этот дурацкий кар надо сдать заказчику, иначе не видать им кредитов.       В другом конце мастерской раздался лязг металла, короткий визг и шипение. Минхо вздохнул, прикрывая глаза. Опять он, что ли, хвост прищемил? Сколько раз ему говорили быть аккуратнее. Минхо порывался было встать и проверить, как там дела у мелкого, жив ли он вообще и не засыпало ли кроху проводами и гайками, как топот ног вновь разнёсся по помещению. Да, малец всегда справлялся с возложенной на него задачей.       Минхо откинулся на спинку стула и повернулся к подбегающему к нему Пуговке. В маленьких ручках была зажата корпусная пластина старого кара: слишком большая и тяжёлая, как оказалось, но Пуговка, сведя брови на переносице, упорно нёс её, не давая себе послаблений. Его раны на лице почти исчезли, оставив после себя лишь воспоминания в виде розовых шрамов. Минхо невольно засмотрелся. Крупные для такого маленького лица черты: вздёрнутый кнопка-нос, миндалевидные, большие глаза цвета плодородной земли и пара поджатых губ-лепестков. В бледно-медовых волосах зияли проплешины и шрамы, которые уже никогда не исчезнут. Углы локтей и коленей едва ли не пропарывали тонкую кожу, усеянную тёмными крапинками веснушек и родинок. Оборванное верхнее ухо склонялось к макушке: новёхонький пирсинг, ещё не до конца заживший, украшал второе. Минхо улыбнулся едва заметно, вспоминая день, когда Пуговка решился его проколоть.       Пластина бухнула прямо под ноги Минхо: тот едва успел поднять их и не лишиться пальцев. Пуговка испуганно распахнул глаза и приоткрыл рот.       — Извини, хён, — мяукнул он так тихо, что Минхо сам едва расслышал. — Она выпала, я не хотел…       — Нормально всё, — отмахнулся Минхо, вставая. Пуговка стоял перед ним, едва доставая носом ключицы, и смотрел своими невообразимо яркими глазами так виновато, что подшёрсток Минхо на затылке зашевелился. — Сам не ушибся?       Пуговка замотал головой, так и не отрывая взгляда от лица Минхо. Что-то за рёбрами бухнуло так же сильно, как и пластина.       В конце концов Пуговка не ушёл: напротив, упорно желал остаться, практически с самого начала вливаясь в скромный коллектив мастерской. Не желая быть в стороне, отлёживаться, восстанавливаться после тяжёлых ран, он неспеша водил метлой по масленому полу мастерской; пробирался в узкие места помещения и соскребал оттуда пыль. Минхо, в отличие от Чанбина и Джисона, мальчишку не останавливал.       — Хочет есть — пускай работает, — говорил он и получал полный недоумения взгляд Чанбина и одобрения Джисона, когда подтыкал края одеяла спящего Пуговки.       — Он тут не гость, — говорил, наливая в чужую тарелку суп до краёв. — Нахлебников не терпим.       — Если хочет начать нормальную жизнь, то должен повзрослеть, — говорил, снимая со своего верхнего уха пирсинг и опуская его в блюдце со спиртом, к новому катетеру.       А Пуговка будто бы понимал всё с полуслова: иногда хватало только одного взгляда Минхо, как Пуговка тотчас читал его и делал то, что нужно. То, что считал нужным. И Минхо это несколько напрягало.       Сначала совсем немного.       Спустя неделю появления Пуговки в их мастерской, Минхо обрабатывал чужие раны. Пуговка сидел спокойней, уже сам тянул покоцанные конечности навстречу Минхо, открывался весь, позволяя Минхо делать что должно. В дни, когда Минхо был не в духе, но искренне этого не показывал, Пуговка сидел смиреннее обычного: даже не дышал в сторону Минхо. В дни хорошего расположения духа Пуговка позволял себе рассматривать Минхо: сведённые на переносице густые серые брови, поджатые в сосредоточении губы и мозолистые грубые пальцы, что едва касались чужой кожи. Ладони Минхо всегда были очень горячими, как печка. Кожа загоралась под пальцами, даже если нанесённая на рану мазь охлаждала. Пуговка следил почти здоровым глазом за переменами в лице Минхо и запоминал; слушал его голос — и прокручивал перед сном, чтобы спокойно заснуть. А просыпаясь посреди ночи в холодном поту он невольно сжимался клубком и вслушивался в тихое сопение Минхо в паре метров от себя.       — Пацан хочет тебе угодить, — сказал Чанбин спустя месяц после появления Пуговки. Минхо это заявление проигнорировал, отмахнувшись, но после стал находить свои вещи постиранными и выглаженными с особым старанием.       Тогда Минхо стал замечать больше. Ещё больше взглядов, ещё больше угождений.       В одну из вылазок Минхо взял Пуговку с собой, на что Чанбин, вопросительно вскинув бровь, уточнил:       — Ты уверен? Ему не рано?       Возразил сам Пуговка, встав перед Минхо и гордо вздёрнув нос:       — Я справлюсь, — сказал он тогда. Свои первые за всё это время слова.       В тот вечер Пуговка вышагивал рядом с Минхо, сжимая лямки рюкзака за своей спиной. Хоть его походка и была уверенной, а внимательный взгляд осматривал округу на предмет опасностей, его крохотные пальцы, с силой сжимающие водоотталкивающую ткань, выдавали его тревогу с головой. Минхо положил руку на макушку мальчишки, прямо промеж ушей, и взлохматил золотистые волосы.       — До комендантского часа ещё есть время. Бери всё, что посчитаешь полезным, потом разберёмся.       