Люби меня, а не Войну!

Мирабелла не любила Эгмонта и никогда не стеснялась этого признавать. Не любила так, как обычно женщина любит мужчину. Брак их был союзом не сердец и душ, а семей, и положением герцогини она была вполне довольна: слуги были послушны, супруг — тем более, не смея даже думать об измене — то ли из малодушия, то ли из северного воспитания, быстро обучающего держать плоть в строгости. Эгмонт не особенно нравился ей как мужчина, супруг же столь очевидно даже не видел в ней женщины, пока они не оставались одни в опочивальне. Да и тогда близость меж ними больше походила на ритуал, вроде молебна — механическое, затяжное действие, несущее облегчение разуму и телу фактом того, что наконец-то закончилось. Даже в самый первый раз не было ни неловкости, ни трепета: Эгмонт, всё ещё потерянный, неприкаянный, действовал скорее из долга, чем из иных побуждений, а она, получившая в отчем доме даже слишком хорошее для супруги Повелителя Скал воспитание, уже знала, что от неё требуется, не особенно надеясь на что-либо… приятное. Лишь бы боль была не слишком сильной и долгой. Окделл посмотрел на свою супругу в сорочке и со вздохом разоблачился. Глаза у него были чуть ли не плачущие, вздохи — тяжкими, и жилка на виске болезненно пульсировала, так что около получаса ушло на то, чтобы возбудить его. Сначала он пытался сам, своей рукой, затем с помощью супруги дело пошло быстрее, но и так полной крепости добиться не удалось — слишком много тоски и вина. Тайком всунутая матушкой в сундук с приданым мазь не подвела: лоно было влажным и чуть покалывало от легкого онемения. Мирабелла, в последний раз проведя от основания к головке, сама направила его внутрь, пока супруг нависал над ней на локтях. Пара коротких тычков, примериваясь, смутно-приятное ощущение, слишком короткое, чтобы признавать его таковым, несколько секунд концентрированного давления — и всё. Мирабелла чуть согнула колени, скользя по кровати ниже, давая проникнуть органу глубже. Эгмонт снова горестно вздохнул, начиная раскачиваться. Боль была, но совсем небольшая, меньше привычной, как от того же корсета. Это и походило на ощущения от корсета: сдавливающее растяжение, чуть саднящее и горячее и не дающее толком вдохнуть — только внизу и в глубине тела, а не снаружи. Собственная сорочка сбилась под поясницей неприятным комом, Эгмонта — застревала между телами, не давая разглядеть, что же там происходит. Толчки были глубокими, но мерными, и покалывание от лепестков лона постепенно проникало внутрь, смазывая все ощущения, а потому всё было терпимым. Даже то, что клинок мужа несколько раз выскальзывал и ей приходилось заново его вставлять, не особенно злило: день был долгий, и на злость сил уже не оставалось. Неожиданностью стал лишь тот миг, когда семя оказалось внутри — момент яркий настолько, что отступили даже дрёма со скукой. Внутри стало жарко, так жарко, как бывает только когда кончики озябших пальцев оказываются у самого огня. Натяжение стало чуточку сильнее, но быстро смягчилось от влаги. Эгмонт утомлённо выдохнул, отпуская её, и Мирабелла нахмурилась — внутри было… слишком пусто. Слишком свободно, так, что даже пришлось приложить ладонь, чтобы не дать всему семени вытечь, пока лоно не сомкнулось плотнее. При взгляде на кровать она нахмурилась ещё сильнее. Кровь была, но мало — вряд ли кто стал бы сомневаться в её целомудрии, но лишних слухов и проблем не хотелось. Пришлось размазывать. Эгмонт, хоть и покосился смущённо, но не мешал, и даже позволил стащить и сменить простынь, после этого тут же уснув. Мирабелла оправила сорочку, переплела косу, аккуратно свернула простынь так, чтобы пятно было на вершине свёртка и вышла из опочивальни. Передав слугам простынь, прошла в свою комнату и заснула, едва голова коснулась подушки — день действительно был долгим. Недомогание она почувствовала уже на третий день, как раз тогда, когда простынь снимали с ворот, и замковой лекарь, осмотрев её, поздравил с успешным зачатием. Эгмонт снова вздохнул, Мирабелла кивнула, и почти год они спокойно жили каждый в своих покоях, пока после восстановления от родов не настала пора возлечь вместе снова. Так случалось четыре раза, пока после рождения третьей дочери они с Эгмонтом… точнее, сама Мирабелла не решила, что их общий долг перед родом исполнен, и можно сосредоточиться не только на деторождении, но и на воспитании отпрысков. А затем появилась эта тварь.

***

На своего четвероюродного кузена Мирабелла предпочитала не смотреть. Во-первых, не на что, что бы там ни слагали менестрели о вороных кудрях и глазах-сапфирах. Мужчина как мужчина, разве что чуть смазливей, но в этом Мирабелла видела лишь проблему — от мужчины, привлекательного, как женщина, отгонять приходится не только дам, но и других мужчин. Во-вторых, желание придушить проклятую тварь можно было сдерживать. Оно становилось если не терпимым, то обуздаемым, хотя пару раз Мирабелла всё же тянула ладони к шее, особенно когда те оказались слишком близко, после того, как Рокэ поднял её на руки. Остановило лишь изумление: Эгмонт шёл сзади, слишком шумно дыша, сверля взглядами спины. Неужели… ревновал? Мирабелла, не сдержавшись, фыркнула. Вздор. Её Эгмонт, никогда не любивший, бывший больше союзником и товарищем, чем мужем, ревновать попросту не мог. Разве что… Мирабелла нахмурилась, смотря на то, как на лице Алвы, наблюдавшим за тем, как Окделл их обогнал, возникает каверзная улыбка. Герцогиня поджала губы, про себя делая заметку устроить дрожащему супругу допрос и уточнить, где можно найти яд, что даже кэналлийца свалит. Её Эгмонт ревновать не мог. Для ревности нужно хоть немного если не любить, то желать.

***

Рука ныла месяц, и половину перчатки еле удавалось снять на ночь из-за отёка. Сначала она хотела дать Эгмонту, признавшегомуся постыдно быстро в греховной связи с мужчиной, ещё и с Алвой, пощёчину, разбить лицо в кровь, сломав нос, но… Это было недопустимо. О Доме Скал уже и так ходили не очень хорошие слухи из-за открытого недовольства Эгмонта Олларами, а уж увидь кто разбитое лицо главы Дома… Собрав в кулак всю злость, она ударила в тело. В туловище, куда-то под рёбра. Хрустнуло, больно, до слёз, Эгмонт охнул, скорее удивлённо, чем зло, наконец-то, впервые за весь разговор подняв на неё взгляд, но Мирабелла этого даже не заметила, мечась кругами по комнате, сотрясая кистью и шипя: — Из всех существ, населяющих Кэртиану, из всех людей, мужчин и женщин, ты выбрал для сношения именно Рокэ Алву! Её тошнило от одного этого имени. В доме Карлион, по крайней мере, пока она в нём была, только разговора было, что об Алва. Алва то, Алва сё! Карлионы одновременно и гордились своим родством с ними, хоть и весьма условно, и страстно ненавидели, жутчайше завидуя, но не желая признавать последнее. Алва-Алва-Алва! Мирабелла разорвала все связи с семьёй, заведя собственную, лишь бы не слышать это ненавистное слово, и снова, снова оно портит ей жизнь! Эгмонт робко стоял в углу, прижимая руки к месту удара, смотря виновато и потерянно. Впервые в жизни Мирабелла захотела убить кого-то, кроме врагов Талигойи и Алва. Эгмонт, жалкий в своей покорности, сейчас был ей ненавистен. Она всегда знала, что её супруг был силён лишь в войне, будучи слишком слабым для мира — им бы даже слуги помыкали, не говоря о семье. И зная об этом, она сразу сказала, что измен терпеть не будет и попросту убьёт любую, с кем Эгмонт поведётся — только бастардов для ухудшения славы рода не хватало! Эгмонт обещал, что проблем с нежелательными наследниками не будет. Отчасти слово он сдержал, потому что при всех своих неимоверных талантах Рокэ Алва, очевидно, не мог от него понести. Впрочем, с этой твари сталось бы, из чистой вредности характера, нарушить все законы Создателя и… Мирабелла мотнула головой. Что за вздор, что за бред… – Убирайся. Видеть тебя не желаю. Знакомый скорбный выдох и тихие хромающие шаги были ей ответом. Мирабелла скрипнула зубами, оседая на пол, баюкая руку. Слабак. Слюнтяй. Сволочь! Нет бы, хоть раз, повести себя как мужчина, ответить, наорать, стукнуть, а он! Повелитель Скал, Разрубленный Змей его загрызи! Только и может, что терпеть, позволяя вытирать о себя ноги, не понимая, как своей слабостью подставляет других! Что ж, если он не будет сильным, ей придётся быть таковой за двоих. А женщине силу не простят ни за что.