Пуговка, сжав пухлые обветренные губы, резко кивнул и шмыгнул в сторону сваленных в высокую кучу каров. Минхо ещё с минуту сверлил внимательным взглядом спину в старом бомбере Джисона и, прежде чем двинуться в противоположную сторону, сказал:       — Будь недалеко, чтобы я тебя видел, иначе…       — Уши надерёшь, знаю, — с лёгкой улыбкой закончил за него Пуговка и, увидев вздёрнутые в изумлении брови Минхо, вспыхнул и потупил взгляд.       После этого дня Минхо стал замечать всё. Не специально, случайно, ловил на себе нечитаемые и настолько очевидные взгляды, когда мальчишка внимательно наблюдал за тем, как Минхо копается в очередном карбюраторе и объясняет все свои действия. Пуговка следил за движениями ловких пальцев, с жадностью ловил глазами соскальзывающие с чужих губ слова. Он кивал на всякое «понял?», а потом, совершив ошибку, сжимался весь и начинал мелко дрожать, опасаясь, что Минхо его и правда оттаскает за уши.       Но рука Минхо по-прежнему лишь касалась головы промеж ушей и взъерошивала мягкие волосы. И тогда Минхо заметил, что ошибки Пуговки стали намеренными и лишь там, где последствия не несли за собой ничего плохого. Он заметил эту охоту до касаний и заметил, что и сам не может перед ответной охотой касаться устоять.       Минхо наклонился и поднял с пола пластину. В его руках она казалась не такой огромной. Он покосился в угол мастерской где, спутавшись конечностями, спали Джисон и Чанбин. Щека первого залезла на глаз, слюна намочила майку Чанбина в области груди, а рука второго сгребала чужую футболку в кулак. Чанбину явно снилось что-то тревожное, раз он сильнее сгрёб в охапку Джисона и спрятал лицо в его рыжих волосах.       Минхо ещё мгновение смирял взглядом этих двоих и, убедившись, что их сон не нарушен, вернулся к рабочему столу. Он затылком чувствовал, как Пуговка тихими шагами двинулся следом за ним.       — Ты почему не спишь?       Голос Минхо в тишине мастерской звучал звонко, и притихший мальчишка вздрогнул. Он поднял голову с коленей и выпрямился. На его сонном лице мелькали тени мотыльков, продолжающих пробиваться к свету потолочной лампы. Он недвижимо сидел и наблюдал за работой Минхо с полчаса, клевал маленьким носом и едва ли не валился от усталости, но упорности в этой крохе было за края.       Пуговка потёр глаза и с усилием подавил рвущийся наружу зевок. Минхо не мог сдержать улыбки.       — Тебе может понадобиться моя помощь. Я не устал, посижу, — ответил он, и Минхо не мог не отметить глубины его голоса. Ото сна ли, от его возраста ли, но голос Пуговки был ему будто бы не родной: слишком басистый, раскатистый, резко контрастирующий его внешностью и именем. Минхо не часто слышал Пуговку, тот большую часть времени молчал, лишь изредка отвечал, предпочитая, кивать или качать головой. О том, что с ним произошло, он так и не рассказал, но ни Минхо, ни Чанбин с Джисоном не нуждались в этих подробностях; в глубине души они знали что и детали кошмаров им были не нужны. Как и Пуговке — вновь вспоминать всё с ним произошедшее. Несмотря на всю открытость в поступках и действиях, Пуговка оставался неогранённым алмазом, человеком, полным тайн прошлого и загадкой для будущего.       — Я почти закончил, — сказал Минхо, откладывая в сторону паяльник и переплетая пальцы на столешнице. — Не жди меня, иди.       В глазах Пуговки плясали тени сомнения, желание поспать было куда меньше, чем оставлять Минхо в одиночестве. Пуговка посмотрел на клубок из тел в углу мастерской и вздохнул: тяжело, даже с грустью.       — Ладно, — нехотя сказал он и поднялся на ноги. — Не сиди долго.       Минхо кивнул, проводив взглядом спину в тонкой футболке. Желание спать резко передалось и ему. Он широко зевнул, обнажая клыки и высовывая язык. Часть пластины гудела, обрабатывая недавно внесённые в неё данные, за дверьми мастерской стрекотали затворы камер дронов. Сирены, отмеряющие каждый час, завыли на минуту и исчезли, будто никогда их и не было. Минхо потёр лицо, в попытках согнать усталость, и вновь посмотрел в угол мастерской.       На матрасе Минхо, свернувшись маленьким клубком, тихо сопел Пуговка. В его маленьких руках была зажата спальная футболка Минхо, а нос зарыт глубоко в подушке. Минхо не стал прогонять тепло, разлившееся по его его груди от этой развернувшейся перед его глазами картины. Он также решил не сопротивляться накатившей на него дремоте и, поднявшись и отключив все приборы, зашагал к матрасам.       Рокочущее чувство правильности происходящего переполняло Минхо, когда он сначала мягко опустился рядом с Пуговкой, а после прилёг на матрас. Ресницы на веснушчатых веках подрагивали, губы были слегка приоткрыты: Пуговка крепко спал, но, словно инстинктивно почувствовав присутствие Минхо, тут же прижался ближе, пряча лицо в сгибе чужой шеи. Не сдерживая улыбки, Минхо обнял Пуговку и с облегчением выдохнул. Засыпая, Минхо не увидел понимающего взгляда Чанбина, проснувшегося буквально на мгновение и теснее прижимавшего к себе Джисона.       Всё-таки притащить ещё один голодный гибридный рот в мастерскую было самой лучшей идеей Минхо за всю его жизнь.