***

Весть о гибели супруга Мирабелла приняла даже с облегчением. Не будет больше бессонных ночей в размышлении, как же устранить дурную связь и не позволить узнать о ней кому-то ещё. Не будет грызущей нутро обиды от того, что мужа, единственного хоть как-то близкого человека, приходится делить не только со службой, но и с мужчиной, которого ненавидишь всей душой. Не будет страха позора, унижения и насмешек — не только над ней, но и над детьми, о которых Эгмонт почти забыл в своём пагубном увлечении. Эгмонт Окделл умер и теперь принадлежит лишь Создателю. По крайней мере, она так думала, пока его тело не прибыло в замок. Вместе с душой и Рокэ Алвой. Нет, всё изменилось ещё раньше, когда накануне она проснулась от взгляда. Строгого, тяжкого без меры, пугающего до остановки сердца. Она вскочила, оглядываясь, пока взгляд сам собой не замер на фигуре, подходящей всё ближе. — Ричард?! — протянула с дрожью и тут же поджала губы. Это Ричардом не было. Уже нет. Не-Ричард подошёл ближе и присел на кровать. Накрыл своей крупной, но всё ещё детской ладонью дрожащую руку, произнося: — Крепитесь, матушка. Дальше будет лишь сложнее. Он смотрел на неё, даже не мигая, и начал рассказывать. Без утайки и попыток смягчить, рассказал всё: судьбу этого мира и собственную природу. — Ричард… — прошептала она, чувствуя, как с каждым его словом седеют волосы и слезы ручьями обжигают щёки. — Зачем ты говоришь мне это? Он рвано, невпопад, моргнул, склоняя голову к одному плечу — тело перешло ему быстро, но управлять им, быть человеком в полной мере он не мог и не умел. — Не знаю. Просто вы не боитесь меня. Вообще. Словно вы никогда и не жили. А ещё, вы, матушка, — самый стойкий человек из мне известных. И когда вы меня прогоните, то будете знать, как защитить себя и семью. Уголок губ дернулся, он то ли хотел заплакать, то ли горько улыбнуться, да не успел: Мирабелла обхватила его, прижимая к себе, крепко-крепко. — Мне всё равно. Всё равно, кто ты, Четвертый, — ангел, демон, хоть тварь закатная! Мне всё равно, что будет с этим миром, но ты — мой сын! И это не изменится. Не сразу, но всё же он обнял её в ответ, едва не заставив сердце остановиться от неожиданности. Её тело противостояло, её разум противился этому во всех смыслах противоестественному процессу, но… Душа уже приняла решение. Ричард, кем бы он ныне ни был — её сын. А своё Мирабелла никому не собиралась отдавать.

***

— Далеко собрался, муж мой? Эгмонт с испугом оглянулся, смотря на неё, словно это она, а не он, выбрался из родового склепа на четвёртую ночь. Мирабелла, скрестив руки на груди, не глядя уточнила: — Опять к своему Рокэ? Хоть бы детей навестил, тварь. Тот вздохнул. Мирабелла сжала зубы. Вот говорят, горбатого могила исправит, но вечный трагизм Эгмонта даже саркофаг не забрал. — Мира, ты не понимаешь… — начал он, распрямляя плечи. Видимо, готовился к очередной прочувствованной речи, вроде тех, что распевал соловьём перед Людьми Чести или солдатами, вдохновляя на бой. Только она — не собутыльник, не подельник и не солдат. Она — его жена. — Я — не понимаю? — Намеренно стуча каблуками, она сделала пару шагов к мужу, тесня его к стене. — Нет, мой дрожащий супруг, из нас двоих глупцом являешься лишь ты. — Она ткнула ему пальцем в грудь. — Я — не понимаю?! Я прекрасно понимаю и знаю, что здесь творится, Эгмонт! Ты умер четыре дня назад, проиграл собственному любовнику, и даже после этого всё равно бежишь к нему по первому зову, как собачонка! — Он — мой Повелитель! — всё же сказал он, повысив голос, но было поздно: Мирабелла лишь улыбнулась шире, нависая над ним: — Они все — Повелители! Включая твоего собственного сына! Ты знаешь, что он вчера сделал? Одним лишь взглядом убил бретёра, что хотел снасильничать мою горничную! Взглядом, Эгмонт! Это было их право, право победителей, грабить вволю. И те, кто пришёл за телом Эгмонта, как шакалы — за добычей, собирались взять своё, удерживаемые лишь присутствием Маршала. Но не смогли. Без крови, правда, не обошлось, потому что ещё один из подлецов оказался настолько нагл, что попытался изнасиловать её саму. Зря. Очень зря: Мирабелле как раз нужно было хоть как-то выплеснуть страх, боль и гнев последних не то что дней — месяцев! Создатель видит, это любого могло свести с ума, если не больше. Ричард назвал её сильной. Но лишь когда чужая рука под грубый смех потащила её за собой, когда она, брошенная на кровать, перехватила чужую руку, собравшуюся задрать её юбку. Грабеж только начался, а потому вещей в комнате было много. Даже удивительно, сколько крови может возникнуть из-за одной разбитой о пустую голову вазы! Ричард появился как раз тогда, когда Мирабелла уже думала, как поступить с потерявшим сознанием после избиения грабителем. Точнее, она размышляла, чем того добить — герцогиня не имела исконно дворцовой привычки носить при себе оружие, а развешанное на стенах было слишком тяжелым. Сын, оглядев побоище, подошёл ближе. Одобрительно кивнул, заметив, что она почти невредима, и коснулся головы тут же застонавшего мужчины. Стон быстро обернулся криком, когда тот очень быстро начал в муках умирать. Мирабелла ни разу не моргнула, со сладким страхом наблюдая за этим. И чем тише становился крик, сменяясь хрипом, тем спокойнее становилось у неё на сердце, точно вместе с чужой мукой таяла её собственная. — Легче? — уточнил бесцветно Ричард. Она кивнула, выпрямляясь и начиная приводить себя в порядок. Сын с любопытством смотрел на это, больше себе, чем ей, говоря: — Даже жаль, что мы не можем занимать женские тела. Из вас вышла бы великолепная я, матушка. — Поверю на слово, — кивнула Мирабелла, после чего, прищурившись, наклонилась, забирая у тела кинжал из ножен. Врагов в замке оставалось ещё много, но она лучше умрёт в бою, чем позволит кому-либо навредить её людям и семье. Ричард посмотрел на оружие, а после аккуратно коснулся кисти матери. Рука мгновенно выронила кинжал, затряслась. Дрожь исконного ужаса передалась и ей, но почти мгновенно стихла — сын не собирался ей вредить. — Это вам не понадобится. Пока я здесь, я единственный, кто может навредить обитателям. Так оно и было. Люди бежали. Бежали, от ужаса забывая про добычу и себя. Бежали, боясь обернуться настолько, что многие ломали на ходу руки и ноги, не вписываясь в повороты и спотыкаясь, хотя за их спинами были не враги, даже не великий Первый Маршал, а всего лишь вдова в разорванном траурном наряде, держащая за руку сына и дочерей — за спиной. — Они вернутся. — Да. Но к тому времени мы успеем выбрать и собрать оброк, чтобы не привлекать излишнего внимания, — заверил её Ричард. — Мне ещё рано начинать свой ход. Мирабелла кивнула и повела его и дочерей в замок. Надор потерял своего герцога, но обрёл куда больше. Лучшую защиту из возможных.

***

Однако Мирабелле этого было мало. Нет, не так: она не собиралась спускать Эгмонту всё с рук. Пусть у Ричарда были на него свои планы, пусть дочери поняли то, что брат им объяснил, пусть феод уже был готов принять нового герцога — она не собиралась забывать. И уж тем более прощать. Ни одного из них. Никто не мог её понять, жену, преданную супругом ещё раз, прямо после смерти: когда, отойдя к окну, чтобы взять чистую воду, чтобы продолжить омовение тела, она увидела, как Эгмонт целует Рокэ… Наверное, именно это и стало той малостью, что сломала её окончательно. И сейчас она встретила его не для того, чтобы спросить его, за что он так с ней поступил, а чтобы сделать больно, отомстить им обоим. Эгмонт всегда был слабее её. Не физически, но сейчас это было неважно, — он никогда не мог ей перечить всерьёз, лишь исподтишка. Вот и сейчас только он только хлопал глазами, когда она, дотащив до спальни, опрокинула его на кровать и начала разоблачать. Попытался неуверенно что-то сказать, помешать, но она лишь рыкнула сквозь зубы, сдёргивая бельё до колен, и он затих окончательно. Страх дал ей то, что не могли дать годы крепкого союза и покорность: в кои-то веки ей не пришлось долго полировать фаллос супруга руками, чтобы сделать его стойким. Сейчас он воплощал Скалы: твёрдый, незыблемый, с влажно поблескивающей тёмно-багровой головкой. При взгляде на него Мирабелла впервые за свой брак, да и за свою жизнь, испытала то, что можно было назвать похотью: жажду, даже голод до близости, до прикосновений, до того, чтобы стать с кем-то единым целым. Наощупь ослабив шнуровку, Мирабелла сняла с себя платье вместе с сорочкой. Сняла с себя чулки и бельё и последним, с особой злостью, сдернула чепец, рассыпая по плечам светло-рыжие волосы. От прохлады по коже побежали мурашки. Сквозняк, лизнув по-девичьи упругую грудь, заострил соски, превратив их в тёмные упрямо торчащие гранатовые зёрна. Мирабелла чувствовала, что сняв одежду, впервые в жизни она обнажила не только тело, но и душу — всё ощущалось теперь так остро, так ярко! Так по-настоящему. Перекинув ногу через бёдра супруга, Мирабелла по-звериному склонила голову, улыбаясь ему — широко и зло, во все зубы. Эгмонт хотел было высвободиться, но она лишь цыкнула, привычно хватая член рукой и дёргая на себя. И лишь когда мужчина замер, она, наслаждаясь целым сонмом эмоций в его глазах — неверием, испугом, опаской, — медленно, пядь за пядью, насадилась на член, заполняя себя. Повела бёдрами по кругу, раз, другой, пока очередной угол не отозвался чуть большим теплом и сладостью внутри. Упёрла ладони в грудь, прижимая Эгмонта к кровати, используя его как опору, поднялась, пока края головки не начали щекотать кайму лона, и начала резко скакать. Кажется, она теперь понимала, почему люди грешат, поддаваясь демонам, — ради этого. Всё, всё ради этого сладкого, жаркого, летучего, искрами ломающего кости, топящего жилы лавой, приятно поджигающего кожу изнутри чувства. Ты поэтому предал её, Эгмонт? Поэтому ты снова предаёшь, уже Рокэ, сношаясь со своей женой, совокупляясь бесстыдно и жадно, слово зверь в течке? Она точно знала, что доставляет ей удовольствие: не тело мужчины под ней, не его клинок в ней, нет. Власть, что она имела над ним, той, что не было, даже когда он был жив, о которой она не подозревала, пока Эгмонт оказался под чужим влиянием. Сила, та самая сила, из-за которой он не смог ей отказать. И осознание того, что сейчас он принадлежит только ей. Что его он тоже предал, оказавшись слишком слабым, чтобы спорить с женщиной и желанием. Рывки становились всё резче и чаще, всё быстрее, но Мирабелле этого уже было мало: взрыкнув, она схватила Эгмонта за руку, укладывая его ладонь на свою ноющую грудь, стискивая поверх. Прикосновение вышло острым, даже яростным, но и этого было недостаточно, и она начала сжимать его руку в такт толчкам. А потом… потом возник ветер, взревел, поднимая волосы, и Мирабелла блаженно захохотала, резко поворачиваясь. В дверях стоял Война, и порывы воздуха становились тем крепче, чем дольше он следил за их буйством. – С-сстерва! — восхищённо и гневно прошипел он, и Мирабелла рассмеялась ещё громче, видя в синих глазах негасимый агарисский боевой огонь. Войну не убить. Её не остановить слезами и мольбами, и одной женщине точно не победить. Единственное, перед чем Война бессильна, — любовь. Любовь к миру, к людям в нём, любовь к ближнему и всему живому. Или хотя бы её подобие — страсть. Когда она почувствовала его руки, его дыхание на себе в первый раз, то просто вслепую взмахнула локтём. Вспышка боли совпала с особенно приятным толчком, хрустом и бранью. Резко обернувшись через плечо, Мирабелла расхохоталась — опрокинутый Рокэ скалился, и половина лица была залита кровью из разбитого носа. Но не прошло и секунды, как хрящ встал на место, а кровь исчезла, точно её и не было. В следующий раз он действовал коварнее: рука устремилась вниз, в пах, и прежде чем Мирабелла успела возмутиться и снова ударить, пальцы оказались внутри, потирая крохотную горошинку спереди, быстро-быстро надавливая. Воздух вспыхнул в легких. Мирабелла вздрогнула, застонала под довольный хмык, выгибаясь в спине, поддаваясь пальцам. Незнакомая рука опалила холодом колец свободную грудь, сжимая и оттягивая сосок, пока на плечи не начали коротко нападать губы и смольно-черные локоны, щекоча. А затем, когда она снова приподнялась, уже на дрожащих от близости разрядки бёдрах внезапно оказались руки, резко, ломая ритм, надрывая горло торжествующим воем, насаживая сразу на два клинка.

***

— Вы там закончили? — послышалось из-за двери. Мирабелла хмыкнула, ударила по пальцам Эгмонта, нервно дёргавшего одежду, и ласково произнесла: — Входи, Ричард. — Мира! — пискнул муж. — Он же ребёнок! В каком виде он тебя увидит! Мирабелла лениво оглядела себя. В руках — бокал, из одежды на ней — лишь чёрно-синий плащ Алвы, и то, накинутый сверху — ей всё ещё было слишком жарко. Самым одетым из них был Эгмонт, которого так толком и не раздели ни в первый раз, ни во второй, ни в третий. Хотя, в третьем, в котором Рокэ и Мирабелла продолжали выяснять главенство (и она проверяла, можно ли всё-таки его придушить, хотя бы ненадолго), он почти и не участвовал, выжатый досуха. — Эгмонт, не будь дурнем — этот ребёнок видел и не такое. Расхристанный Рокэ в кресле напротив согласно хмыкнул. — Вот уж точно… Что ему какая-то обнажённая женщина, когда он видел женщин с начисто снятой кожей? Его самого примером целомудрия и в обычном облике назвать было нельзя, а уж сейчас… Разморённый Война был пьян чужим пылом, бледные щёки украсил румянец, а кожу — отметины, мало чем отличные от боевых синяков, царапин и оттисков зубов. Мирабелла оказалась права: Четвёртому плевать было на то, как они выглядят, и оглядел он их исключительно для того, чтобы увериться, что все целы и никто не пострадал. Убедившись, что все живы и не собираются убивать друг друга в ближайшее время, Ричард повернулся к Алве: — Что я говорил по поводу того, чтобы брать чужое? — Четвёртый, тут ещё вопрос, кто кого брал! — рассёк кубком воздух Алва. — Белла Мира… Белла Мира с удовольствием выслушала последующую восторженно-матерную тираду. Нет, кэналлийского, на котором её произносили, она не знала, но смысл отлично угадывался благодаря жестам, интонациям, и тому, как реагировал Эгмонт. — … И вообще, Мирабелла — взрослая умная женщина, способная решать за себя! — Угу. А Эгмонт? — подбросил дров в едва начавший тлеть костёр Четвертый. Мирабелла и Рокэ переглянулись, хищно сузив глаза. — Он — мой муж. — И мой жрец, — Алва в задумчивости откинулся на кресло, делая глоток. — Полагаю, это делает наши права на него равными, согласна? Мирабелла сама сделала пару глотков, после чего кивнула. Половина мужа лучше, чем ничего — с Алвы сталось угнать его на другой конец света подальше от неё, если бы решение не было найдено. — Любопытно… — Ричард моргнул, переводя взгляд с одного на другого. — Ребёнка вы так же делить будете? Несвоевременно потянувшийся к вину Эгмонт поперхнулся. Откашлявшись, хрипло спросил первым: — Какого ребёнка? Все трое тут же повернулись к Мирабелле. Она сделала очередной глоток, из чистого упрямства сдерживаясь от того, чтобы скосить глаза к животу. Семя внутри неё принадлежало им обоим. И было его действительно много, а учитывая плодовитость Карлионов, благодаря которой у отца Рокэ было семеро детей… — ...гипотетический. С вашими бурными отношениями только дело времени, когда он станет реальным, — договорил Ричард. Эгмонт и Рокэ переглянулись, но ни один не рискнул нарушить тишину. Мирабелла скрыла ехидную улыбку за краем кубка. Так им и надо. — В принципе, это даже к лучшему, — задумчиво добавил Ричард. — Результат Излома ещё не решён, и, для стабильности, мы не имеем права прерывать линии. А значит, и Скалы, и Ветер, должны иметь наследников. — Сомневаешься, что можешь оставить его сам? — нахмурился Алва, на что Четвёртый едко ответил: — Благодаря кое-кому, моему телу к Излому даже двадцати не будет, не говоря о том, что у меня будет множество иных дел, помимо плотских утех. Тем более, ни одна женщина не выживет в родах. Предпочитаю делать свою работу без лишних жертв. — Погодите, но ведь Мира… она считается вдовой, — хмуро начал Эгмонт. — Как она объяснит наличие ребёнка? — Тебя это только сейчас взволновало? — лукаво спросила Мирабелла, качнув ногой. — А вот незачем умирать было! Эгмонт снова посмотрел на неё как щенок, и герцогиня решила смилостивиться. Изводить мужа было весело, но ломать его она не собиралась. — Ладно… Это, кстати, самое лёгкое из всего: если родится от тебя, скажу, что во сне ко мне пришёл мой муж. Ты же у нас “святой”, у эсператистов и не такие случаи бывали. — А если от меня? — улыбнулся Рокэ. — А если от тебя, — ласково мурлыкнула Мирабелла. — Скажу, что ты меня снасильничал и потребую от короля твоей казни. Ну, или хотя бы кастрации — наследник у тебя будет, так что в такой малости мне не откажут. Настала очередь Алвы давиться вином. Мирабелла довольно потянулась, придерживая плащ одной рукой. До Излома оставалось семь лет, обещавших быть очень интересными. И счастливыми.